Батеньков Гавриил Степанович

1793-1863

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Гавриил Степанович Батеньков

Памятник Г.С. Батенькову в Томске.

Илюшин А.А.

Личность и судьба поэта-декабриста

Гавриил Степанович Батеньков внес значительный, но «незримый миру» вклад в историю нашей поэзии. Некий промежуток времени, начиная со второй половины 20-х годов XIX в., можно было бы назвать расцветом его творчества, если слово «расцвет» вообще применимо к человеку, двадцать лет проведшему в одиночном заключении. До 1825 г. Батеньков писал шуточные стихотворения, или — лучше сказать — стихотворные шутки: веселые двустишия, игривые миниатюры и даже, как это ни странно, жизнерадостные эпитафии. Между тем это был вполне серьезный, солидный человек с серьезной, солидной специальностью (военный инженер-путеец) и, кроме того, — отважный и заслуженный герой Отечественной войны. Он был многосторонне развит, дружен со многими высокопоставленными людьми. Неизвестно, во что бы вылилась его склонность к юмористическому стихотворчеству, если бы он не вступил в Тайное общество и не оказался бы в тюрьме на долгие годы.

Батеньков — декабрист в полном смысле этого слова. Если вдуматься, оно очень емкое; за ним — большая жизнь, вместившая в себя много событий и тревог, исполненная творчества, борьбы и страданий. Декабрист— это человек, переживший военные грозы 1812 г., искания истины — сначала в масонских ложах, а потом в тайных обществах, роковой день 14 декабря, заточение, допросы, каторжный труд, сибирскую ссылку и поселение, затем возвращение в Европейскую Россию после амнистии 1856 г. Это основные вехи в биографиипочти любого декабриста, отвлекаясь от всего частного и индивидуального, — ведь главное содержание его жизни и литературной деятельности, если он ею занимался, — освободительное движение в России и жестокая расплата за личное в нем участие. Таковы они, декабристы, самые романтические люди самой романтической эпохи в нашей истории.

В типично «декабристской» биографии Батенькова имеются некоторые как бы отклонения от общей нор-

[09]

мы, придающие его судьбе более зловещий и трагический колорит сравнительно с судьбами многих его собратьев по борьбе с самодержавием. Он столько перенес и выстрадал, что его несчастий хватило бы на несколько горестных человеческих жизней. Мы не будем подробно излагать биографию Батенькова, имея возможность отослать читателя к содержательной книге ученого-историка В. Г. Карпова 1 (вообще Батеньков как исторический деятель значительно более известен, нежели Батеньков-поэт). Но нельзя не коснуться нескольких наиболее драматических моментов в его злоключениях — это поможет почувствовать своеобразие незаурядной личности поэта.

Сначала — об одном странном случае, происшедшем в детстве: ребяческий «заскок», в котором заключено однако же нечто многозначительное. Вот что гласит предание, сохранившее для потомков этот примечательный эпизод: «Родители Батенькова были люди очень религиозные и не только сами часто ходили к разным церковным службам и посылали туда своих детей, но и дома нередко вели беседы о разных подвижниках.

Рассказы о них настолько сильно овладели воображением юного Батенькова, что он решился однажды избавиться от вечных мук ада, перспектива которых его сильно страшила. Образцом был взят Даниил Столпник, подражая которому Г. С. взобрался на один из столбов забора в огороде, с твердым намерением простоять на нем всю жизнь. Подвиг был вскоре замечен, и юного подвижника, почти потерявшего сознание, с большим удивлением сняли с забора» 2. Таким был один из эпизодов в детстве человека, которому впоследствии придется «прожить век на 6 квадратных саженях», как напишет он много лет спустя в заточении.

Двадцатилетним юношей, скитаясь по Марсовым полям Европы, охваченной вихрем наполеоновских войн, Батеньков проявил отличную храбрость и мужество. «В 1814 г., в одном сражении, получил более десяти ран. Французы уносили мертвых и раненых, когда он

_____

1. См. Карцов В. Г. Декабрист Батеньков Г. С. Новосибирск,1965.

2. Собрание стихотворений декабристов, т. 1. М., 1906, с. 273—274.

[10]

собрал последние силы и сделал движение, чтобы показать, что он жив. Крепкая природа все перемогла» 3. Жест очень характерный, батеньковский: на грани смерти, когда, по его словам, «жизнь тихо теплится и тает», последним сверхмерным усилием означить сомнительный факт своего — вопреки всем враждебным силам — существования.

После войны — занятия науками, служба, масонство, наконец Тайное общество. Известны честолюбивые замыслы Батенькова-заговорщика. В голове его роились планы, проекты будущего устройства России, и в себе он ощущал силы и способности, необходимые для осуществления этих планов. Ему отводилась очень видная роль в предстоящей организации нового правления — в том случае, если восстание победит. Советские историки, в их числе В. Г. Карцов, на книгу которого мы уже ссылались, подробно рассматривали вопрос о том, почему Батеньков не вышел 14 декабря на Сенатскую площадь (при этом, правда, учитывается и то, что в этот роковой день он решительно отказался присягать Николаю I). Согласно показаниям Рылеева, в доме которого вечером 14 декабря собралось несколько декабристов и среди них Батеньков, вопрос этот затрагивался уже тогда. Подробностей история не сохранила. Но так или иначе, этот не до конца проясненный факт не бросил никакой тени на репутацию Батенькова-декабриста. Ни о растерянности, ни тем более об отступничестве не было и речи.

Через две недели Батеньков арестован. Начались допросы. Декабрист стойко защищался и давал не те показания, каких от него ждали. Раздраженный его упорством, Николай угрожал самым худшим, но сломить заключенного не удалось. Он не только не осуждал себя и других «преступников», но с гордостью писал в показаниях о первом опыте политической революции в России, прославлял ее героев и признавался в том, что после неудачи 14 декабря хотел сделать такое же «покушение» через несколько дней.

____

3. «День», N° 45, 1863, 9 ноября. Некролог о Батенькове. Автор — П. И. Бартенев, как установил в 1866 г. С. Д. Полторацкий, в архиве которого имеется вырезка из указанной газеты (ГПБ, ф. 603, N° 25).

[11]

Итак, Батеньков арестован: Петропавловская крепость, крепость Свартгольм в Финляндии, потом — с 1827 по 1846 г. (всего двадцать лет!)— снова Петропавловская. Странно прозвучит, но счастливы декабристы-каторжане, дружной семьей жившие и работавшие в забайкальских рудниках! К ним «сквозь мрачные затворы» проникали лучи любви и дружества, к ним приезжали жены, в «каторжных норах» поддерживалась атмосфера бодрости и надежды на лучшее. Хуже других пришлось В. К. Кюхельбекеру, который долгие годы оставался узником в крепости:

Свинцовых десять лет, как в гробе, протекло;

Однообразный ход часов без измененья

До срока инеем посыпал мне чело

В глухих твердынях заточенья 4.

Батеньков же провел в одиночной камере не десять, а двадцать свинцовых лет...

По сей день неясно, почему же так получилось — такой непомерно долгий срок. Озлобленность царя? Правда, тому было на что злиться. Батеньков в письмах к Николаю называл последнего дураком и свиньей, что было слишком уж обидно. Есть и еще одно обстоятельство: Батеньков — друг М. М. Сперанского, а тот имел самое непосредственное отношение к следствию по делу декабристов и боялся огласки: вдруг обнаружится, что он, видный сановник, покровительствовал одному из опаснейших государственных преступников. Сперанскому выгодно было, чтобы Батеньков канул в неизвестность, в непроницаемую камеру, исчез бесследно. Так и было сделано. И, наконец, высказывалась гипотеза, согласно которой многолетнее заточение декабриста было добровольным: мог бы и не сидеть, но сидел, а когда захотел выйти из тюрьмы, — вышел и поехал на поселение в Сибирь. Гипотезу эту отвергают современные историки: неправдоподобно, бездоказательно, похоже на легенду.

Все это так, однако и легенда, на наш взгляд, заслуживает пристального внимания. Ведь нас в данном

_____

4. Кюхельбекер В. К. Избр. произв., т. 1. М.—Л., «Сов. писатель», 1967, с. 303.

