Бальзак, Оноре де

1799-1850

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Оноре де Бальзак

Бальзак. Литография Жюльена. 1836 год.

Жорж Санд

Из книги «История моей жизни»

<...> Один из моих друзей, который был немного знаком с Бальзаком, представил меня ему не как музу нашего округа, а как добрую провинциалку, восхищенную его талантом. Это была правда. Хотя Бальзак в ту пору еще не создал своих шедевров, я была живо увлечена его новой и оригинальной манерой и уже считала его мэтром, достойным подражания. Бальзак был со мною не так очаровательно обходителен, как де Латуш, но тоже очень хорош благодаря прямоте и ровности характера. Все знали, как его довольство собой (чувство столь заслуженное, что его ему прощали) переполняло его до краев, как он любил говорить о своих сочинениях, рассказывать их заранее, создавать их в ходе беседы, читать вслух в черновиках и гранках.

Этот добрый ребенок, наивный до невозможности, спрашивал совета у других, но не слушал их или же выслушивал для того, чтобы тут же упрямо оспорить с высот своего превосходства. Он никогда не поучал. Он говорил о себе, о себе одном. Один только раз он изменил своей привычке, чтобы рассказать нам о Рабле, которого я еще не знала. Он сделал это так чудесно, так ошеломляюще и с такой ясностью, что, уходя, мы говорили: «Да, да, разумеется! Он достигнет того будущего, о котором мечтает; он так хорошо понимает других, что обязательно станет великой личностью».

Он жил тогда на улице Кассини в небольшой светлой квартирке-антресоли рядом с Обсерваторией. Это благодаря ему или у него я познакомилась, помнится, с Эмманюэ-

[172]

лем Араго, который должен был стать для меня братом и который тогда был еще ребенком. <...>

В одно прекрасное утро Бальзак, выгодно продав «Шагреневую кожу», почувствовал презрение к своей антресоли и пожелал покинуть ее. Но, пораздумав, он удовлетворился тем, что превратил свою маленькую квартирку поэта в некое подобие будуара маркизы и однажды пригласил нас прийти полюбоваться стенами, обитыми шелком, с бордюром из кружев. Я смеялась до слез. Я не думала тогда, что эта потребность в суетной роскоши была для него чем-то серьезным, большим, чем мимолетной фантазией. Я ошиблась. Эти кокетливые причуды воображения стали тиранами его жизни, и, чтобы удовлетворять их, он часто жертвовал самым скромным благополучием. С тех пор он так и жил, нуждаясь в самом необходимом среди излишеств и отказывая себе в супе и кофе скорее, чем в серебре и китайском фарфоре.

Вынужденный вскоре прибегать к фантастическим уловкам, чтобы не расставаться с безделушками, которые радовали его взгляд, художник-фантазер, иначе — ребенок-мечтатель, он жил в своем воображении во дворце фей; упрямец, однако, принимал добровольно все тревоги и неудобства, лишь бы только уберечь от реальности хоть часть своей мечты.

Дитя и властелин, всегда жаждущий какой-нибудь красивой игрушки и никогда не ревнующий к славе, искренний до стыдливости, в бахвальстве доходящий до вранья, верящий в себя и доверчивый к другим, очень экспансивный, очень добрый и крайне безрассудный, он уходил в святая святых — творчество, где царил безраздельным властителем; циничный в целомудрии, пьянеющий от воды, неумеренный в труде и сдержанный в других страстях, трезвый и романтичный в равном избытке, доверчивый и скептический, полный противоречий и тайны — таков был Бальзак, еще молодой, но уже необъяснимый для тех, кому надоедало слишком пристальное его изучение, что требовалось от подлинных друзей и что далеко не всегда казалось им делом столь интересным, каким оно было в действительности.

И действительно, в ту пору многие судьи, весьма, впрочем, сведущие, отрицали гений Бальзака или, во всяком случае, не верили в успех столь мощно развивающегося таланта. Де Латуш был его самым упрямым недоброжелателем. Он говорил о Бальзаке с явной неприязнью. Бальзак был его учеником, и их разрыв, мотивов которого Бальзак

[173]

так никогда и не понял, был еще совсем свежим и кровоточил. Де Латуш не представил никакой здравой причины своего злопамятства, и Бальзак часто говорил мне: «Берегитесь его! В одно прекрасное утро вы вдруг обнаружите в нем, по неизвестной вам причине, своего смертельного врага!»

Де Латуш был, по-моему, явно неправ, понося Бальзака, который говорил о нем только с сожалением и нежностью; но и Бальзак напрасно поверил в непримиримость их ссоры. Он мог бы со временем восстановить их отношения.

Впрочем, тогда было еще слишком рано. Я тщетно пыталась много раз говорить де Латушу, что он мог бы опять сблизиться с Бальзаком. Первый раз он чуть не подпрыгнул до потолка. «Как! Вы его видели? — вскричал он. — Значит, вы с ним встречаетесь? Этого еще только не хватало!» Я подумала, что сейчас он выбросит меня в окошко. Но он успокоился, пришел в себя, надулся и кончил тем, что простил мне моего Бальзака, убедившись, что эта симпатия не отнимает ничего от той, какую он требовал для себя. Но при каждом новом моем литературном знакомстве де Латуш впадал в такой же гнев, и даже люди вполне безобидные казались ему врагами, если они не были представлены мне им самим.

О своих литературных планах я почти не говорила с Бальзаком. Он или не очень верил, или вообще не думал, что я на что-то способна. Я не просила у него советов: он мне как-то сказал, что хранит их для самого себя. И это столько же по простодушию скромности, сколько по наивности эгоизма; потому что у него была манера скрывать свою скромность под личиной самомнения. Я узнала об этом позже с приятным удивлением; что же касается его эгоизма, то ему противостояли преданность и великодушие характера.

Общение с ним было очень приятным, хотя немного утомительным: я не находила порою достаточно слов, чтобы отвечать ему и разнообразить темы разговора. Его душа всегда была ясна, и я ни разу не видела его мрачным. Со своим большим животом он карабкался вверх по всем этажам дома на набережной Сен-Мишель и входил ко мне, пыхтя, смеясь, и, не переведя дух, всегда уже что-то рассказывал. Он брал на моем столе листы, просматривал их, собирался порасспросить меня о работе, но, поглощенный своими мыслями, тотчас же обращался к своему очередному произведению, которое в то время обдумывал, и принимался его рассказывать. И в результате я находила это для

[174]

себя более полезным, чем те обременительные поучения, которые де Латуш, этот мрачный инквизитор, навязывал моей фантазии.

Однажды вечером, когда мы обедали у Бальзака, — это был довольно странный обед: помню, что меню его состояло из вареного мяса, дыни и замороженного шампанского — наш хозяин вошел, облаченный в прекрасный халат, совсем новый, и показывал его нам с радостью маленькой щеголихи; он захотел выйти в этом костюме на улицу с подсвечником в руке и проводить нас до ограды Люксембургского дворца. Было поздно, место было пустынное, и я заметила, что, когда он будет возвращаться домой один, его могут убить. «Вот уж нет! — возразил он. — Если я встречу грабителей, они примут меня за сумасшедшего и испугаются или же примут за принца и тогда почувствуют уважение».

Была прекрасная тихая ночь. Он провожал нас, неся зажженную свечу в красивом канделябре из позолоченногосеребра, и рассказывал о четырех арабских конях, которых еще не имел, но намеревался купить в ближайшее время и которых так никогда и не купил, хотя твердо верил, что через некоторое время непременно их приобретет. Он проводил бы нас до другого конца Парижа, если бы мы только позволили ему это сделать. <...>

Если писатель хочет написать роман, он абстрагирует какое-нибудь чувство и наделяет им своего героя, которого помещает затем в такие жизненные условия и обстоятельства, которые особенно хорошо выявляют этот тип.

Верна ли эта теория? Я думаю, что да. Но она не есть и не должна быть абсолютной. Бальзак со временем убедил меня разнообразием и силой своих творений, что можно пожертвовать идеализацией героя ради правды изображения, критики общества и — человечества в целом.

Все это Бальзак исчерпывающе изложил мне в следующих словах: «Вы ищете человека, каким он должен быть; я же — я беру его таким, каков он есть. И — поверьте мне — мы оба правы. Оба пути ведут к одной и той же цели. Я, как и вы, люблю людей исключительных; я — один из них. Исключительность нужна мне для того, чтобы резче выделить существа заурядные, которыми я никогда не пренебрегаю. Напротив. Существа заурядные меня интересуют в гораздо большей мере, чем вас. Я их возвышаю, я их идеализирую в обратном смысле — в их безобразии или глупости. Я придаю их уродствам пропорции ужасающие

[175]

или причудливые. Вам этого не понять. Вы поступаете правильно, не желая видеть людей и вещи, вызывающие кошмары. Идеализируйте красивое и прекрасное. Это — женское занятие».

Бальзак говорил мне так без скрытого презрения и без тайной язвительности. Он был искренен в своем братском чувстве и слишком идеализировал женщину, чтобы можно было заподозрить его в том, что он разделяет теорию г-на Кератри.

Бальзак, обширный ум, не беспредельный и не без недостатков, но самый всеобъемлющий и исполненный самых различных достоинств, какой явился в литературу нашего времени, Бальзак, художник, не имеющий себе равных в искусстве изображения современного общества и современного человека, был тысячу раз прав, не допуская никакой абсолютной системы.

Он ничего не открыл мне из того, что я жаждала тогда найти, и я на него не сержусь, потому что он не знал этого сам. Он и сам искал и шел ощупью, наугад. Он пробовал все. Он видел и доказал, что любая манера хороша и что всякий сюжет пригоден для такого гибкого ума, как его ум. Он работал дальше над тем, в чем чувствовал себя наиболее сильным, и смеялся над заблуждением критики, которая хочет навязать художникам границы, сюжеты и методы работы, заблуждением, которое разделяет и публика, не замечая, что такая деспотичная теория, всегда являясь выражением личности, сама же разрушает свою основу — доказывает свое сумасбродство, противореча какой-нибудь другой теории, сходной или враждебной.

Когда прочтешь полдюжины критических статей, удивляет противоречивость мнений об одном и том же произведении искусства. Видишь, что у каждого критика свое мерило, свое пристрастие, свой особый вкус и что если двое или трое из них и признают равно какой-нибудь закон в искусстве, то применение ими этого закона свидетельствует о совершенном различии оценок и предубеждений, не подчиняющихся никаким правилам.

[176]

Цитируется по изд.: Бальзак в воспоминаниях современников. М., 1986, с. 172-176.

Вернуться на главную страницу Бальзака

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС