Бакланов (Фридман) Григорий Яковлевич

р. 1923

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Григорий Яковлевич Бакланов

Г.Я. Бакланов.

Бакланов (настоящая фамилия - Фридман) Григорий Яковлевич (р. 1923), прозаик, публицист.

Родился 11 сентября в Воронеже. Рано потеряв родителей, воспитывался в семье дяди. Детские и юношеские годы прошли в Воронеже. Когда началась война, экстерном сдал экзамены за 10 классов (прошел слух, что на фронт будут брать только окончивших десятилетку). Фронт был главной целью, которую удалось осуществить только зимой, уже находясь в эвакуации. Попал в гаубичный артиллерийский полк на Северо-Западном фронте, затем был послан в артиллерийское училище (ускоренный выпуск). Офицером вернулся на фронт, командовал батареей, сражаясь до конца войны на Юго-Западном фронте. Впечатления и переживания фронтовой жизни лягут в основу его будущих произведений.

В 1946-51 Бакланов учился в Литературном институте им. М. Горького (в семинаре К. Паустовского). Первые военные повести "Южнее главного удара" (1957), "Пядь земли" (1959) были доброжелательно встречены читателями и критикой. Успех вдохновил писателя: в 1961 появилось одно из лучших его произведений - повесть "Мертвые сраму не имут".

В 1964 Баклановым был написан первый роман - "Июль 41 года", затем роман "Друзья" (19/5).

В 1971 закончил работу над сценарием "Был месяц май...", по которому был снят фильм, имевший большой успех.

Результатом заграничных поездок стали путевые заметки "Темп вечной погони" и "Канада". В 1979 вышла повесть "Навеки девятнадцатилетние".

В 1986-96 Г. Бакланов являлся главным редактором журнала "Знамя", много делая для развития и популяризации российской литературы.

В 1988 публикует книгу рассказов "Свет вечерний"; в 1993 - "Свой человек" (повесть и рассказы); в 1995 - книгу "Я не был убит на войне" (роман, повести, рассказы). Живет и работает в Москве.

Использованы материалы кн.: Русские писатели и поэты. Краткий биографический словарь. Москва, 2000.

Подробнее о знаке см. ст. Э. Гетманский. Помнит мир спасённый.

Писатель XX века

Бакланов (настоящая фамилия Фридман) Григорий Яковлевич [11.9.1923, Воронеж] — прозаик.

В 1941 ушел на фронт рядовым. С фронта был направлен в артиллерийское училище. Окончив его, попал на Юго-Западный, в дальнейшем — на 3-й Украинский фронт. Был тяжело ранен, полгода провел в госпиталях, перенес несколько операций, был признан негодным к строевой службе, но вернулся в свой полк. Командовал взводом, участвовал в боях на Украине, в Молдавии, Румынии, Венгрии, Австрии. Закончил войну начальником разведки артдивизиона.

После войны учился в Литературном институте. Первый рассказ «Выговор» опубликован в журнале «Крестьянка» в 1951; в 1954 — повесть «В Снегирях»; в 1955 — очерк «Новый инженер»; это были произведения, которые можно отнести к новому направлению тогдашней «деревенской прозы». Но известность писателю принесли первые повести о войне — «Девять дней (Южнее главного удара)» (1958) и «Пядь земли» (1959). Последнюю официальная критика встретила резко отрицательно, расценив ее как образец будто бы порочной «окопной правды». Такая литература действительно противостояла во многом патетической «военной» прозе первых послевоенных лет, тому, что было создано фронтовыми корреспондентами в годы войны и вскоре после ее окончания.

В конце 1950-х в «военной» прозе события Великой Отечественной войны стали воссоздаваться художниками не только как великий народный подвиг, но и как великая беда народа, сделавшая несчастными миллионы людей. Судьба частного человека на фронте окажется в центре внимания и последующих произведений Бакланова: повесть «Мертвые сраму не имут» (1961), рассказ «Почем фунт лиха» (1962), роман «Июль 41 года» (1964). В «Июле 41 года» Бакланов одним из первых назовет среди причин поражения первых месяцев войны процессы 1937, уничтожение Сталиным офицерского корпуса Красной Армии. Успевший выйти отд. книгой роман тем не менее был на какое-то время запрещен. Но уже в 1967 на IV съезде писателей СССР был назван в числе значительных произведений в литературе о Великой Отечественной войне. Последующие произведения Бакланова — повесть «Карпухин» (1965), роман «Друзья» (1975), повесть «Меньший среди братьев» (1981) — рассказывали о мирных днях, но герои этих книг по-прежнему являются представителями поколения, прошедшего войну. И поступки, совершаемые в этой мирной жизни, герои меряют нравственными мерками, сложившимися на войне.

Вновь Бакланов заявляет о себе в 1979 повестью «Навеки — девятнадцатилетние», отмеченной Государственной премией. В ней он снова обращается к военным будням: «Война шла третий год, и, что непонятно, стало привычно и просто». Из мирного далека писатель всматривается в ту войну, которую после выхода его книги назовут «лейтенантской войной», т.е. увиденной не из генеральных штабов, а с поля боя молодыми людьми, только что ставшими лейтенантами,— «честными, чистыми мальчиками», отдавшими свои жизни в сражениях. В этой повести как бы сконцентрировались главные достоинства прозы Бакланова. Критика писала о Бакланове: «Ничего многозначительного, мнимофилософического... Он всегда старается говорить просто и откровенно. Он умеет остро переживать происходящее с миром и человеком» (Дедков И. С.131). «Лейтенанты» — молодые герои Бакланова — обостренно чувствуют ценность каждого прожитого дня, каждого мгновения. Равным образом захватывают читателя и описания боев, и нередкое у Бакланова обращение к природе, существование которой становится альтернативой содеянному людьми кошмару войны. Природа в произведениях Бакланова — одно из действующих лиц, она страдает от войны, мучается: корова, оказавшись вблизи передовой, перестает давать молоко; о деревьях Бакланов пишет, как о людях: «Здесь нет ни одного нераненого дерева. Пройдет время, затянутся осколки белым мясом, но еще долго у пил будут ломаться зубья...» Герои Бакланов ведут свой отсчет времени; они оценивают его теми мгновениями радости, которые успели пережить в довоенном прошлом, вспоминают когда-то изучаемые в школе столетия и тысячелетия древней истории и потому ярче воспринимают каждый прожитый, каждый выжитый на фронте день. «Навеки девятнадцатилетний» Третьяков запоминает все мгновения жизни — случайный поцелуй девушки, зимний свет за окном, ветку дерева под снегом. Война изменяет само ощущение жизни, где рядом и смерть, и счастье бытия, и красота. Гибель героя усиливает неповторимость и трагичность жизни. Отсюда сила художественной детали у Бакланова. Писатель доказывает художественную правду не логикой. Для него человек импульсивен, выбор сиюминутен, подчинен мгновенному действию, но заложенному в герое изначально или подготовленному всей предшествующей жизнью. Человек таков, каков он есть сейчас, в данную минуту. Но таким его сделало прошлое, вот почему память об этом прошлом так важна в книгах писателя.

Бакланов — автор многих рассказов, путевых заметок, критических статей, ему принадлежат сценарии восьми фильмов, среди них лиричный, несмотря на военную тематику, телефильм «Был месяц май». В Театре на Таганке в Москве был поставлен спектакль по пьесе «Пристегните ремни!», написанной вместе с Ю.Любимовым.

С 1986 по 1993 Бакланов — главный редактор журнала «Знамя», одного из ведущих журналов 1960-80-х.

В 1995 вышел роман Бакланов «И тогда приходят мародеры» о поколении, которое пережило одну из самых страшных войн, но которое в силу трудных противоречий нынешнего времени оказалось почти на грани новой гражданской войны. Последний роман написан не столько беллетристом, сколько публицистом: московские события 1993 еще не отстоялись, но такая книга тоже становится одним из документов стремительно идущего времени.

В 1990-е Бакланов продолжает активно выступать с произведениями на темы вчерашней войны и нынешнего мира.

В 1995 в Москве была издана книга Бакланова «Я не был убит на войне», в 1996 также в Москве — его книга воспоминаний «Входите узкими вратами». О Бакланове часто писали в периодической печати, в 1995 в №1 «Вопросы литературы» напечатана статья В.Кондратьева «Из переписки», а в №1 «Дружбы народов» — статья И.Дедкова «Девятого Мая обязательно вспомню Вас...».

В 1996 Е.Щеглова опубликовала статью «Два бойца — две правды» в №1 журнала «Нева», а Е.Волков — статью «Победители и побежденные» в №8 журнала «Октябрь». Этот перечень можно продолжить.

Г.К. Каурова

Использованы материалы кн.: Русская литература XX века. Прозаики, поэты, драматурги. Биобиблиографический словарь. Том 1. с. 154-156.

Г.Я. Бакланов.

Лазарев Л.

По одним и тем же нравственным законам...

Заметки о творчестве Григория Бакланова

Есть у Григория Бакланова небольшое, всего несколько страниц, произведение — «Как я потерял первенство». То ли новелла, то ли зарисовка, — видимо, и автор затруднялся в определении жанра, поставив при первой публикации подзаголовок: «Невыдуманный рассказ». Это случай из его собственной жизни. И именно с него мне хочется начать эти заметки, потому что в биографии писателя жизненные истоки его книг.

«Невыдуманный рассказ» был написан к двадцатилетию Победы: автор, которому тогда пошел уже пятый десяток, со снисходительной насмешливой отрешенностью от себя самого, наивного, нескладного, худющего, восемнадцатилетнего, вспоминает, как первой военной зимой в эвакуации в уральском городке он пробился к командиру формировавшегося гаубичного полка с просьбой зачислить его в часть, взять на фронт. С юмором он рассказывает о том, какое «жалкое зрелище» являл собою в ту пору: «Даже после того, когда мне уже выдали обмундирование и я в шинели, затянутый ремнем, в солдатских кирзовых сапогах шел по улице, оглядываясь на себя в стекла магазинов, пожилая женщина остановилась и, глядя на меня, вдруг заплакала: «Господи, и таких уже берут...» Но этот, как тогда говорили в армии, рядовой, необученный, в свои восемнадцать лет хорошо понимал, куда и зачем идет, во имя чего стремится на фронт. Кое-что выглядит — особенно сейчас, из дали годов,— мальчишески нелепым, даже смешным, но мысли были взрослыми и решения тоже, а чувство ответственности не по летам зрелым. И пусть юмор рассказа не заслонит читателю того серьезного, что проливает свет на главное в жизни и творчестве Г. Бакланова, что определило и его судьбу, и пафос его книг.

Несколько лет назад, отвечая на вопрос журнальной анкеты: «Какой день или эпизод войны Вам запомнился больше всего и почему?» — Г. Бакланов рассказал о своем первом дне на фронте: «Всю ночь мы шли снежной дорогой, которую расчистили про-

[05]

шедшие впереди трактора с волокушами. Утром из окопа я увидел немецкий передний край. Я хорошо помню чувство, которое в то утро испытал (частично я об этом уже писал в одной из своих книг). Я вдруг понял, туда глядя, что до сих пор шел дорогой, которую проложили для меня люди; это и была моя жизнь. И вот дорога кончилась. Дальше — снежное поле. Поле и немецкий передний край, перегородивший его. Я не думал тогда категориями поколений — минувшего, грядущего... Я просто увидел и понял, что отсюда дорогу вместе со всеми прокладывать мне. И для этого мне моя жизнь. Так с тех пор и осталось со мной это чувство...»

«Я не думал тогда категориями поколений»,— пишет Г. Бакланов, но то, о чем он рассказывает, было общим для поколения, к которому он принадлежал. Оно, это поколение, сегодня представлено в нашей литературе целой плеядой хорошо известных читателю имен. Все они, восемнадцатилетние Великой Отечественной,— Василь Быков и Владимир Богомолов, Алесь Адамович и Анатолий Ананьев, Виктор Астафьев и Юрий Бондарев, — были тогда в армии самыми молодыми, но отвечать им приходилось и за себя, и за других без какой-либо скидки на возраст. Попавшие на фронт прямо со школьной скамьи, они, как хорошо сказал однажды Александр Твардовский, «выше лейтенантов но поднимались и дальше командира полка не ходили» и «видели пот и кровь войны на своей гимнастерке». И этим будет многое продиктовано в тех книгах о войне, которые напишут они потом — лет через десять-пятнадцать после ее конца,— а тогда никто из них и не помышлял о занятиях литературой: все было отдано войне, тяжкой солдатской службе.

Вот те университеты, где Г. Бакланов прошел школу жизни, самую фундаментальную из всех возможных.

После этого остается о его жизненном пути сказать немногое — и кратких биографических сведений достаточно. Родился Григорий Бакланов в 1923 году в Воронеже, там окончил школу и, как один из его героев, в первый раз уезжал из дому в пионерский лагерь; во второй раз— на фронт. Начал войну рядовым на Северо-Западном фронте, потом окончил артиллерийское училище,— конечно, это был ускоренный выпуск,— и уже офицером, командуя взводом управления, сражался на Юго-Западном (впоследствии он стал Третьим Украинским) фронте — на Украине, в Молдавии, Румынии, Венгрии, Австрии. Бакланов знает передний край войны самым основательным образом: товарищей хоронил, был ранен и контужен, недоедал, недосыпал, мерз, тащил по непролазной весенней и осенней грязи пушки на руках, а сколько перекопал в жару и мороз твердой, как камень, земли,

[06]

сколько прошагал, прополз, сколько водных преград форсировал, и так уж случалось, что то и дело на подручных средствах...

Первый рассказ написал Г. Бакланов после войны, ожидая демобилизации, затем был принят в Литературный институт имени Горького. В литературу толкнуло пережитое. Есть некая загадка в том, что поколение, которое понесло на войне такие тяжелые потери — но статистике, из каждых ста, ушедших на фронт юношей, в живых осталось лишь четверо, — дало в нашей литературе большой отряд ярко одаренных художников. Наивно предполагать, что пули и осколки почему-то щадили талантливых, наделенных художественным даром. Причина, видимо, в другом: война была ни с чем не сравнимым потрясением, пробудившим у некоторых людей способности, которых они в себе и не подозревали и которые в других обстоятельствах быть может, так и остались бы под спудом, не были бы реализованы,— за перо заставляло браться страстное желание рассказать о выпавших на их долю великих испытаниях, которые они выдержали достойно...

Однако час для этого пришел не сразу. Как это ни странно, почти все писатели фронтового поколения — и Г. Бакланов тоже — «начинали книгами не о войне. Повесть «Южнее главного удара» (первоначальное название «Девять дней»), (1957), которой открывается этот двухтомник, не первое его произведение. Но это первая его удача, книга, свидетельствовавшая о рождении писателя со своим видением мира, со своей выношенной темой.

Написанное до этого несет еще следы ученичества. В основе повести «В Снегирях» (1954) и первых рассказов лежал материал, добросовестно собранный, но не ставший для автора, как война, частью его собственной судьбы. Изображалась в них современность, мирная послевоенная пора, но бралась она не изнутри, между автором и действительностью, по отношению к которой он занимал позицию наблюдателя, сохранялась изрядная дистанция — преодолеть ее молодому писателю очень трудно, ему трудно «вжиться», не пережив самому.

Но быть может, эта пауза перед тем, как взяться за главное, за действительно выстраданное, этот разбег были не лишними и в конечном счете пошли на пользу. Удалось накопить некоторый литературный опыт — очень нужный. И не только литературный — пополнился и жизненный багаж. Что говорить, за годы войны они, еще совсем молодые люди, увидели, узнали, пережили такое, что в мирное время очень редко выпадает даже человеку, прожившему долгую и бурную жизнь. Но им недоставало взрослого знания повседневной обыденности мирного существования, а без такой «точки отсчета», без ясного ощущения нормы человеческого

[07]

бытия нельзя было по-настоящему осмыслить не дававший им покоя тяжкий груз фронтовых впечатлений.

Вот что писал о повести «Южнее главного удара» В. Быков: «...Первая военная повесть Г. Бакланова явилась для меня необыкновенно наглядным примером того, как неприкрашенная военная действительность под пером настоящего художника зримо превращается в высокое искусство, исполненное красоты и правды. Во всяком случае, с благоговейным трепетом прочитав эту небольшую повесть, я понял, как надо писать о войне, и думаю, что не ошибся». Приводя этот отзыв, я хочу напомнить, что В. Быков, как и Г. Бакланов, офицер-артиллерист, что он участвовал в тех же ожесточенных боях у венгерского города Секешфехервар, которые описаны в повести «Южнее главного удара», и это придает особый вес его словам.

Атмосфера фронтовой жизни воссоздана автором с непререкаемой достоверностью: она возникает из множества врезавшихся, в память подробностей – тех, что называют непридуманными, потому что их в самом деле придумать невозможно.

Это подробности батальные (всего один из множества возможных примеров).

Под артобстрелом через снежное поле ковыляет, опираясь на винтовку, раненый в распахнутой шинели. Время от времени разрывы закрывают его, но он, словно завороженный от осколков, бредет дальше. И вот окончилась артиллерийская обработка, сейчас начнется немецкая атака. «Ударила мина вдогон. Одна единственная. Когда ветром отнесло летучий дымок, человека не было: на снегу серым пятном распласталась шинель».

Но нельзя рассказать о солдатской жизни на войне, минуя подробности и невообразимого фронтового быта. Смерть все время ходит рядом, а все же человеку надо как-то устроиться поспать, и поесть что-то надо, и гимнастерку постирать и залатать. Никуда от этих забот не денешься, а даже самое малое требовало порой немалых усилий. Идут пехотинцы, многие на ходу жуют сухари,— они только что из боя, там было не до еды, а на новых позициях, кто знает: будет ли для этого время? Где-то раздобыл солдат лайковые перчатки и щеголяет в них — выглядит это нелепо, но ведь зима на дворе, холодно, лучше хоть какие-нибудь перчатки...

Если писатель изображает мирные будни, не так уж важно, шел ли его герой на работу пешком или ехал на автобусе, об этом можно даже не поминать, быт здесь более или менее «нейтрален», а если пехотинца, которому приходится тащить на себе пуд с малым, подбросили вдруг на машине — это для него кое-что значит, это весьма существенно. Одно дело, когда в мирной

[08]

жизни говорят: приготовь сегодня обед получше, и другое, когда; командир батареи перед боем приказывает старшине: вы продуктов не жалейте,— это значит и то, что потери ожидаются большие. Очень часто быт войны неотделим от крови...

«Южнее главного удара» — это принятое у военных обозначение места действия в рамках запланированной или разворачивающейся операции. Но глубинный смысл названия повести (а лучше сказать — ее пафос) иной, он раскрывается постепенно: разворачивается не только сюжет, движется вперед и авторская мысль. Однако первоначальная «формула» дана сразу же, в первой главе. Тут в Венгрии на Третьем Украинском фронте тихо, положение стабилизировалось; успешно наступают нацеленные на Германию северные соседи, им салютует Москва, к ним приковано общее внимание.

В связи с этим и возникают размышления автора, в которых -дана эта первоначальная «формула»: «На войне, как и везде в жизни, есть выигрышные и невыигрышные участки. Наступают Белорусские фронты —־ весь народ, все сердца с ними. А между прочим, судьба войны решается и на тех участках, о которых в час последних известий сообщают одной короткой фразой: «За истекшие сутки никаких существенных изменений не произошло». Может, только славы здесь меньше... Так ведь в этой войне люди дерутся не ради славы». И на «невыигрышных» участках требовались не меньшие мужество и доблесть, чем на «выигрышных», и жизнь одинаково была дорога, когда приходилось ею жертвовать, и там и там.

Несколько дней жестоких боев, которые ведет батарея капитана Беличенко, займут в судьбе каждого персонажа такое место, что о них даже не скажешь: длинны как жизнь. Не скажешь, потому что не всем героям повести суждено пережить это сражение: погибнут и бесшабашно храбрый Богачев, и не по возрасту рассудительный Ваня Горошко, и ревностно блюдущий армейский порядок старшина Пономарев, и многие другие. А те, кто уцелеет, столько узнают за эти дни о жизни и смерти, о долге и самоотверженности, такое откроется им и в окружающих, и в них самих,— на что в мирное время иногда уходят годы. Пройдя через эти испытания, взрослым станет по-мальчишески восторженный младший лейтенант Назаров, преодолеет гнетущий его страх писарь Леонтьев.

Победа добывается сообща, всеми вместе... К этой мысли — настолько она важна и дорога автору — нас возвращает и финал повести. Но она уже на новом «витке», автор не рассуждает, «поправляя» тех персонажей, которых и на войне не оставляет суетное, тщеславное,— это итог пережитого героями, чувство

[09]

которое они обрели в дни кровавых боев, не суливших им ни наград, ни славы: «...Для каждого иным светом осветилось все сделанное ими. Все их усилия, и жертвы, и раны — все это было частью великой битвы, четыре года гремевшей от моря до моря и теперь подходившей к концу».

Несомненно, повесть «Южнее главного удара» была удачей молодого писателя, но имя его стало широко известно только после следующей вещи: повесть «Пядь земли» (1959) сразу поставила Г. Бакланова в первый ряд военных писателей. И это не было капризом своенравной литературной судьбы: «Пядь земли» более зрелое и совершенное произведение, чем «Южнее главного удара». Конечно, интерес к новой повести подогрели вспыхнувшие тогда споры о «правде солдатской» и «правде генеральской», о том, какой виделась война из окопа и на командном пункте военачальника, о «глобусе» и «карте-двухверстке», споры, в эпицентре которых оказалась «Пядь земли», но и сами они были вызваны в немалой степени тем читательским успехом, который сопровождал появление первых книг прозаиков военного поколения, в том числе и «Пяди земли». Сейчас, два десятилетия спустя, когда улеглись взвинченные полемикой страсти, яснее выступила теоретическая почва непонимания, которую верно определил Г. Козинцев: «Существо героического путают со стилем способность к подвигу хотят сочетать с пристрастием к возвышенной речи. Не думаю, чтобы имело смысл утверждать какой-то один стиль».

Здесь нет места для подробного разбора этой дискуссии, сыгравшей свою роль в развитии нашей военной прозы, и я вспомнил о ней лишь для того, чтобы установить «месторасположение» повести Г. Бакланова в литературном процессе тех лет.

Некоторые проблемы, поставленные в повести «Южнее главного удара», некоторые мотивы, намеченные там, в «Пяди земли» подучили дальнейшее развитие и более глубоко осмыслены. Впрочем, это уже не совсем те, а иногда и совсем не те, проблемы и мотивы; оказавшись в новой художественной структуре, они сплошь и рядом трансформируются, несут иную смысловую нагрузку, выполняют другие функции.

Начну с главного различия, во многом определившего все остальное. Если в повести «Южнее главного удара» Г. Бакланов видит свою задачу в доказательстве того, что судьба сражений решалась не только на направлениях главного удара, что всюду, на всех участках фронта дорогой ценой плачено за победу, — пафос «Пяди земли» точнее всего выражают слова Юлиуса Фучика,; вынесенные автором как эпиграф: «...Не было безымянных

[10]

героев, а были люди, которые имели свое имя, свой облик, свои чаяния и надежды, и поэтому муки самого незаметного из них были не меньше, чем муки того, чье имя войдет в историю».

В одном случае тяжкие, но безвестные, обойденные славой бои, в другом — незаметные люди, чьи имена не сбережет история: сходство есть, но акцент резко перенесен на человека. Чего ему все это стоило, через что он прошел, что вынес? «Вот этой весной. Днем в окопах по колено талой воды. Ну люди же! Глядишь: один, другой вылез на бруствер обсохнуть на солнышке. Тут — обстрел! Попрыгали, как лягушки, в грязь. А ночью все это замерзает в лед. Вот что таков пехота! — рассказывает один из героев повести. А что такое попасть под пулеметный огонь, когда укрыться негде: «Впереди — воронка. Только бы добежать до нее! Не стреляет... Не стреляет... Падаю, не добежав! Сердце колотится в горле. Пиу!.. Пиу!.. Чив, чив, чив!

Словно плетью хлестнуло по земле перед самой воронкой. Отдергиваю руки — так близко. Дурак! Не надо было шевелиться. Изо всех сил вжимаюсь в землю. Она сухая, каменистая... Впереди меня, у края воронки, каким-то образом уцелевший желтый подсолнух; смотрит на солнце, отвернувшись от немцев. Фьюить! — падает шляпка. Фьюить! — падает стебель, перебитый у основания». Каждая пядь отвоеванной у врага земли полита кровью и оплачена жизнями многих людей. А у каждого из них одна жизнь, и где-то в тылу у каждого остались родные, для которых во всем белом свете нет никого дороже, чем он.

«Пядь земли» написана от первого лица, это была точно выбранная форма для повествования о том, что не было на войне безымянных героев, безликой массы, а были люди. Такая структура обеспечивает читателю эффект присутствия, позволяет ему видеть происходящее глазами героя, который проходит через все те малые и большие испытания, что составляют содержание жизни офицера переднего края. Кровавая сумятица боев раскрыта в повести таким образом, что артиллерийская канонада и треск автоматов не заглушают стонов и шепота, а в пороховом дыму можно разглядеть в глазах людей решимость и страх, муку и ярость. Изображение столь приближено к читателю, что, в сущности, перестает быть лишь созерцаемой им картиной,— возникающее у него сопереживание отличается удивительной полнотой и глубиной. И не только у героя повести лейтенанта Мотовилова, перебегающего под пулеметными очередями, не хватает дыхания,— нас тоже, когда мы читаем эту сцену, словно бы обжигает смертоносным огнем.

Всестороннее художественное исследование характера главного героя «Пяди земли», когда каждый его поступок, каждое

[11]

сказанное слово, каждое движение души «на виду» — все взвешивается и осмысливается (этого, кстати, не хватало повести «Южнее главного удара», где капитан Беличенко, находящийся в сюжетном фокусе произведения, не раскрыт с достаточной выразительностью и глубиной и проигрывает в сравнении с некоторыми персонажами второго плана),— такое исследование не самоцель для автора, оно ведется для того, чтобы выяснить, в чем источник душевной силы людей, которые постоянно ходят рядом со смертью. Это и ненависть к фашизму, посягнувшему на сами основы человеческого бытия и запланировавшему превратить миллионы людей в лагерную пыль или рабочий скот. «Бывали и раньше войны, — размышляет Мотовилов, — кончались, и все оставалось по-прежнему. Это война не между государствами. Это идет война с фашизмом за жизнь на земле, чтобы не быть тысячелетнему рабству, поименованному тысячелетним рейхом». И чувство долга и ответственности, заставляющее .считать этот окоп, который суждено тебе защищать, или ату высоту, которую ты должен штурмовать, главным боевым рубежом родины, и пока ты жив, пока есть у тебя силы, чтобы держать оружие в руках, никто не может здесь заменить тебя, ни на кого не имеешь ты морального права переложить эту тяжесть, даже если тебе невмоготу. И чувство братства с товарищами, которые сражаются рядом,— со знакомыми и незнакомыми,— у всех общая и такая цель, что делает близкими людьми и незнакомых: человек, которого ты увидел всего несколько часов назад, спас тебе жизнь, подвергая себя смертельной опасности, но ведь и ты, рискуя своей головой, выручил из беды кого-то, даже не зная его имени.

«...Я не хочу себе судьбы, отдельной от моих товарищей. Мы столько раз вместе сжимались под обстрелом, вместе сидели у костров, и хлеб, и вода в котелке, и огонь были общими. А когда не было всего этого, мы ложились тесно и в мороз согревали друг друга теплом своих тел. Я до сих пор несу в себе тепло тех, кого уже нет в живых, я часто думаю их мыслями, в душе моей часть их души» — эти мысли навеяны герою письмами матери, которая живет в постоянном страхе за него. Вот что он мог бы ей, наверное, ответить, но даже матери он никогда не напишет того, что думает сейчас, никогда ни он, ни его товарищи ни с кем не заговорят об этом вслух. Не обо всем можно сказать словами, и тот, кто решается говорить о сокровенном чувстве, не дорожит им. Потому что речь идет не об умозрительном выводе, пусть вполне основательном, а именно о чувстве, интимном чувстве, не нуждающемся в обосновании и чурающемся громогласности. Сила и подлинность его подтворжда-

[12]

ются не словами, а только поступками,— у Толстого источником мужества сражавшимся на бородинском поле служит скрытая теплота патриотизма.

Имя Толстого возникло здесь не случайно: Г. Бакланов при надлежит к тем писателям военного поколения, для которых главным эстетическим ориентиром служили толстовские традиции, они в немалой степени определили направление его собственных художнических исканий. И это касается не столько изображения войны как таковой, батальных сцен, сколько проникновения в психологию персонажей, в изменяющийся, «текучий» мир забот и стремлений личности, в нравственную подоплеку поступков, в сложные, переплетающиеся, противоборствующие причины событий. Это не школа — закончил ее и выпущен для самостоятельной деятельности; связь Г. Бакланова с толстовскими традициями не прерывается и не слабеет с годами, для последних его книг она не менее, а иногда и более существенна, чем для ранних. Но именно в «Пяди земли» это направление, эта ориентация на толстовские традиции определились как принципиальная позиция.

В отличие от «Южнее главного удара», где автор погружался в прошлое, «Пядь земли» прямо обращена к современности. Нравственные уроки будущему, извлеченные из пережитого людьми на войне, создают лирическое напряжение в повести. Автор и рассказчик (дистанция между ними минимальная и есть резон в том, что о произведениях писателей военного поколения иногда говорят как о «мемуарах» солдат и лейтенантов) много, очень много размышляют о жизни и смерти, о смысле человеческого существования, о необходимости беречь мир на земле, о том, что такое человечность.

Высочайшая мера требовательности к себе, нравственный максимализм, страстное стремление во что бы то ни стало добиться справедливости — и в большом и в малом, вселенская отзывчивость, когда близко к сердцу, как собственные боль и горе, принимается все, что происходит в мире,— эти черты поколения и времени по-своему преломились в характере Мотовилова. Это было поколение романтиков; революция определила их духовный горизонт — необычайно широкий, она вселила в них веру в то, что им выпала на долю историческая миссия — покончить на земле с бесчеловечностью и злом.

Романтиками их делала одержимость идеями справедливости. Их романтический пыл не могли остудить самые угрюмые из всех мыслимых — фронтовые, окопные будни. Уже хотя бы потому, что приобретенный в войну опыт, бесчеловечность фашистов, с которой они сталкивались на каждом шагу, раскаляли их

[13]

воинствующую непримиримость ко злу и несправедливости в любых проявлениях, в любых обличьях.

«Мы не только с фашизмом воюем,— мы воюем за то, чтоб уничтожить всякую подлость, чтобы после войны жизнь на земле была человечной, правдивой, чистой». От книги к книге этот мотив звучит у Г. Бакланова все сильнее и сильнее, острее становится критика шкурничества и безыдейности, безнравственности и приспособленчества, проникающая сквозь самую изощренную социальную и нравственную мимикрию (стоит взглянуть на панораму литературного процесса конца 50-х годов, и мы увидим, что вообще в прозе резко вырос интерес к нравственной проблематике, больше внимания уделяется художественному анализу зависимости гражданского поведения человека от его нравственных устоев).

И если в «Южнее главного удара» и «Пяди земли» этот мотив реализован лишь в эпизодических персонажах (повозочный Долговушин, чтобы быть подальше от передовой, прикидывающийся человеком, не способным ни к какому серьезному делу, с которого поэтому все взятки гладки; Мезенцев, всегда устраивающийся так, что за него «все трудное, все опасное в жизни делают другие»), то в следующей небольшой повести «Мертвые сраму не имут» (1961) он возникает в связи с одной из главных фигур произведения и разработан подробнее.

За плечами начальника штаба артиллерийского дивизиона капитана Ищенко уже восемь лет безупречной, как ему представляется, службы. Он дока по части неукоснительного соблюдения некоего внешнего распорядка, которому в армии придается немалое значение; здесь у него наверняка все всегда было в абсолютном ажуре, в исполнительности и аккуратности видит он суть армейской службы. Ищенко не служил, а выслуживался, не обременяя себя мыслями: что защищает наша армия, за что идет война, в которой и он участвует. Для него было важно только то, что прямо задевало его интересы, сосредоточенные на продвижении вверх по служебной лестнице, на жене, на вещах, которыми они обзаводились любовно и с толком. Он полон самоуважения и чувства превосходства над окружающими, потому что все у него ладно, основательно — от уютной квартиры (ценность которой возрастала от того, что соседом был сам командир полка) до наборного мундштука, изготовленного дивизионным умельцем.

И в минуту трудную его духовная скудость, нравственная недостаточность не могли не дать себя знать. Когда потрепанный дивизион на марше напоролся на немецкие танки, в неразберихе внезапного ночного боя Ищенко, спасая свою жизнь, бежал: для него не существовало ценностей, которые защищают, не щадя

[14]

себя. Он бежал, бросив в отчаянный момент на произвол судьбы подчиненных, не подумав предупредить их о стоявших в засаде немецких танках, спасал себя, расплачиваясь их кровью, предавая их. Именно предавая, — не случайно замполиту Васичу, раскусившему его в этом бою, пришла в голову мысль, что, окажись Ищенко в оккупации, он бы и не подумал о сопротивлении захватчикам, а «тихонько опустил бы на окне белую тюлевую занавеску: и мир видно через нее, и тебя не увидят. Вдвоем с женой, за занавеской, можно и немцев переждать». И хотя Ищенко побаивается — если всплывет, как он вел себя в этом бою, его могут судить, строго наказать,— вины своей он не чувствует. Он сваливал на погибших товарищей ответственность за несчастливо сложившийся бой, в котором они сделали все, что смогли: у них не было сил, чтобы остановить собранные в мощный кулак немецкие танки, но они их все-таки задержали, а шесть сожгли. Ищенко не хотел разделить со всеми судьбу на поле боя, он спасал свою шкуру, а уж выбравшись оттуда целым и невредимым, тем более не собирался «отвечать за всех». И когда в штабе полка его дотошно расспрашивал о случившемся капитан Елютин из СМЕРШа, ищущий виновников, которые должны ответить за неудачу, Ищенко снова предал своих товарищей — мертвых и уцелевших, возводя на них напраслину...

Разные люди были в дивизионе: бесшабашные и осмотрительные, более выносливые и послабее, замкнутые и душа нараспашку, образованные и не очень грамотные, решительный, уверенный в себе, грубоватый Ушаков и мягкий, обуреваемый, как нынче говорят, интеллигентскими комплексами Кривошеин, начальник разведки Мостовой, который жаждет высшей, незамутненной справедливости и думает о том, что после войны даже немцев нельзя судить чохом, с каждым надо бы разбираться отдельно, и простодушный молодой разведчик, который никак не мог взять в толк, почему Ищенко бросился в сторону от своих, когда на них сейчас навалятся немцы,— но все они, непохожие друг на друга, не могли и помыслить для себя иной, более легкой, чем у их товарищей, судьбы, для всех них и этот бой, и вся война были общим и кровным делом.

Для всех, кроме Ищенко. Конечно, он был исключением. Исключением, но не казусом. В этом характере писателем верно схвачено явление, которое при обычном течении жизни очень редко выступает с такой обнаженностью уже хотя бы потому, что не может иметь столь очевидных, немедленных и катастрофических последствий,— так скрытая за гладкой поверхностью металла раковина обнаруживает себя лишь при очень больших перегрузках. Но и в мирные времена захребетничество, ржа

[15]

эгоизма исподволь, незаметно разъедает общественные связи, подтачивает моральные устои. Серьезность этой опасности старается подчеркнуть Г. Бакланов, давая понять, что скорее всего Ищенко выкрутится, избежит возмездия. За руку-то его не поймали, а презрение тех, кто почувствовал что-то неладное в его поведении, — разве проймешь его этим. Он и дальше будет устраиваться за счет других, работая локтями, ставя подножки, не останавливаясь ни перед чем.

Фигура, подобная Ищенко, оказавшись в поле зрения писателя, ставила перед ним ряд серьезных проблем (откуда берутся такие люди, какими обстоятельствами формируются, на чем паразитируют), которые могли быть исследованы только в широком общественно-историческом контексте, — сделать это в такой небольшой повести, как «Мертвые сраму не имут», разумеется, невозможно. Но для этого писателю нужна была не столько гораздо большая площадь,— сколько необходимо было изменить, расширить угол зрения, чтобы уловить течение времени и эволюцию характеров. Внутренняя логика художественных исканий вела Г. Бакланова к роману. И хотя «Июль 41 года» (1964) не очень намного по объему превышает «Пядь земли» или «Южнее главного удара» — это роман, произведение иной жанровой структуры, отвечающей новой авторской задаче.

Вскоре после того, как появился «Июль 41 года», автор в журнале «Вопросы литературы» поделился некоторыми своими размышлениями о войне, о военной литературе. Это были уроки недавно оконченного им романа. «Великая Отечественная война как и вся мировая война,— писал Г. Бакланов,— не была чем-то отъединенным, локальным в жизни стран и народов. И характер их, и поражения, и победы во многом определялись предшествующей историей... Конечно, то, что происходит сегодня, это — современность. Но она соотносится с прошлым, как устье с истоком реки. Единая жизнь, как река, течет в берегах, и на нее невозможно нанести деления». И еще: «...Труд писателя, ставящего своей целью рассказать о времени, это в какой-то своей части непременно труд исследователя, исследователя экономических и общественных условий, формировавших характеры и отношения, вторгавшихся даже в интимную жизнь людей, исследователя характеров, сформированных временем и формировавших время».

Так представлял себе писатель ту новую художественную задачу, которую стремился решить в романе. Для этого надо было проникнуть и в дальние причины наших поражений и неудач начального периода войны. Но это лишь одна сторона дела. Крайне важна и другая: авторская установка — воссоздать взятое

[16]

в данный момент время так, чтобы в нем, как в реальном потоке жизни, непременно присутствовали, переплетаясь, вчерашнее и завтрашнее — требовала постижения того, что было залогом наших грядущих военных успехов. Рисуя один из самых тяжких месяцев войны, Г. Бакланов не закрывает глаза на то, что нам мешало, что составляло наши слабости, зорко видит то, в чем мы были сильны, что в дальнейшем должно было изменить ход событий, хотя здесь не было и не могло быть механического равновесия. Выясняя, почему мы отступали, нужно было понять, благодаря чему мы затем одержали победу, иначе была бы искажена историческая перспектива.

При этом следует помнить, что как бы глубоко и основательно ни исследовал писатель экономические и общественные условия (Г. Бакланов справедливо подчеркивает необходимость и плодотворность такой работы для художника), роман, конечно, не историческая монография, не военно-исторический очерк: не все причины наших поражений и побед — экономического, технического и военного свойства — в «Июле 41 года» раскрыты, многие никак не отражены. Это не удивительно, сквозь «магический кристалл» романа можно как следует разглядеть только то, что отозвалось в человеческих душах, в психологии, что имеет непосредственное отношение к фактору — как тогда говорили — моральному, а в старину это называлось духом войска и народа.

Война нелицеприятно и безжалостно проверяла, кто чего стоит, кто на что способен. Это было и строгое испытание формировавших людей обстоятельств: как они, предвоенные обстоятельства, отозвались потом, в суровое, грозное время. Все ли в них было неотвратимо, или что-то можно было изменить, да не все было для того сделано? Командиру корпуса Щербатову его сын, лейтенант, рассказывает, что во взводе, которым он командует, боец предложил из лука стрелять по вражеским танкам бутылками с зажигательной смесью — и здорово получается, рукой так далеко и точно не кинешь. Щербатов, опытный военный, отдает себе отчет, какой крови будет стоить каждый сожженный подобным способом танк. Сейчас уже ничего не поделаешь, придется против танков и таким оружием воевать. Но вся его жизнь была отдана армии, все силы ума и души — укреплению ее мощи, от этого зависела судьба революции, будущее. страны,— как же вышло, что «он, отец, командир корпуса и генерал, учит вот таких мальчиков не бояться танков, подпускать их ближе, пол-литровыми бутылками поджигать их, учит смекалке? Неужели он виноват, что так случилось?» Задавая себе этот мучительный вопрос, Щербатов, что очень существенно для понимания характера главного героя романа, судит прежде всего

[17]

себя, а не обстоятельства. Потому что движет им не желание так-то оправдаться в собственными глазах, снять с себя ответственность (что я мог сделать, если сложилась такая ситуация), он хочет выяснить, чего он все-таки не сделал, чтобы изменить »ту ситуацию, почему когда-то опустил руки. Неотступные трудные его думы — не разъедающая волю к действию рефлексия, это — жесткая самопроверка, чтобы извлечь из былого практические уроки для себя, она укрепляет его волю к борьбе и решимость, его веру в победу. И в самые критические минуты, подымая в атаку бойцов, прорывающихся из окружения, шагая под огнем в цепи, как все они с винтовкой наперевес, навстречу неведомой судьбе, он знал твердо, что «через страдания и кровь, через многие жертвы так же неостановимо, как восходит солнце, взойдет и засияет людям выстраданная ими победа».

Не должно бить ни малейшего зазора между служебным и нравственным долгом, то, чего не приемлет нравственное чувство, не может пойти на пользу делу, рано или поздно скажется самым пагубным образом — вот вывод, в котором укрепляется Щербатов, пережив потрясения первых недель войны. И тут кроется принципиальное отличие Щербатова от командующего армией Лапшина.

Не в том дело, что Щербатов опытнее, что он продвигался вверх по служебной лестнице, не перескакивая через ступени, а Лапшин меньше чем за два года из комбата стал командармом. Это не всегда беда: случалось, что люди, стремительно взлетевшие вверх, оказывались на месте, наилучшим образом справлялись со своими обязанностями (таков в романе молодой комдив Тройников), а бывало, что годы усердной службы не расширяли кругозора и новый масштаб задач, увы, оказывался им не по плечу (генерал Сорокин, человек в летах, с немалым командирским стажем все же не дорос до своей должности начальника штаба корпуса). Спору нет, свою роль играло, был ли человек баловнем судьбы или своим трудом, талантом, своим горбом заработал высокую должность, но главным, решающим было другое —־ мера ответственности, которая лежала в основе его решений и действий.

Для Лапшина она определялась главным образом благорасположением тех, кто заметил его, выделил среди других, выдвинул, потому что думает он в основном о себе, а не о деле, не об армии, которая ему доверена. Он мечется, он не способен самостоятельно принять решение. Потеряв голову — все произошло не так, как ему рисовалось, но все время помня о себе — что будет с ним, он кричит в истерике Щербатову: «Думаешь, раз-

[18]

Бил он меня… Разбил?.. О-бо-жди!.. Я с новой армией приду, так только дым от него пойдет!» Он и теперь не может осознать: той войны,  которая ему представлялась, где все пойдет как по писаному, не будет и не могло быть! А он все еще надеется: пусть сегодня не удалось, завтра он непременно закидает противника шапками.

Ошибки и промахи Лапшина (в пределах возможного, тогда никто не мог сотворить чуда — превосходство было на стороне врага) не одного Лишь профессионального свойства, они коренятся в ущербности его нравственных представлений, в атрофии гражданского самосознания. Щербатов и Лапшин не только два типа военачальника — это производное,— они олицетворяют разное отношение к жизни, к делу своей жизни: один человек глубоко идейный, выполняющий свой долг не за страх, а за совесть, другой — бездумный исполнитель, неспособный к самостоятельным суждениям и действиям...

И еще один персонаж противопоставлен Щербатову в романе — это начальник особого отдела Шалаев. Не за страх, а за совесть — убежден Щербатов. За страх — считает Шалаев, — если держать всех в страхе, мы станем сильными и неуязвимыми. Он утратил идейные и нравственные ориентиры и не способен отличить правых от виноватых, не может и не желает. Страх и панику сеет вокруг себя Шалаев.

Щербатов — главный герой романа не потому только, что все сюжетные нити книги так или иначе стянуты к этому образу, а потому, что в его характере заключен самый высокий нравственный потенциал. Щербатов словно бы аккумулирует спокойную стойкость Прищемихина и неиссякаемый оптимизм Нестеренко, самозабвенную готовность Бровальского отдать себя людям и трезвый, ни перед чем не останавливающийся анализ Тройникова. В свою очередь, эти и многие другие окружающие Щербатова люди заряжаются его духовной силой, неостывающей верой в торжество нашего дела, гуманизмом и справедливостью. Об этом герое баклановского романа в «Правде» писали: «Такие люди, такие характеры, сформированные революционной эпохой, несмотря на сложные н противоречивые явления в жизни нашего общества, определяли ход событий, воплощая в своей деятельности глубинные закономерности развития социалистического строя». Выдвинув на передний план повествования этот характер, эту фигуру, «автор выбирает такую точку изображения событий, с которой открываются горизонты грядущей победы», — говорится в этой статье.

Щербатов не только главный герой романа, но и главная художественная удача писателя. И вот что примечательно: романная

[19]

структура предъявляла свои требования автору, выдвигала условия, с которыми он не мог не считаться. Надо ли говорить, что у Г. Бакланова были все возможности подробнее и глубже раскрыть молодых персонажей романа — Гончарова и Литвака, людей его поколения, — для автора «Пяди земли» это не составляло особого труда. Но вряд ли книга от этого выиграла бы, скорее проиграла,— пришлось бы потеснить Щербатова, отобрать у него какую-то часть читательского внимания. И если кое-где в романе, как мне кажется, все-таки нарушено художественное равновесие, то в иную сторону. Гончаров и Литвак занимают в произведении больше места, чем в той реальной системе человеческих и служебных взаимоотношений, центром которой стал Щербатов. Здесь дала себя знать инерция предшествующего успеха,— правда, сила ее невелика и зона действия ограничена — это касается персонажей второго плана, одного из «боковых» ответвлений сюжета...

В целом же и «Июль 41 года», и последующее творчество Г. Бакланова показывают, что он не стремился эксплуатировать собственные достижения, не собирался сеять на том поле, с которого уже собрал однажды добрый урожай. Его увлекает исследование судеб, характеров, обстоятельств, которыми прежде он не занимался, каждый раз он ставит перед собой новую задачу, которая не решается освоенными им способами, в привычны к жанровых координатах.

Это одна из причин, почему после «Июля 41 года» Г. Бакланов обращается к современности. И не то чтобы военные впечатления были бы исчерпаны писателем — это невозможно, но, видно,  - у художника в тот момент еще не возник свежий (по сравнению с романом) подход к материалу войны, а прожитые после войны уже немалые годы, ставшие существенной частью биографии его поколения, настойчиво требовали осмысления. Но, занявшись днем нынешним, его проблемами впрямую (произведения, посвященные войне, были лишь «настроены» на них, повернуты к ним), Г. Бакланов все же остается военным писателем. И не только потому, что герои двух его написанных после «Июля 41 года» произведений, действие которых происходит уже в наше время, люди военного поколения, а в очерковых книгах о поездках в США и Канаду то и дело возникают воспоминание автора о своей фронтовой юности (кстати, эти воспоминания внимательному читателю откроют жизненную основу некоторых образов и ситуаций в военных вещах Г. Бакланова). Даже но будь этого, военное происхождение художественного мира Г. Бакланова обнаруживало бы себя в воинствующей нравственной бескомпромиссности, в резком сближении причин и следствий, когда

[20]

дурное и хорошее проявляется в человеке не исподволь, не постепенно, а сразу же и вполне определенно, в интересе к тем ситуациям, где обычное течение жизни прерывается событиями катастрофическими, где близость смерти заставляет людей задуматься над смыслом их существования. Суть нравственной позиции автора, сложившейся в тяжкие военные годы, проверенной в суровых испытаниях, остается неизменной и в его книгах о современности.

В финале «Пяди земли» герой размышляет: «Пока сидели на плацдарме, мечтали об одном: вырваться отсюда. А вот сейчас все это уже позади, и почему-то грустно, и даже вроде жаль чего-то. Чего? Наверное, только в дни великих всенародных испытаний, великой опасности так сплачиваются люди, забывая все мелкое. Сохранится ли это в мирной жизни? Будет ли каждый из нас всегда чувствовать, что его, как раненного в бою солдата, не бросят в беде люди?»

Под этим углом зрения и рассматривается в повести «Карпухин» (1965) сегодняшняя мирная жизнь. Один из персонажей произведения с удивлением и грустью обнаруживает в своей семье неладное: «Старики у меня хорошие, тихие. И Тамара ведь баба неплохая. Чего не ладят? Эх, люди, чудной народ! Была война — как друг за друга держались! Неужто забыли?» В повести это маленький эпизод, но для автора вопрос — «неужто забыли?», неужели из-за равнодушия, погруженности в свои мелкие дела можно бросить в беде человека? — главный, центральный вопрос. Так он проверяет своих героев, чего они стоят, что у них за душой, так вершит над ними моральный суд. Постоянная нравственная проверка сегодняшнего бытия войной — «как раненного солдата в бою» — делает этот авторский суд высоким и строгим.

На войне воочию убеждаешься, как часто наша жизнь зависит от тех, кто рядом с нами, а их жизнь — от нас; в мирное время это не очень ясно видно — только в чрезвычайных обстоятельствах. В такой острой драматической ситуации оказывается Николай Карпухин — герой повести. Беда нависла над ним нешуточная, и, если не выручат его люди, разбита будет его и без того не очень складная жизнь. А человек он по-настоящему достойный, из тех, на кого всегда можно положиться, кто неизменно, словно по-другому и быть не могло, и в войну и потом, после нее, брал на себя самое трудное. Судьба не баловала его, несправедливо тяжкие удары ее дорого стоили Карпухину: в войну он за чужие грехи попал в штрафную роту, а в послевоенные годы за малую вину получил непомерно большой срок.

[21]

И нот новая беда подстерегла его: ночью на шоссе сбил человека насмерть, тот пьян был, выскочил прямо перед машиной. Только-только стала налаживаться у Николая жизнь: женился, жена ребенка ждет, пить бросил — одно время он, махнув на все рукой, стая попивать... И опять грозит Карпухину тюрьма; многое против него: две судимости, подозрение, что не человек, попавший под колеса его машины, а он сам был пьян, к тому же следствие и суд проходят тут, где все знали погибшего и он пользовался уважением, а Карпухин — посторонний, чужак.

Только одно может отвести от Карпухина нависшую над ним беду — непредвзятость, но на это оказываются способны не все, от кого теперь зависит его судьба, не все могут и хотят вникнуть в реальные обстоятельства случившегося. К тому же начинается кампания борьбы с пьянством: оправдать Карпухина — значит двинуться против течения, поставить под сомнение дело большой государственной важности.

Из других принципов — справедливости, внимания к человеческой личности — исходят те, кто защищает Карпухина, — механик автоколонны, секретарь парторганизации Бобков и народный заседатель Владимиров, подполковник в отставке, командовавший в войну мотострелковой бригадой. Для них суд — дело не профессиональное, а нравственное. Они убеждены, что человека можно осудить и наказать, только если он действительно виноват, если доказано, что он совершил преступление,— никакие другие мотивы не могут приниматься в расчет. Прежде всего надо видеть человека, его достоинства и недостатки, вникнуть в его судьбу — вот путеводная нить, которая не даст заблудиться в любом хитросплетении обстоятельств и принципов, вот истина, которой никогда нельзя пренебрегать.

Не бывает чужой беды, от которой можно было бы со спокойным сердцем отстраниться, на кого бы она ни обрушилась, это касается и каждого из нас. Любой, оказавшийся рядом, должен, как в бою, прийти на помощь, подставить свое плечо;  взять на себя хотя бы часть груза. Мысль эта утверждается в повести Г. Бакланова с публицистической страстностью, но не публицистическими средствами. Она воплощена в емких и выразительных жизненных картинах, к ней подводит само течение событий в произведении, где большое не отделено от малого, на нее наталкивает переплетение человеческих судеб, рассмотренных автором широко, неоднозначно. В повести взят случай, а раскрыты нравственные закономерности.

Более обширный круг социально-нравственных проблем занимает писателя в романе «Друзья» (1975). Жизненный успех —

[22]

подлинный и мнимый, приспособленчество, сделки е совестью ради преуспевания и карьеры, нравственные компромиссы и суетность, обессиливающие талант, приводящие в творчестве к бесплодию,— об этом размышляет автор романа, рисуя жизнь своих героев, их стремления и заботы, их взаимоотношения, постигая, чего они хотят от жизни, чем для них является дело, которому они посвятили себя. И по жанровой структуре этот роман отличается от всего того, что делал Г. Бакланов прежде, — «Друзья» не похожи на «Июль 41 года», образный строй нового произведения подчинен тому, чтобы выявить эволюцию характеров, убеждений, отношения к своему призванию. Особенно хорош образ Немировского. Трансформация человека способного, умного, неплохого, но душевно нестойкого, неравнодушного к жизненным благам, а еще больше к занимаемому положению, в чиновника показана в романе во всей ее неприглядности,— автор не прощает герою измены самому себе, своему любимому делу. И при этом моралист нисколько не мешает художнику: Немировский — живой и сложный человек, в нем есть всякое — вовсе не всегда он ничтожен, иногда вызывает и сочувствие. Он сохранил и некоторое обаяние — то ли благожелательности, то ли старомодной учтивости. Больше того, он, умеющий в деликатной форме угодить тем, от кого зависит, вполне овладевший искусством служебной дипломатии, тщеславно дорожащий своим местом «на виду», все-таки до конца не утратил человеческого достоинства, не все растерял на извилистых жизненных дорожках.

«Я попрошу не приглашать меня за собой в лакейскую!» — резко обрывает он, выходя из себя, подхалима и лизоблюда Зотова, и не потому только, что развязность Зотова открыла Немировскому, что положение его пошатнулось,— есть тут и другое: старого архитектора коробит от хамства, ему претит пошлость. И даже смерть его — по давней привычке он прошел прямо на сцену и сел в президиум, не зная, что его туда не выбрали, чувство невыносимого стыда разрывает ему сердце, — даже это нельзя объяснить однозначно. Конечно, уязвлено самолюбие чиновника, акции которого вдруг покатились вниз. Но вряд ли это было смертельным ударом. А вот то, что он, привыкший уважать себя, привыкший к уважению окружающих, так уронил себя публично, попал в ситуацию постыдную и станет посмешищем, — это для него невыносимо. И его смерть — драма, а не анекдот, в который она бы неизбежно превратилась, если бы Немировский перед нами предстал в романе не как человек, а как олицетворение чиновничьего мирочувствования.

В образе Немировского роман «Друзья» достигает наибольшей глубины. Это образ ключевой для всей художественной структуры

[23]

произведения. Судьба Немировского бросает, свой свет, придает значительность истории краха дружбы Андрея Медведева и Виктора Анохина, дружбы, переходящей в противостояние и вражду. В сущности, Анохину предстоит повторить путь Немировского, правда, в несколько ином, упрощенно-циничном варианте. Немировский начинал во времена куда более крутые и трудные. Когда-то он не устоял, поддался соблазну, Виктор же нетерпеливо ждет своего часа, лишь до времени тая — и то не очень глубоко — свое стремление во что бы то ни стало занять командное место, урвать у жизни кусок побольше и пожирнее.

Но написаны Андрей и Виктор чересчур контрастными, а главное, каждый из них слишком однотонными красками. Виктор дурен всегда и во всем, дурен так беспросветно, что фраза Андрея: «Нам с Витькой скоро серебряную свадьбу справлять — вот сколько мы дружим»,— повисает в воздухе. Трудно понять, на чем могли держаться долгие годы близкие отношения людей, занимающих противоположные жизненные позиции. Большей частью мы видим Виктора глазами Андрея, замечающего теперь в. своем бывшем друге только душевные пороки,— это понятно и психологически оправдано. Но даже когда Виктор остается наедине с собой, автор не дает ему возможности ни проявить себя в чем-то по-иному, ни хотя бы как-то облагородить перед самим собою свои побуждения и поступки. Образу недостает художественной стереоскопии.

Пусть не истолкуют меня превратно: явление, которое стоит за Виктором, и вполне современно, и общественно значимо, — автор не преувеличивает его опасность, — она в самом деле серьезна. И гнев его обоснован. Но здесь моралист, справедливо стремящийся осудить отрицательное явление со всей решительностью и беспощадностью, теснит художника, который не может не считаться с тем, что жизнь пестра, что люди, как заметил однажды Лев Толстой, «пегие — дурные и хорошие вместе».

Во всех произведениях Г. Бакланова герои подвергаются нелегким испытаниям на мужество, человечность, принципиальность. В «Друзьях» они испытываются успехом, и это тоже трудное испытание. Что значит успех для архитектора? Создать талантливый проект — это еще полдела, надо, чтобы он был воплощен в жизнь. Без этого успех невозможен. Многие прекрасные сооружения так и оставались на бумаге — они были не по вкусу заказчику, многие оригинальные проекты, доработанные по требованию заказчика, превращались в ординарные, а то и безобразные здания. Архитектор зависит от заказчика и не может с ним не считаться. Нет ничего зазорного в том, что архитектор хочет,

[24]

чтобы его проект понравился, плохо, когда он начинает делать не то, что дорого ему, не то, что считает нужным обществу, а то, что нравится заказчику,— он теряет свое лицо, попусту растрачивает талант. Такой ценой платят иной раз за успех.

Именно эта проблема, стоящие за ней нравственные коллизии больше всего интересуют автора, он главным образом показывает не архитектурные мастерские, где создаются проекты, а учреждения, где они рассматриваются — утверждаются или отвергаются. И изображены эти учреждения в романе не только подробнее, но и сильнее. Чинная атмосфера приемных, где царит неписаный, но строго соблюдаемый ритуал, где посвященные все понимают с полуслова, где в улыбке или отчужденном взгляде секретаря сквозит расположение или холодность начальника к этому посетителю; приподнятая обстановка больших совещаний, где можно встретить нужных людей и на ходу решить вопросы, которые в обычном порядке утрясались бы долго, где, если и нет дела, не худо просто показаться, напомнить о себе, — все это живет в романе не как фон, не как место действия, а как сила, участвующая в формировании образа жизни героев, объясняющая их поведение и поступки.

Все, кто писал о романе «Друзья», отмечали, что в нем хороши сцены семейной жизни, особенно эпизоды, посвященные детям. Это справедливо, хотя нужно отметить, что содержаний этих сцен не ограничено семейной жизнью, что в большей части из них просвечивают и по-своему решаются те общие нравственные проблемы, на которых сосредоточен писатель в романе.

И особо следует сказать об образах детей у Г. Бакланова: они играют в его художественном мире очень большую роль. Они неизменно присутствуют даже в военных его книгах, и эти короткие мимолетные эпизоды заключают в себе в высшей мере важное для автора содержание. В «Южнее главного удара» это маленькая венгерская девочка, которой осколком оторвало ногу, перевязывавшая ее медсестра Тоня мучается: «У меня все время было виноватое чувство перед этой матерью... Если бы мы не доставили здесь пушки, может быть, девочку не ранило бы. Вот вырастет она... Женщина без ноги — это ужасно...» Это молдавский мальчик в финале «Пяди земли», которого приласкал герой, отвыкший от домашней жизни, от детей: «Встают все новые дымы разрывов. Дорога уходит туда. Если суждено мне пройти ее до конца, я хочу, чтобы после войны был у меня сын. Чтобы я посадил его на колено, родного, теплого, положил руку на голову и рассказал ему обо всем. Прогоняют еще группу

[25]

пленных. Мальчик сидит у меня на колене. Я тихонько глажу по волосам его спутанную, теплую от солнца голову, а он играет моим оружием» — так многозначительно заканчивается повесть.

Не буду продолжать дальше выписки из других произведений Г. Бакланова, возьму еще только одну из последних его книг — «Темп вечной погони». Оказавшись через много лет после войны по ту сторону океана, наблюдая американскую жизнь, писатель будет с особым интересом присматриваться к детям («Не знаю зрелища лучше зрелища человеческих детей») и неотступно думать о том, что ждет их, какая будет у них жизнь: «Когда будут счастливы люди? Наверное, все же тогда, когда у всех детей во всем мире будет детство. Счастье одних, гибель других — сегодня все еще разные концы палки. А ведь дом человек а — весь мир. И нет большей заботы, чем забота о мире, в который всякий раз по твоей воле вступает рожденный тобой человек. Твое дитя».

Сказанное здесь имеет для писателя первостепенное значение: дети у Г. Бакланова — это будущее, продолжающаяся жизнь, мир на земле. Однако не будем торопиться с выводами о характере гуманизма, исповедуемого Г. Баклановым,— все-таки сказано было не все. Приведу еще одну цитату — она крайне необходима.

«Известный наш поэт, мой ровесник, — рассказывает Г. Бакланов в статье, — выступал и читал стихи, посвященные защите природы и еще чего-то. И вот там, в его речи или в белых его стихах,— не помню уже,— была фраза (строчка), которой зааплодировал зал. Он произнес с большой долей самоутверждения, что так вот получилось, что он в своей жизни никого не убил. И тут раздались дружные аплодисменты.

По логике происшедшего, по всему этому внезапному одушевлению мне, видимо, надо было почувствовать себя неловко. Ведь все четыре года войны я был на фронте, а на фронте, как известно, затем и оружие в руки берут, чтоб убивать.

Я подумал тогда, в этом зале, что, если бы во время войны человек моего поколения, то есть призывного в то время возраста, сделал бы такое гордое в прозе или в стихах заявление, это бы восприняли совсем по-иному. Во время войны считалось, что для мужчины, для человека самое достойное дело — это быть на фронте и убивать врага. Это понимание, я уверен, незыблемо и сегодня; ведь не было бы «сегодня», если бы мы не думали и не делали так тогда.

Зал в своем гуманистическом порыве просто спутал времена и многое другое».

Быть подлинным гуманистом, по-настоящему любить детей — значит, если возникает необходимость, защищать их с оружием

[26]

в руках, нести, как бы тяжело оно ни было, бремя ответственности за их судьбу — таково неколебимое убеждение писателя. Не случайно в финале «Пяди земли» маленький мальчик с таким доверием играет оружием героя...

Этими нравственными принципами руководствовался когда-то, в годы Великой Отечественной войны, двадцатилетний офицер-артиллерист, сегодня они питают творчество Григория Бакланова — немолодого уже человека и зрелого художника...

Л. Лазарев

[27]

Цитируется по изд.: Бакланов Г.Я. Избранные произведения в двух томах. Том I. М., 1979, с. 5-27.

Иллюстрация к роману Г.Я. Бакланова «Друзья»

Далее читайте:

Русские писатели и поэты (биографический справочник).

Бакланов Г.Я. Канаду — за бриллиантовое колье.

Бакланов Г.Я. Об Александре Трифоновиче Твардовском (Бакланов Г.Я. Избранные произведения в двух томах. Том II. М., 1980)

Сочинения:

СС: в 4 т. М., 1983-85;

СС: в 3 т. М., 1999;

Военные повести. М., 1986;

Вот и кончилась война: повести, рассказы. М., 1987;

Время собирать камни. М., 1989;

Был месяц май: киносценарий. М., 1990. (Б-ка кинодраматургии);

И тогда приходят мародеры: Интервью с Б.: [Предисл.]. М., 1996;

Жизнь, подаренная дважды. М., 1999;

Июль 1941 года. М., 2000;

Мой генерал: повести и рассказы. М., 2000.

Бакланов Г. Меньший среди братьев. Повесть и рассказы. "Роман-газета" № 8 (1062). . 1987.

Литература:

Бочаров Л. Талант истинный и честный // Бакланов Г. Навеки девятнадцатилетние. М., 1980. С. 70-77;

Быков В. СС: в 4 т. М., 1985. Т.4. С.357-362;

Дедков И. Лейтенант Мотовилов, его друзья и враги, или О судьбе и чести поколения // Дедков И. Живое лицо времени: Очерки прозы семидесятых-восьмидесятых. М., 1986. С.122-148;

Ласкина А. Остаться в памяти. М., 1991. С.52-61;

Быков В. О правде войны и правде мира: заметки о прозе Г.Бакланова // Дружба народов. 1996. №11;

Оскоцкий В. Исповедь на исходе века // Вопросы литературы. 2000. Вып.2.

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС