|
|
|
Аполлинер Гийом |
1880-1918 |
БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ |
XPOHOCВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТФОРУМ ХРОНОСАНОВОСТИ ХРОНОСАБИБЛИОТЕКА ХРОНОСАИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИБИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫСТРАНЫ И ГОСУДАРСТВАЭТНОНИМЫРЕЛИГИИ МИРАСТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫМЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯКАРТА САЙТААВТОРЫ ХРОНОСАРодственные проекты:РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙДОКУМЕНТЫ XX ВЕКАИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯПРАВИТЕЛИ МИРАВОЙНА 1812 ГОДАПЕРВАЯ МИРОВАЯСЛАВЯНСТВОЭТНОЦИКЛОПЕДИЯАПСУАРАРУССКОЕ ПОЛЕ |
Аполлинер Гийом
Аполлинер. Портрет работы Пикассо. 1916 год.
Балашов Н.И.Аполлинер и его место во французской поэзииVII. «Каллиграммы». Аполлинер и поэтическая молодежь. Возвещение «эпохи пылающего разума»Второй большой поэтический сборник, изданный Аполлинером при жизни, также имеет драматическую историю. «Каллиграммы. Стихотворения Мира и Войны (1913—1916)» были напечатаны в апреле 1918 года, за полгода до смерти поэта. Аполлинер начал их еще до войны, но с лета 1914 года история пошла убыстренным темпом, наступило время острых переломов в сознании, и Аполлинер отразил всё это, связав в своей книге поэзию и время: он разделил книгу на шесть определяющихся по хронологическому и идейному принципам разделов, подчеркнув таким образом ее характер лирической летописи эпохи. Получилось нечто вроде прохождения кругов ада, однако завершающееся кратким оптимистическим апофеозом в нескольких обращенных к будущему стихотворениях 1917—1918 годов. Такой финал продолжает идею «Вандемьера», «Зоны», некоторых довоенных стихотворений «Каллиграмм» на новом уровне — в сочетании с уроками 1914—1918 годов. [259] Довольно строгое единство, почти «сонатная форма» книги «Каллиграмм» не случайны. Можно в этой связи припомнить письмо поэта к Андре Бийи, написанное в 1918 г. и подчеркивающее созидательный дух книги «Каллиграммы»: «Такова, какова она есть, это — книга военного времени и заключает в себе жизль; если судьба будет благоприятствовать моей поэтической репутации, она больше, чем «Алкоголи», затронет читателей... Что же касается упрека, будто я разрушитель, то я его отвергаю категорически, ибо я никогда не разрушал, но, наоборот, пытался строить — (construire). Классический стих подвергся сокрушительной атаке до меня. Я же так часто им пользовался, так часто, что даже вдохнул новую жизнь в восьмисложник, например. В области искусств я тоже ничего не разрушал, а если делал попытки помочь новым школам, то не в ущерб школам прошлого». Подводя итог, Аполлинер пишет: «Я никогда не поступал как разрушитель, но как строитель» (batisseur) 42. Заглавие книги связано с довольно формалистической затеей. Часть стихотворений набрана в виде «лирических идеограмм» или «каллиграмм», т. е. таким образом, чтобы их текст образовывал рисунок (дом, косые линии дождя, звезда и т. п.). Аполлинер рассматривал «идеограммы» как пробу, обусловленную развитием техники, при которой намечается переход к новым способам воспроизведения текста в кино или фонографе 43. Такие прогнозы частично оправдались: достаточно вспомнить записи поэтических произведений на пластинках и магнитофонной ленте, особые звучащие журналы, киноадаптации стихотворений, порою завоевавшие мировую известность (например ____ 42. См. Apollinaire. Oeuvres podtiques. Paris, 1959, p. 1080. 43. Там же. [260] «Роза и Резеда», по стихотворению Арагона, с участием Барро). Однако «идеограммы» были слабо связаны с требованиями технического прогресса. Такого рода опыты делались до нашей эры эллинистическими поэтами, к ним обращались позже, но они не играли значительной роли в истории поэзии. Аполлинер также написал немного «идеограмм» и постепенно оставил эти опыты. Если в первом разделе «Каллиграмм» их 6 на 16 стихотворений (по объему это очень малая часть: «идеограммы» обычно состоят из нескольких стихов), то в шестом разделе — 1 на 13 стихотворений. «Идеограммы» больше подходили для стихотворения-плаката. Аполлинер использовал такую возможность, например, в написанной в декабре 1914 г. антивоенной «идеограмме» «Заколотая голубка и фонтан». Фонтан здесь символизирует скорбь по друзьям, погибающим на фронте, и фонтан крови, льющейся на войне. Заколотая горлица стала прототипом голубки Пикассо, подхватившего через сорок лет изобразительную идею Аполлинера и создавшего образ, символизирующий мир в глазах современного человечества 44. В «идеограмме» «Так же ловко, как кузнечики», написанной Аполлинером в разгар войны, в феврале 1916 г., смело выделен крупным шрифтом стих о солнечной радости мира: La joie adorable de la paix solaire. В известной связи с экспериментами в живописи стоят встречающиеся главным образом в первом раз-деле «Каллиграмм» опыты передачи одновременности («симультанности») событий параллельными рядами _____ 44. Композиционное сходство с рисунком каллиграммы Аполлинера особенно заметно в плакате Пикассо, посвященном Всемирному конгрессу за всеобщее разоружение и мир (Москва, июль 1962 г.). [261]
Аполлинер в виде папы римского. Шарж Пикассо. [262]
Аполлинер в виде Геракла и французского академика. Шаржи Пикассо. [263] отрывочных стихов, иногда представляющих собой назывные предложения. Такие опыты попадаются в стихотворениях, служивших своего рода проспектами художественных выставок — например, в стихотворении «Окна», написанном для каталога берлинской выставки Робера и Сони Делоне в 1913 г. и в посвященном Марку Шагалу стихотворении «Сквозь Европу». При всем том Аполлинер был намного осмотрительнее, чем Делоне или Шагал, и не шел на субъективистскую деформацию действительности. Под пером Аполлинера «симультанеистические» вещи становились чем-то вроде лирической кинохроники в поэзии. Они родственны стихотворениям-беседам, Стихотворениям-очеркам, в которых поэт старался как можно непосредственнее, эмпирически передать беглые впечатления, разговоры. Подобный эмпиризм тоже представлял опасность и мог повести к своего рода «натурализму» в стихах. Аполлинер в некоторых вещах, таких как стихотворение «В понедельник на улице Кристин», собирая совершенно реальные, правдоподобные, более того, может быть, характерные для парижской улицы, обрывки разговоров, создавал отрывочную хронику, едва не переходившую грань художественного. Но Аполлинер не преступал эту грань. Недаром Поль Элюар включил «Улицу Кристин» в свою радиопередачу «Поэзия заразительна» (1949) как пример того, что поэзия содержится уже в самих вещах. Элюар поручил чтение отдельных строк стихотворения-беседы разным актерам, вставив от себя ремарки: «Третья женщина (неопределенно): Один журналист, с которым я впрочем знакома весьма отдаленно. Вторая женщина (патетически): Послушай, Жак, то, о чем я скажу тебе, очень серьезно. [264] Второй мужчина (констатируя факт): Навигационная компания со смешанным капиталом...» Аполлинер позволял себе такое далекое проникновение в непоэтические области, ибо эти приближенные к бытовой прозе отрывки вписывались в его стихах в интенсивно лирически окрашенное поле. Если в стихотворении «Дерево» лирический пламень прорывался лишь местами, то в таких вещах, как «Музыкант из Сен-Мерри», «Облачный призрак», он полыхает с такой силой, что преображает любой рядом стоящий «прозаизм» (вспомним в «Зоне» — «афиши, что громко поют»!). В «Облачном призраке» стоят рядом: невероятная в стихах сцена, когда бродячие акробаты торгуются, выступать ли за 2 франка 50 сантимов вместо трех франков; а подле нее: полное нежности изображение танца худенького мальчика-акробата, хрупкая музыка движений которого заглушает визг шарманки и проникает в душу каждого зрителя. Аполлинеру удаются не только лирические образы людей из народа (мальчик-акробат и его товарищи), но он создает и образ толпы (женщины, зачарованные игрой музыканта из Сен-Мерри) и, более того, образ народа, празднующего свой национальный праздник. Поэт при этом вводит в стихи героическую ноту, придающую целому большую историческую перспективу. Врывающаяся в стихотворение строка — реквием героям восстания у Сен-Мерри в 1832 году («И бунт умирал вокруг Сен-Мерри») волновала французского читателя подобно тому, как поражала русского революционная символика Пастернака о «Потемкине»: И вдруг Электричеством вспыхнул «Потемкин». В «Облачном призраке» Аполлинер пишет не просто о празднике, но о годовщине Революции 1789 г. — Дне [265] 14 июля; народ в стихотворении Аполлинера собирается у памятника Дантону. К героическому плану стихотворений относятся и встречающиеся в них ностальгические славянские реминисценции. В «Облачном призраке» заходит речь о силаче — «русском рабочем из Лонгви», а в стихотворении «Дерево» возникает образ «берез Финляндии». Там, в Гельсингфорсе, стоял полк деда, Михаила-Аполлинария Костровицкого, и там родилась Ангелика-Ольга. Воспоминание о финских березах, на которые последний раз взглянула она пятилетней девочкой, мать передала сыну, как тот «красный пуховик», который помянут в «Зоне». Идейным стержнем первой части «Каллиграмм» была небольшая поэма «Холмы», занимающая в книге ключевую позицию, сходную с позицией «Зоны» в «Алкоголях». Поэма, несмотря на ее противоречия, свидетельствует о глубокой вере Аполлинера в общественный и технический прогресс и осознании им долга поэта способствовать прогрессу. Жизнь предстает в поэме как беспрерывная борьба (света с тьмой, урагана со скрипящим деревом, расчетов ученого с нерешенной проблемой, понятий, унаследованных с юности с надвигающимся будущим), — будто в небе Парижа неистово бьются два гигантских самолета. Эта нескончаемая борьба освящена идеей — над сражающимися «в зените пылает // извечный аэроплан солнца». Центральное место в произведении занимает революционное предсказание. Путь к будущему идет через апокалиптический кошмар, но через «семь лет невероятных испытаний» (не писал ли Аполлинер эту часть поэмы уже в 1918 г., имея в виду то, что свершилось за семь лет с 1912 по 1918 год?) установится царство справедливости, наступит «эпоха доброты» (un temps pour la bonte),«эпоха огненной благодати» (le [266] temps de la grace ardente), молодежь впервые уверенно посмотрит в будущее. Аполлинер убежден, что «его песни» (mes chants), стихи-предсказания как добрые семена падают в почву, и требует, чтобы умолкли поэты, сеющие плевелы. Он тверд в осуждении поэтов, чуждых идее прогресса: ведь по евангельской притче плевелы — от лукавого, «а враг, всеявый их, есть диавол». Великих людей и истинных поэтов Аполлинер уподобляет высоким холмам, прозревающим жизнь далеко вперед, «видящим будущее // лучше, чем если бы оно было настоящим, // более четко, чем если бы оно было прошлым...» Аполлинер не противопоставляет гениев толпе, но слагает человеку дифирамб, каких не много было слыхано со времен Эсхилова «Прометея» и Софокловой «Антигоны»: «Moins haut que l'homme vont les aigles...» Но путь «огненной благодати» для Аполлинера был крестным путем. Отношение поэта к войне, которая погубила его, долго трактовалось превратно, в шовинистическом духе. Однако в свете исторического опыта второй половины 30-х годов и, особенно, опыта Сопротивления, Арагону, Марсенаку, Лакоту (так же как и Незвалу) стали ясны сущность отношения Аполлинера к войне и значение для нашей современности патриотизма поэта, сочетавшегося у него с осени 1915 г. с антивоенными, антиимпериалистическими настроениями. В 1948 г. Жан Марсенак, имея в виду Сопротивление и характер участия Аполлинера в войне 1914 г., сказал: «Наша война была более справедливой, но путь у нас с ним был один и тот же». Большое значение для правильного понимания позиции Аполлинера имели ставшие известными к сере-дине 50-х годов данные о неискаженном цензурными [267] условиями военного времени тексте его стихов п документированные правдивые книги друзей поэта, вроде Андре Рувера, рассказавшие об эволюции взглядов поэта за годы войны. Пробыв полгода на фронте, Аполлинер многому научился и стал писать антивоенные стихи. Они были первым звеном в цепи, которая привела поэта к принятию Октября и даже к пониманию необходимости Брестского мира — непостижимого для обывателей стран Антанты шага Советской России, знаменовавшего разрыв с мелкобуржуазными представлениями о патриотическом долге. Именно Аполлинер, за которым надеялись навек закрепить репутацию лубочного «патриота» антантовского толка, написал в конце 1915 г. и сумел опубликовать в ноябре 1917 г. стихотворение «Чудо войны», в котором гневно осудил войну («Кто бы подумал, что людоедство может дойти до такого предела!..»). Заклеймив войну 1914 года как «каннибальский Валтасаров пир», Аполлинер тем самым высказал уверенность, что она будет таким же роковым для старого общества пиром, как пир вавилонского деспота... «Чудо войны» — это то же чудо пробуждения сознания фронтовиков под влиянием войны, которое последовательно и в ином масштабе показал Барбюс в книге «Огонь». «Влившись» в войну «вместе со всей своей ротой», поэт чувствует себя вместе со всеми теми, кто «сейчас бьется в колючей проволоке и умирает...» Поэт понимает, что вместе с ними он начинает построение совершенно новой эпохи: Я в траншее переднего края и все же я всюду, верней, начинаю быть всюду. Это я начинаю дело грядущих веков, И воплотить его будет труднее, чем миф о летящем Икаре... [268] Военная цензура, по счастью, не обратила специального внимания на это стихотворение (начинавшееся стихом — «Как ракеты красивы, когда они ночь озаряют...»), но все же была изъята и сорок лет оставалась неизвестной строка, которая в стихотворении Аполлинера играла такую же роль, как слова о красоте и величии мужества Карла Либкнехта в XX главе «Огня» Барбюса. Одна такая строка говорила всё об общественной позиции Аполлинера. В том месте, где поэт пишет, что находится повсюду — вместо слов «в безмятежных городах тыла», стояли слова — «среди нейтралов и среди врагов»: Chez les neutres et chez les ennemis. То есть поэт-солдат провозглашает братание. Война застигла Аполлинера в курортном городке Довиль, куда он был послан в качестве репортера вместе с художником и литератором Андре Рувером. В известном стихотворении «Маленькое авто», открывающем «Знамена», вторую, самую короткую часть «Каллиграмм» (август 1914 — март 1915, от начала войны до прибытия поэта на фронт), Аполлинер описал спешное возвращение в столицу: ...Когда Париж Нас приказом о мобилизации встретил, То мы поняли оба, мой товарищ и я, Что авто привезло нас в другую эпоху, В Новый век. Аполлинер умел видеть личное в свете общественного, рассматривал то и другое в перспективе будущего. В тревожимые дни в «Маленьком авто», которым открывается цикл стихотворений военного времени, Аполлинер заставлял читателя задуматься над будущим, над тем, как после войны воздвигнуть и устроить новый мир: Batir et aussi agencer un univers nouveau. [269] Однако, судя по ряду данных, в том числе по характеру рукописи, эти строки стихотворения были написаны не в первые дни войны. Из всех великих держав во Франции в начале войны было труднее всего понять ее двусторонне империалистический характер. Мудрый Франс, и тот пошел в 70 лет записываться добровольцем. Аполлинер как раз с начала войны был настроен антивоенно. Эти настроения не были, конечно, такими определенными и антиимпериалистическими, какими они стали у него под влиянием фронтового опыта к концу 1915 г., но они заметны в стихотворениях 1914 г. В упоминавшейся каллиграмме «Зарезанная голубка и фонтан» Аполлинер перечисляет в духе меланхолического рефрена баллады Вийона о дамах былых времен («Увы, где прошлогодний снег...»), друзей, ушедших на фронт, высказывает сомнение, живы ли они, пишет о море крови. С этими стихами согласуются свидетельства Рувера о том, с какой печалью они с Аполлинером смотрели на «этих солдат в куртках и фуражках, так грубо и несправедливо приговоренных к смерти в нежном цвету их двадцати лет» 45. Однако поэт не мог оставаться безучастным к тому, что делалось вокруг. Немцы вероломно ворвались в Бельгию и вышли на подступы к Парижу. Аполлинеру было неловко уклоняться от участия в войне, когда друзья-французы один за другим уходили на фронт. Волновала поэта и мысль, что война может принести освобождение славянским народам Центральной Европы. Буде Аполлинер считал, что как правнук Наполеона он предназначен быть поэтом Франции, то это налагало и обязательства. Наконец, Аполлинер полюбил и надеялся, что больше не будет несчастным в любви, а единственное, ____ 45. Andre Rouveyre. Apollinaire. Paris, 1945, p. 14 et passim. [270] чем он мог тронуть сердце своей Лу, были солдатские нашивки. Луиза де Колиньи-Шатийон, с которой поэт познакомился в Ницце в сентябре 1914 г., принадлежала к высшему свету, гордилась тем, что в ее жилах якобы течет кровь Людовика IX; Лу сдержанно отнеслась к поклоннику. Люди ее круга не читали изданий, в которых печатался Аполлинер, а его стихи, как, впрочем, и само призвание поэта, казались ей чудачеством. Стремление преодолеть ироническую холодность Лу немало способствовало тому, что он записался добровольцем в армию. Вслед «пращуру», начинавшему с артиллерийской школы в Бриенне, поэт 5 декабря поступил в артиллерийское училище в Ниме. Лу тотчас приехала к новобранцу в Ним: «Ты стала моей жизнью, моей надеждой, моим мужеством...» Но согласие длилось «считанные дни. С начала 1915 г. Лу вернулась к светскому времяпрепровождению и начала забывать Аполлинера. «Ты совершенно уничтожила меня за эти два месяца»,— жалуется поэт, но Лу едва отвечает на страстные письма. В марте Аполлинер предупредил Лу, что вызовется добровольцем на фронт, — «так как ты меня больше не любишь...» Но Лу ничто не трогало. Последнее свидание в Марселе 29 марта показало поэту, что ему больше не на что надеяться. 5 апреля 1915 г. Аполлинер прибыл на фронт в качестве рядового-артиллериста. Стихи, которые послужили для создания версии об «официально-патриотической» позиции Аполлинера, все относятся к краткому периоду, максимум до начала осени 1915 г. Это — некоторые стихи сборника «Ящик на сницах» 46 (апрель — июнь 1915), составившего третью часть «Каллиграмм», и стихотворные послания, ____ 46. Case d'armons — т.е. ящик для снарядов на передке артиллерийского орудия. [271] которые первое время почти ежедневно поэт отправляет своей Лу, «самому бесчеловечнейшему из волков» 47. Мажорный тон, в котором Аполлинер писал о первых фронтовых впечатлениях, был в посланиях к Лу единственным психологически возможным. Это не эпос о войне, а лирическая песнь поэта, вновь несчастного в любви. Именно так воспринимал послания к Лу Поль Элюар, который привел два из них (XXIII и XLV) в радиобеседе «Обаяние любви» (1949). Далеко »е все стихи даже этого краткого периода согласуются с ложной схемой, под которую подводили творчество поэта времени войны. Антиимпериалистический гуманизм Аполлинера с силой обнаружился в стихотворении «Жалоба солдата-артиллериста из Дакара» (аналогичное стихотворение было послано к Лу 15 июня 1915 года 48). Поэт здесь говорил «не от себя», а от имени негра, рекрутированного в армию, и мог избавиться от условной мажорности. За что сражается во Франции он, негр из Дакара, безвестный номер артиллерийского расчета? Ему не за что благодарить метрополию. Ведь не за то, что он таскал в носилках колониального администратора? Не за то, что епископ смотрел с вожделением на его мать и сестру, «чья грудь была тверже артиллерийских снарядов»? Не за то, что он был слугой в Париже? Негр помнит войны племен и дикарскую жестокость победителей, и все же его родная хижина была «не так дика, как землянка артиллерийского расчета!»... В последних стихотворениях к Лу страсть к забывшей поэта, но еще мучительно нужной ему женщине ____ 47. По-французски имя Lou созвучно слову loup (волк). 48. В стихотворении, посланном в тот же день матери, также нет никакой мажорности. Аполлинер жалуется, что «не может ничего сказать, // Ничего о том, что происходит на фронте...» Он кончает стихотворение словами: «Нет, не меч, // Но надежда...» [272] соединяется с невольным негодованием против нее. Заключительное послание (сентябрь 1915) иронически названо «Воинские розы». Оно завершается мрачным сонетом, открывающим правду войны и звучащим как проклятие. Сонет построен на контрастах: Лу думает, что ее нежное цветенье вдохновляет воинов, — а армия задыхается, кавалеры Лу, отравленные газами, корчатся в своих масках... «Ты, во славу которой поэт стал солдатом, // Роза, всегда свежая и готовая к наслаждению, // Я должен предложить тебе ужасный аромат боев...» К осени 1915 г. Аполлинера покинули все иллюзии о характере войны. Когда в ноябре этого года поэт был произведен в подпоручики, он избрал уже не артиллерию, а пехоту, где было тяжелей, но ближе к солдатам. Поэт завел, как это делали многие фронтовики, переписку с одной девушкой, Мадленой Пажес, с которой познакомился в поезде. Постепенно письма делались нежными, и Аполлинер даже считал Мадлену невестой, хотя в письмах не было такой страсти, как та, которая наполняла послания к Лу. В письмах к Мадлене возникает горькая картина действительности войны: «2 декабря (1915 г.). Прервалось снабжение. С офицерами наш повар еще кое-как выпутывается, но люди 49! Они поразительны простотой своего героизма»... «В жизни в окопах зимой, — пишет он в другом письме, — есть что-то столь примитивное, что понимаешь, какова должна быть жизнь доисторических людей. А впрочем, мы и есть настоящие пещерные люди... Подумай, насколько в окопной жизни лишаешься всего, что тебя привязывает к миру. Остается только грудь, подставленная врагу»... Стихотворения, написанные с осени 1915 года до ____ 49. Так по-французски называют солдат (hommes). [273] ранения в марте 1916, собранные в части четвертой «Каллиграмм» — «Артиллерийские зарницы», и в пятой части — «Лунный блеск снарядов», обогащены трагическим опытом, приобретенным на войне, непосредственным общением с солдатской массой и не имеют никаких точек соприкосновения с официальной пропагандой. Это либо антивоенные стихи, либо стихи патриотические, не в ложном буржуазном, а в истинном, народном смысле слова. Чаще же всего они и антивоенные и патриотические в одно и то же время. Аполлинер пишет и о ненависти к врагу, но это не относится к немецкому народу («Я повсюду... Я среди врагов»...), а, прежде всего, к оккупационной политике кайзеровских войск. Поэт сражается затем, чтобы отстоять «право выбора»; «а они хотели бы принудить нас больше не иметь этого права». Его возмущают проявления покорности: «Есть женщины, которые учатся немецкому в оккупированных областях». Этот стих был изъят в подцензурном тексте. Цензуре, конечно, приходилось считаться, так же как и по отношению к Барбюсу, с тем, что перед ней было творчество писателя-фронтовика, однако, как стало ясно после публикаций 50-х годов, антивоенный пафос стихотворений Аполлинера был всё же затуманен изъятиями, вынужденными изменениями и перестановками. Например, в напечатанном в «Каллиграммах» тексте стихотворения «Ракета» (окт. 1915), по сравнению с рукописью, ослаблено гуманистическое противопоставление любви — войне, а некоторые образы искажены до неузнаваемости. Вместо стиха в рукописи: «Уравновешенная перестрелка батарей — тяжких цимбал безумия» в печати появилась строфа с противоположным смыслом: «Уравновешенная перестрелка батарей — тяжких цимбал, // В которые бьют херувимы, опьяненные любовью, // В честь бога армий». Аполлине- [274] ру пришлось для того, чтобы антивоенный стих не превратился в стих, идеализирующий войну, изменить весь контекст. Если в рукописи были артиллерийские батареи, то в печатном тексте поэт говорит о «батареях своей любви». Чтобы обойти цензуру, Аполлинеру часто приходилось выражать свои мысли без ясной эмоциональной окраски, скрыто, косвенно, в отрывочных зарисовках, порою под двусмысленным заглавием (вспомним, что приведенное выше антивоенное стихотворение было озаглавлено «Чудо войны»!). Иногда поэт, чтобы высказать свою мысль, вынужден прибегать к стихам, построенным как назывные предложения, нейтрального с виду свойства: Есть вокруг меня множество маленьких елок, сломанных взрывами бомб и снарядов; Есть солдат-пехотинец, ослепленный удушливым газом... Есть американцы, которые золотом нашим свирепо торгуют 50... Есть во мраке ночном солдаты, которые доски пилят и сколачивать будут гробы; Есть в Мехико женщины, которые с воплями молят маис у Христа, обагренного кровью; Есть Гольфстрим, такой благодатный и теплый; Есть в пяти километрах отсюда кладбище, что до отказа набито крестами; Есть повсюду кресты — и вблизи, и вдали... Приближался черед поэта. 17 марта 1916 г. Аполлинер был тяжело ранен в голову осколком снаряда, пробившим шлем. После нескольких операций подлинного восстановления здоровья так и не наступило. Несмотря на заботы Жаклины Аполлинер, на которой он женился в мае 1918 г., ослабленный ранением поэт был _____ 50. Стих отсутствует в подцензурном тексте. [275] в несколько дней унесен гриппом. Аполлинер не дожил два дня до окончания войны: он скончался в Париже 9 ноября 1918 года. 1916—1918 годы были временем медленной агонии Аполлинера. Возвращение в любимый Париж принесло ему тяжелые огорчения: «Все места заняты укрывшимися от мобилизации, и немного остается для тех, кто сражался на войне... Я измучен, а в Париже я сейчас встречаю так мало сочувствия, что это приводит меня в отчаяние. Эгоизм царит повсюду... Кажется, все погибло в этой нескончаемой катастрофе... По-моему, это продлится, по крайней мере, еще года три... ужасно». Такие отрывки из писем к Мадлене (переписка с которой сошла на нет к ноябрю 1916 г.) говорят сами за себя. Аполлинер воочию, как фронтовики из романа «Огонь» во время отпуска, увидел, что представляет собой «национальное единство». Однако до Аполлинера доходили сведения о великих событиях в России. Видимо, он был первым поэтом на Западе, у которого рядом с требованием, чтобы «милая и прекрасная Франция» несла мир, в стихотворение «К Луиджи Амаро» (задумано весной, напечатано в августе 1917 года) ворвались слова: Amaro ecoutez La Russie chante la Marseillaise 51. Андре Бийи, знакомый Аполлинера с 1903 г., сохранил свидетельство об отношении поэта к Октябрь-ской революции. Поэт, предсказывавший скорое наступление «эпохи огненной благодати», которого, будто в насмешку, после ранения направляли на работу в разные министерские канцелярии, не поддавался ца ____ 51. Амаро, слушайте! Россия поет Марсельезу! [276] рившим там реакционным настроениям. «Когда разразилась — по выражению Бийи — Октябрьская революция и когда Россия заключила с Германией сепаратный мир, он отказался присоединиться к ропоту окружающих. «Кто знает, — говорил он, — что всем этим не положено начало великому делу?». Андре Бийи скупо говорит о высказываниях Аполлинера об Октябре, но о том, какое впечатление они оставили у Бийи, можно судить по тому, что он тут же задался вопросом: «Был бы Аполлинер в наше время коммунистом?» 52 После ранения, в 1916—1918 годы, Аполлинер смог написать мало стихов, но лучшие из них составили эпоху во французской поэзии, стали посланием «убитого поэта» к потомкам. Эти стихотворения подошли к рубежу, с которого около 1940 г. начался новый взлет французской поэзии. Наряду с реалистической тенденцией, выраженной Аполлинером с небывалой в те годы силой, в некоторых поздних стихотворениях сказалось воздействие индивидуалистического бунта творческой молодежи, которая стремилась в рамках авангардистских течений как можно энергичнее выразить накопившееся у нее негодование против войны и ее следствия — поругания моральных и культурных ценностей. Аполлинер указывал молодежи другой путь, но и сам увлекался ее задором и лихостью, не только учил, но кое-что и сам перенимал у нее для своих стихов. Он не был оракулом и давал молодежи не абстрактные советы, а считался с ее возможностями. Две стороны поэзии (и эстетики) Аполлинера разделила сама история. Если антивоенно и бунтарски настроенная буйная поэтическая молодежь конца 1910 — 20-х годов рьяно впитывала и нередко доводила до озорства ____ 52. A. Billy. Preface pour: Apollinaire. Oeuvres podtiques ed. cit., p. XL. [277] как раз родственные авангардизму моменты поздних стихов Аполлинера, то с конца 30-х годов передовыми поэтами стала восприниматься основная реалистическая линия его творчества. Нечто подобное случилось и с некоторыми другими поэтами начала XX века, например с Блоком, который не только сам прошел большой путь к реализму, но вначале воспринимался больше в символистском, а позже — в реалистическом аспекте. Применительно к Аполлинеру интересно, что смена восприятия в разные эпохи наблюдается у одних и тех же лиц, скажем, у Элюара и Арагона, которые видели в Аполлинере предшественника и в годы своей дадаистской и сюрреалистической молодости и в годы реалистической зрелости. Противоречивые тенденции боролись не только в поэзии, но и в теоретических выступлениях Аполлинера последних лет. В статье «Дух нового времени и поэты» («L’Esprit nouveau et les poetes»), опубликованной в журнале «Меркюр де Франс» 1 декабря 1918 г., Аполлинер иногда поддается модным веяниям, усматривая, например, новое в поэзии, прежде всего, в «неожиданном», т. е. во внешней новизне, или чересчур настаивая на условности в искусстве. Однако, Аполлинер ратует за широкий охват современной действительности и выдвигает положение о «новом реализме» в поэзии. Отвергая традиции символизма, импрессионизма, эстетские стремления к декоративности, Аполлинер пишет: «Современные поэты это, прежде всего, поэты постоянно обновляющейся истины...» Он прокладывает пути передовой поэзии века, говоря, что «в области поэтического вдохновения возможности не могут быть меньшими, чем у ежедневной газеты, которая трактует в одной полосе самые различные вопросы, посещает самые отдаленные страны...» Действительно, выражая дух нового времени, Аполлинер призывает [278] поэтов не только быть такими же смелыми, как ученые, углубляющиеся в области бесконечно великого и бесконечно малого, строящие новые машины, но зовет их идти впереди ученых. Напомнив о пути человечества от легенды об Икаре до создания авиации, он пишет, что с тех пор, «как большинство мифов прошлого уже реализовано, долг поэтов воображать новые мифы, которые в свою очередь могут воплотить в жизнь будущие изобретатели». В другом произведении 1918 г., в драме «Цвет времени» («Couleur du temps») Аполлинер предлагает выразительную классификацию общественных функций: богачи-буржуа воплощают прошлое, т. е. смерть, ученые — воплощение настоящего, а поэт — это будущее. «Поэты, это — душа отчизны», они призваны выражать все самое возвышенное в чувствах граждан. Задача поэтов, говорится в прологе к драматургическому опыту — «Груди Тиресия» (1917),— преодолеть застарелый пессимизм, возжечь «новый огонь», заставить «запылать давно угасшие в людях внутренние светила». Аполлинер завещает поэтам младшего поколения высекать огонь, указывать людям путеводную звезду: II est graud temps de rallumer les etoiles 53 Всё это вело к мысли о сближении поэзии с современной действительностью, о вмешательстве поэзии в жизнь. Разыскания поэтов,— писал Аполлинер в статье «Дух нового времени и поэты»,— будут полезными: «они создадут базу нового реализма (d'un nouveau realisme), который, может быть, не уступит столь поэтичному и мудрому реализму древней Греции». Шестую, последнюю, часть «Каллиграмм» раненый ____ 53. Давно настало время зажечь снова, звезды. [279] Аполлинер с горькой иронией назвал «Звездная голова». Книга открывается меланхолическим пятистишием «Отбытие», написанным до ранения, в ноябре 1915 г. Отбытие, это — «отбытие» в мир иной. Аполлинер пишет об убитых немецких солдатах. Обращает на себя внимание человечность стихотворения, рассказывающего о страданиях и смерти солдат противника. В стихотворении по антитезе возникала правдивая картина настроений французских фронтовиков (об убитых немцах говорится: «И их рыдания разбились...»). От-чаяние здесь столь очевидно, что, отправляя стихотворение Мадлене, поэт счел нужным объяснить, что оно навеяно известием о ранении и ампутации руки Блеза Сандрара. Щемящей правдой войны и тревогами военных будней солдат, не знающих, во имя чего они умирают, наполнены также стихотворения «Виноградарь из Шампани», «Будущее» (февраль, март 1916). Широки и смелы обобщения последних стихотворений «Каллиграмм», написанных после ранения. Как раненый фронтовик, поэт мог назвать «Победа» стихотворение, написанное в дни Февральской революции в России и направленное по существу против войны до победы. Оно посвящено предчувствию и становлению нового и начинается знаменательно: «Поет петух». От ощущения нового в поэзии поэт переходит к новому в самой жизни. Дав полушутя несколько рецептов обновления языка, которые русскому читателю напомнят манифесты футуристов, Аполлинер переходит к серьезному требованию, чтобы поэты не молчали о язвах сегодняшнего дня и не замыкались в сферу чисто поэтического, чтобы народы и поэты не привыкали к немоте. Аполлинер призывает прислушаться к немолчному морю жизни: Мой голос... хочет тенью жизни стать наконец... [280] Для Аполлинера быть тенью, верным отражением жизни, значило — быть «изменчивым, как море жизни» и обгонять жизнь: Помни, железным дорогам наступит конец, И скоро забудут их люди. Смотри! Победа прежде всего В том, чтоб далекое видеть Вблизи, Целиком... И пусть всё по-новому названо будет. То новое, о котором поэт должен говорить, Аполлинер видел не в прогрессе техники, видел вообще не в каком-либо формальном прогрессе, но в гуманизме завтрашнего дня общества. Итоговые стихотворения «Каллиграмм» подхватывают революционную символику «Зоны», «Вандемьера», «Холмов». В них важную роль играет образ Солнца, образ эпохи огненного, пылающего Разума и не переводимое по-русски в данном значении слово bonte. Этим словом французские поэты от Рембо до Элюара, Арагона, Марсенака обозначают не просто «доброту» и «человечность», но «заботу об общественном благе», признание поэтом не только чисто эстетической, а и общественной функции искусства, сознательную нравственную ответственность перед обществом, гуманистическую устремленность поэзии. Посвященное Жаклине Аполлинер стихотворение «Рыжекудрая красавица», которым завершены «Каллиграммы», написано как завещание, как заповедь поэтам, своим продолжателям: смело идти в разведку в край нравственных понятий, в еще не изведанный край гуманизма: Nous voulons explorer la bonte cou tree enorme оu tout se tait. [281] Но смерть настигла Аполлинера, когда только занималась заря возвещенной им Эпохи пылающего разума: c'est le temps de la Raison ardente... * * * Как ни велико было стремление Аполлинера к передовому, как ни много сделал его не знавший покоя гений для реалистического обновления французской поэзии, сам поэт не считал свой путь безошибочным. Он сказал об этом в обращенных к потомкам проникновенных и по-простому человечных строках, заключающих последнюю, изданную им книгу стихотворений: Снисхождение к нам! Мы ведем постоянно сраженье На границах грядущего и беспредельного. О снисхожденье К нашим слабостям, к нашим ошибкам, грехам!.. Смейтесь, люди! Чужие и близкие мне, надо мною вы смейтесь, Потому что есть много такого, о чем я сказать вам не смею, Так много, о чем вы мне сами сказать не дадите; Снисхожденья прошу я у вас. [282] Цитируется по изд.: Аполлинер Г. Стихи. Аполлинер Г. Стихи. М., 1967. М., 1967, с. 259-282.
Вернуться на главную страницу Аполлинера
|
|
ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ |
|
ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,Редактор Вячеслав РумянцевПри цитировании давайте ссылку на ХРОНОС |