[12]

случае интересует не просто биография Батенькова — человека, общественного деятеля, декабриста, а биография Батенькова-поэта. Преимущественное внимание уделяется тем фактам и чертам его жизни, которые поэтически значимы, насыщены неким эмоционально-лирическим содержанием и пафосом, сами по себе звучат как стихи, как песнопения. Без легенд тут не обойтись, тем более что каждый поэт достоин того легендарного ореола, которым его окружили и окружают. Итак, парадоксальная, даже несколько сбивающая с толку версия о добровольном двадцатилетием узничестве: как к ней отнестись?

Пережив душевное потрясение, отчаяние, крах надежд, надлом, Батеньков действительно мог стремиться к длительному уединению. Он чувствовал себя разбитым и должен был из осколков вновь склеивать свое «я», пересоздать себя и свой мир. Это и был для него путь к поэзии, к стихотворчеству. Усердное покаяние и благонамеренное поведение после ареста, возможно, спасли бы декабриста от столь суровой кары, но каяться он не стал и благонамеренности не проявил. Остался-таки один, погрузился во мрак. Следовательно, добился того, чего хотел? Если это так, то дорого же заплатил он за удовлетворение этой странной потребности!

Батеньков был близок к самоубийству. Перенес тяжелую душевную болезнь, временами принимавшую особенно острые формы. Он сочинял стихи, которые до поры до времени не мог записать на бумаге и вынужден был хранить в памяти. Или же откуда-то раздобытым гвоздем писал их на стене камеры. «Ему иногда казалось, что несколько месяцев он стоит на молитве, не принимая никакой пищи; о многом совершенно потерял понятие и позабыл некоторые слова» 5.

Из книг разрешалось читать только Библию, причем на разных языках, чем и воспользовался Батеньков. Для него это было своеобразным лингвистическим упражнением: закреплять свои знания знакомых языков и овладевать незнакомыми. Наряду с этим Батеньков так вжился в мир библейских образов, символов, что это заметно сказалось на всем строе его мышления.

____

5. Собрание стихотворений декабристов, т. 1, с. 278, 279.

[13]

Мало-помалу условия узнической жизни изменялись. Регулярно выводили на прогулки, но так, чтобы заключенный ни с кем не встречался и не разговаривал. На одной из прогулок Батеньков посадил яблоню. Она выросла, узник через несколько лет дождался даже плодов.

Постепенно он успокаивался, однако болезнь все-таки давала о себе знать. Экзальтированный восторг, ликование и упоение «великостью» мироздания чередовались с приступами отчаяния и безутешной скорби. Батеньков много думал. Впоследствии он скажет, имея в виду тюремный период: «Я много мыслил...». Далеко не все мысли в стихах и прозе удалось потом припомнить, многое оказалось невозвратно забытым. Ясно одно: то была интенсивная, лихорадочная работа одинокой мысли.

Доминирующей идеей, кажется, была идея миротворчества. У человека отняли мир — и он творит свой собственный, трудится над созданием его модели, чертежей: какие-то символы, условные обозначения, округлости, туманности, числа. Творец, созидающий (хотя бы в своей душе или в уме) новый мир, чувствует себя богом. Это ощущение знакомо Батенькову. Но божественность божественностью, а здравый-то смысл нет-нет да и шепнет узнику, что жалостно и безотрадно его тюремное существование. «Я пишу из могилы», — гласит страшная запись, сделанная им в крепости.

В последний период своего заточения Батеньков, получив возможность писать, вел тюремный дневник. Сохранившаяся до наших дней (но почему-то не привлекавшая внимание исследователей) тетрадь с заметками декабриста получила название «Писания сумасшедшего Гавр. Степ. Батенькова в крепости 1845 г.» 6. Кем оно дано? Вероятно, одним из тех, чьи глаза и уши тайно следили за поведением узника. Этот бесценный человеческий документ мы так и будем называть: «Писания сумасшедшего» — созвучно названию известной гоголевской повести, о которой невольно вспоминаешь, когда листаешь тетрадь Батенькова.

«Милостивые государи! — обращается узник к своим мучителям... — Смотрите, как ловко обошло вас тай-

_____

6. ИРЛ И, ф. 265, оп. 2, № 133.

[14]

ное общество. Все, что вы запрещали, оно и вошло в науку... Вы 500 полковников (всю Россию) заперли в П.-Павловскую крепость. Что же вы сами-то были? — Следственный комитет. А средства ваши?.. Хромой комендант, безграмотный плац-майор и два голодных адъютанта. А над вашим «строжайше...» даже насмеялись. Ведь у вас секретно... А на стенах-то в крепости? А зеленая книга? Даже П-бургские газеты с разграфленными списками: № 52 — Штейнгель и проч. Усмотреть ли коменданту за нами?». И далее, еще выразительнее, в приливе гордого и скорбного чувства: «Безумные вы люди! Ведь мы выдумали телеграф, светопись, гальванизм, камеру-обскуру, пароход, да, правду сказать, и все, чем вы от крупиц наших питаетесь...

Как же вам нас уничтожить?». Батеньков с полным основанием говорит от имени тех «пятисот» избранников-страдальцев, которые много сделали и еще сделают для блага отечества, но которых неблагодарное и недальновидное правительство держит взаперти. И завершается этот язвительно-патетический монолог опять-таки конвульсией поприщинского безумия, своего рода «алжирским беем»: «...как же вам нас уничтожить? Мы продадим вас и выкупим».

Что это: подлинное безумие или своего рода стилизация? Мы далеки от намерения ставить какой бы то ни было «диагноз», вдаваться по данному поводу в проблемы медицины. Важнее другое. «Безумец» — так же как и узник (а в батеньковском варианте одно дополняется другим: «узник одичалый») — в последекабрьскую эпоху становится одной из заметных разновидностей романтического героя. Теме романтического безумия отдали значительную дань и Пушкин, и Тютчев, и Лермонтов, не говоря уж о поэзии декабризма.

В этом смысле Батеньков и как личность, и как поэт вполне естественно «вписывается» в общий контекст той литературной эпохи. Более того, амплуа «безумца» позволяет ему «на равных», а подчас дерзко и даже свысока беседовать с сильными мира сего — с вельможами, с царем, да и самим господом-богом. Правда, ему, как и многим заключенным и ссыльным декабристам, не раз приходилось искать утешения в религии, что вполне объяснимо в условиях того времени, однако именно в той самой атмосфере безумства, о которой

[15]

идет речь, оказывались возможными неожиданные и причудливые превращения. Та же религиозность вдруг оборачивалась чем-то противоположным — духом демонического богоборчества: Батеньков роптал, бросал грозный вызов небесным силам. Показательна в этом отношении одна из записей в его тюремной тетради:

«Вчера я угорел. Все меня окружающее мучило меня. Я мрачно смотрел на вселенную и роптал на творца. Казалось мне ничтожество мирской твари самою непостижимою и горькою истиною. Зачем творит он нас? Зачем мы живем?.. Дух жестокий! — взывал я к причине бытия моего, — прекрати дальнейшее наслаждение моими и всей твоей твари страданиями. Уже видим мы, что можем обойтись без жизни.

Творишь для временных мучений и бесконечного ада и в жестокости своей манишь пас какими-то обещаниями, очевидно, несбыточными и несообразными. Всемогущий по самобытности, безжалостный по естеству, не злой, не добрый, ты избрал, однако же, зло... Да. Зло избрал ты и творишь добро для того только, чтобы проявить зло явственнее и неотвратимее. Как возможно человеку выйти из такого состояния?

Уже проклят день моего рождения».

Узник, мучимый «двадцатилетним голодом» («Если б я любил отечество одним граном менее, то уже погиб бы»), помнит о том, что за глухими стенами крепости остался мир: города, реки, люди. Видения этого недоступного мира иногда всплывают в воображении несчастного, и он спешит удержать их, разглядеть, понять: «Смотри... речка течет; на той стороне город. Здесь длинная линия домов до конца города изогнулась...». Но видения вскоре рассеиваются, и вновь Батенькова томят угар отчаяния и чувство безысходного одиночества.

Исписав 70 страниц мелким, убористым почерком, сбивчиво и непонятно изложив свои взгляды по актуальным научным и государственным вопросам, Батеньков подводит черту: «В сих бумагах я изложил сколько можно простее, собственно для вас, отцы, о состоянии науки в наше время. До вас ничего не доходит. Наука дважды и трижды перешла уже царскую высоту, однако же к государю не вступило ни одного доклада ни о состоянии науки, ни о разрешении ее затруднений.

[16]

Есть у нас министерство, да оно занимается только внешней стороной, а с вашей стороны была только пока полиция над наукой».

В том же году, каким датированы «Писания сумасшедшего» (1845), Батеньков переступил, наконец, тюремный порог. Произошло это ночью, чтобы никто в Петербурге не видел «освобожденного» декабриста, которого тут же отправили в дальнюю дорогу — в Томск на поселение. Первое (после двух десятилетий узничества) утро под открытым небом застало Батенькова уже далеко от столицы. Проезжали мимо какого-то села.

По дороге шла незнакомая женщина. Почему-то лошади остановились, Батеньков сошел на землю, приблизился к прохожей женщине и вдруг, неожиданно для самого себя, поцеловал ее: она была первым человеком внетюремного, внежандармского мира, встретившимся ему на воле.

В Томске, на берегах родной реки, Батеньков почувствовал себя лучше, возвращение «на обыкновенную колею человеческой жизни» подействовало благотворно. Он восстановил прежние и завязал новые знакомства, приступил к научным занятиям. Жил в деревянном доме, который называл «соломенным дворцом» (построил его сам), за городом.

Впрочем, это «благополучие» было, скорее, кажущимся, чем подлинным. И дело здесь не столько в серьезных материальных затруднениях, которые испытывал сосланный на поселение декабрист, сколько в душевном состоянии. В тюрьме он писал о выпавших на его долю душевных бурях. Они не утихли на свободе.

В известном смысле Батеньков оставался «демонической личностью», сложившейся в эпоху романтизма и под воздействием исключительных обстоятельств — борьба с роком, мрак темницы, холод одиночества и пр. Отметим, что уже в наше время в Томске поставлен памятник Батенькову (работы скульптора С. Данилина), запечатлевший подлинно «демонический» облик отверженного изгнанника 7.

«Демонизм» — своеобразная разновидность отношения к действительности русского дворянского общества,

_____

7. Репродукция этого памятника впервые появилась в кн.: Памятники Сибири. М., «Сов. Россия», 1974, № 33,

[17]

известная в XIX веке, так же, как, допустим, байбачество (обломовщина), коммильфотство и пр. У нее — свои атрибуты, свой набор определенных этических ценностей, своя атмосфера. В этой атмосфере вершатся горькие обеты безбрачия или же, наоборот, беснуется необузданная козлиная похоть, здесь царствует вечный холод отчуждения и одиночества, здесь судороги безумия и диалог с космосом. И, конечно, многое другое, но мы стараемся фиксировать главным образом то, что имеет отношение к Батенькову.

В своем «соломенном дворце» он, как и прежде, когда был узником Петропавловской крепости, чувствовал себя беспредельно одиноким. Жить с людьми, быть просто одним из них — не в этом он видел свое предназначение. Скорее в том, чтобы наблюдать за звездами небесными (астрономия — любимая наука) и беседовать с ними на непонятном языке каких-то чисел и символов. Земля — лишь временное пристанище, пылинка в космосе: хороши на ней лишь ясные ночи, когда взору открываются космические пространства; хороши и суровые сибирские зимы — сопричастны мертвящему вселенскому холоду.

Женщин Батеньков по возможности избегал, по собственному признанию, «влюблен никогда не был». Правда, жила в Томске некая О. П. Лучшева. Впоследствии она даже поехала за Батеньковым в Европу, когда он покинул Сибирь. Известны и любовные стихи поэта, может быть, адресованные ей.

Было уже сказано, что на воле Батеньков почувствовал себя лучше. Это было неплохое для поэта время — с апрельскими купаниями в Томи, с бессонницей в лунные морозные ночи. Впереди не так уж мало лет жизни, силы постепенно восстанавливаются, есть надежда наверстать упущенное и вновь стать полезным обществу. Десятилетний томский период закончился в 1856 г. — год амнистии: можно переезжать в Европейскую Россию, в любое место за исключением столиц.

Батеньков воспользовался этим правом и навсегда уехал из Сибири. Последние годы он жил в Калуге и Белевском уезде Тульской губернии, где после тридцатилетней разлуки встретил духовно близкую ему женщину — А. П. Елагину (в первом браке Киреевская — мать знаменитых славянофилов).

[18]

В это время Батеньков Много путешествовал. Он ездил в Москву, в Петербург, в Варшаву. Многие современники, в том числе и младшие, находили в старом декабристе глубокий и острый ум, сказывавшийся в его суждениях на разные темы. Иных, по-видимому, раздражал глухой, менторский голос Батеиькова, всегда имевшего слишком определенное и резкое мнение по любому вопросу. Несколько старомодная манера мыслить и говорить, некоторая склонность к резонерству, очевидная несостоятельность многих попыток активно включиться в деятельность на поприще общественных проблем 50—60-х годов — все это, конечно, могло вызывать известную антипатию к Батенькову в людях, так или иначе с ним сталкивавшихся: «ископаемый» старик, чудом перенесенный из далекого прошлого в новую жизнь, которую невозможно постичь, подходя к ней с прежними критериями... Собственно, в какой-то мере это относится ко всем декабристам, вернувшимся в Европейскую Россию после амнистии.

Сохранился фотографический портрет пожилого Батенькова: упрямо поджатые губы, взгляд непреклонный, руки скрещены на груди — впечатление неприступности (словно не человек, а крепость!) и какой-то невосприимчивости к новым веяниям. А ведь жажда воспринимать это новое, дышать им и жить, несомненно, мучила Батенькова — и ей суждено было остаться неутоленной. В уже цитированном некрологе 1863 г. (Батеньков умер в Калуге 70 лет от роду) сказано, в частности, следующее: «Грустно было смотреть на это неудавшееся существование, на обилие даров, оставшееся бесплодным, на эту неудовлетворенную, но не угасшую до последнего часа жажду деятельности, на эту громадную силу духа, пораженную бездействием, тоскующую, недоумевающую — куда себя девать, что с собой делать. Теперь она отошла, успокоилась эта сила».

Полувековая творческая активность Батенькова, несмотря на все вставшие перед ним препятствия и постигшие его неудачи, все-таки не была бесплодной. Он оставил капитальные труды в разных областях знания (точные науки, этнография, языкознание и др.), причем некоторые из его работ были опубликованы. Весь этот материал если и не изучен со всей основательностью, то по крайней мере учтен историками и биографами.

[19]

Хуже обстоит дело со стихами Батенькова; история литературы обошлась с ними несправедливо, не включив имя их создателя в блистательный ряд имен крупнейших поэтов-декабристов: Рылеева, Кюхельбекера, Бестужева-Марлинского, Одоевского, Глинки, Катенина (Батеньков поставлен как бы несколькими ступеньками ниже этих маститых поэтов). Впрочем, Кюхельбекера пришлось «открывать» заново уже в наше столетие — задача, с решением которой в свое время столь успешно справился замечательный исследователь Ю. Н. Тынянов.

Ждет своего «открытия» и поэзия Батенькова, очень своеобразная, нелегкая, негладкая и отнюдь не бедная высокими достижениями и ценнейшими находками.

Итак, печальна судьба поэтического наследства Батенькова. Опубликовано лишь одно его крупное, законченное произведение — лирическая поэма «Одичалый», и еще — разрозненные отрывки из других произведений. Неопубликованные рукописи хранятся в библиотеках и архивах Москвы и Ленинграда.

[20]

Цитируется по изд.: Илюшин А.А. Поэзия декабриста Г.С. Батенькова. М., 1978, с. 9-20.

Вернуться на главную страницу Батенькова

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС