Бек Александр Альфредович

1903-1972

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Александр Альфредович Бек

А.А. Бек.

Кузнецов М.

Певец талантов. Александр Бек, жизнь и творчество

I

Бесспорно, что Александру Беку в истории советской литературы принадлежит свое, по праву завоеванное место. Бесспорно и то, что перед нами художник своеобразный, яркий, оригинальный. Но, помимо этих высоких оценок, нужно сказать еще одно: творчество Бека уникально. Писателя подобного творческого метода у пас сейчас пет.

Всемирно известное «Волоколамское шоссе» открывается авто-характеристикой: «В этой книге я всего лишь добросовестный и прилежный писец». А много лет спустя А. Бек закончит свой автобиографический очерк «Страницы жизни» лирическим признанием: «Есть у меня еще одна мечта. Хочется тряхнуть стариной, вновь прийти, как бывало, в «Кабинет мемуаров» (восстановим ли мы когда-нибудь его?!), стать штатным «беседчиком», жадно внимающим рассказам бывалых людей».

Признанный мастер прозы, замечательный художник, имеющий своего умного, родственного по духу читателя,— и вдруг «писец», «беседчик». Сразу надо отказаться от подозрения на «литературную позу», — Бек был жестоко, беспощадно правдив и в книгах и в жизни.

Тогда, быть может, перед нами художественный прием? В известной степени — да! Но и нечто большее, ставшее второй натурой писателя. Тут вся суть в индивидуальности пути — через «писца» и «беседчика» — к художнику. Но обязательно — «через».

Отвечая на вопрос литературоведческого журнала о том, как помогают ему в работе записные книжки, Бек сказал: «Пользуюсь не только записными книжками, но и (да будет мне прощена неуклюжесть выражения) «записными чемоданами» и даже «записными шкафами».

Откуда они, столь громоздкие спутники писательской работы Бека? От «Истории заводов», «Кабинета мемуаров» — известных горьковских начинаний 30-х годов. В те памятные годы Горький мыслил себе только что созданный Союз писателей как некий

[05]

коллективный орган по изучению и художественному освоению только что нарождавшейся социалистической нови. Задуман был труд «Люди двух пятилеток», и при нем был создан «Кабинет мемуаров» — специально подготовленные литераторы-«беседчики» записывали стенографически рассказы выдающихся строителей социализма. Одним из таких «беседчиков» стал Александр Бек.

«В качестве основы для каждой своей вещи беру историю, действительно случившуюся в жизни. Такая история определяет план произведения. Характеры героев тоже пишу с натуры, досконально изучая, исследуя реальные человеческие судьбы. Свободу писателя-художника обретаю лишь после такого изучения и не стесняюсь тогда строить воображаемые, вымышленные сцены, в которых стремлюсь острее и ярче пересказать историю, уже как бы прочитанную мною в жизни». Так скажет Бек о себе уже зрелым автором в 1962 году. Но, начав столь своеобразно в 30-е годы, он останется верен этим принципам на всю жизнь.

Художественная литература о реальных людях и событиях носит название документальной прозы. Автор художественно-документального произведения не волен по своему произволу ни убить своего героя, ни сберечь от смерти, не может ни женить его, ни порой — даже влюбить: все заранее предопределено жесткими рамками реальной биографии. В этих «заданных» границах писали авторы «Чапаева» и «Педагогической поэмы», «Повести о настоящем человеке» и многие другие. По оригинальность Бека не в том, что он писал художественно-документальную прозу — ее писали и пишут многие писатели. Можно, правда, сказать, что Бек писал только и исключительно документальную прозу, и никакой другой. Кроме того, он писал исключительно о талантах, будь то доменщики, хозяйственники, политики, военные, создатели моторов... Певец талантов — так он сам сказал о себе.

Оригинальность Бека, повторяю, не в обращении к документальной прозе, а в особом качестве ее, оригинальность и своеобразие — в особом творческом методе. Обратимся к истории создания первого произведения А. Бека — повести «Курако». Но сначала — несколько слов о том, что ей предшествовало.

Александр Альфредович Бек (1903—1972) родился в Саратове в семье военного врача. Четырнадцатилетним подростком, окончившим реальное училище, его застала Октябрьская революция, а в шестнадцать лет он добровольцем уходит в Красную Армию. В том же 1919 году юноша Бек стал сотрудником дивизионной газеты. Слово «сотрудник» надо понимать так: он был наборщиком, выпускающим, корректором, непременным автором и «заве­

[06]

дующим всеми отделами». Военная многотиражка стала первой литературной купелью будущего писателя.

Затем — годы работы на заводе и учебы, заметки в «Правде», подписанные псевдонимом «Ра-Бе» (что значило «рабочий Бек»), жаркие выступления в кружке рабочей литературной критики. А потом Бек сам становится литературным критиком-профессионалом. Он печатается много и часто в центральных изданиях.

Этих критических статей нет в собрании сочинений — и нет справедливо. Они не только не прибавляют ничего к творческому облику писателя, а скорее уводят в сторону. Критика была в его жизни боковой тропкой. Если сегодняшний читатель Бека откроет в старых комплектах газет эти статьи, не поверит, что они написаны автором «Волоколамского шоссе» и «Жизни Бережкова», позже получившего название «Талант». Я вспомнил об этом эпизоде литературной биографии писателя потому, что Бек в считанные месяцы сумел переломить себя и из сухого критика, проработочно-начетнического толка, стал своеобразным художником. А произошло это так: Бек с друзьями критиками по группировке «Литфронт» попал сам под очередную «проработку» (это  было накануне ликвидации РАППа). Недавно еще грозного критика перестали привечать в редакциях. И в это время только что созданная редакция «Истории заводов» предложила Беку включиться в литературную бригаду, которая уезжала в Сибирь писать историю Кузнецкстроя.

Иллюстрация к книге «Волоколамское шоссе».

Да, именно — в бригаду... Тогда в ходу были такие решительные намерения: создается административным путем бригада литераторов, каждый пишет свой раздел будущей книги, есть еще, кроме этого, старший писатель, который не столько пишет, сколько руководит и держит связь с «верхами», наконец, есть еще «железные» и «плановые» сроки, в которые надо сдать рукописи. Обращать внимание на какие-то «вдохновение», «муки творчества», взыскательность художника категорично не рекомендуется... Впрочем, это не удивительно, потому что первоначально возглавлял все это бывший руководитель РАППа Леопольд Авербах, прямо-таки обожавший командные методы в литературе. Истины ради, надо отметить, что скоро с администрированием в работе «Истории заводов» было покончено. Но начиналось именно так.

Впрочем, об этом ярко рассказал сам Бак в автобиографической книге «Почтовая проза», которую по аналогии с его романом «Жизнь Бережкова» можно было бы назвать «Жизнь Бека», так как она является своеобразным мемуарным романом о том, как Бек из критика стал прозаиком и в каких муках создавалась его первая повесть «Курако».

[07]

Иллюстрация к книге «Волоколамское шоссе».

II

На «Почтовой прозе» стоит задержаться, ибо она многое приоткрывает в творческой лаборатории писателя.

Вместе с другими писателями Бек приезжает в Кузнецк. Вокруг кипит и грохочет (по выражению И. Эренбурга) «день второй» социалистической революции. День первый — это революция и гражданская война, день второй — начало 30-х годов, когда страна взялась за создание народного социалистического хозяйства. Происходящее подчас кажется библейским хаосом: пришли в движение миллионные массы, вокруг — кричащие противоречия, нодвижение вперед к поставленной цели неудержимо. И направляют это движение — люди. К ним-то и обратился будущий прозаик.

А начинает он с бесед. Вместе со стенографисткой ловит будущих героев своих книг и просит рассказать все — всю жизнь. Постепенно рождается методика бесед.

«Я делаю обычно так: пусть человек сначала расскажет в хронологическом порядке все, что он знает, здесь я сравнительно мало перебиваю его вопросами, а возникающие у меня вопросызаписываю для памяти, чтобы поставить их потом. Следующий этап — более подробное выяснение разных интересных эпизодов. Следующий — ты просишь обстоятельно рассказать об интересующих тебя лицах, выспрашивая разные подробности, случаи, черты характера, штришки, причем непременно добивайся конкретизации... И, наконец, следующий этап — твои вопросы касаются разных проблем: вопрос быта, организации труда, организации общественной жизни... И обязательно опять эпизоды, штришки, детали, детали и детали.

Таким образом, ты переворачиваешь, перелопачиваешь весь материал несколько раз и получаешь все, что человек может дать».

Виктор Шкловский сказал: «Бек вскрывает людей, как консервные банки».

О том, насколько трудоемка эта — в сущности глубоко предварительная! — работа, свидетельствует, скажем, тот факт, что только одна стенограмма бесед с металлургом Гулыгой составила несколько сот страниц. А когда Бек сдавал часть своих бесед в редакцию «Люди двух пятилеток», то у пего оказалось 172 стенограммы. Среди них 22 стенограммы бесед с академиком Бардиным и 4 стенограммы бесед с его матерью; 5 стенограмм бесед с И. Межлауком и т. д. Достаточно представить себе, сколько духовных и нравственных сил должен вложить «беседчик» только в одну беседу, чтобы понять, какой поистине титанический труд проделан Беком на пути к своему герою.

[08]

Знаменательно, что процесс этот был обоюдным: писатель шел к своим героям и искал такую форму общения с ними, чтобы те раскрылись перед ним с наибольшей полнотой, но и наиболее проницательные из героев тоже ждали писателя, который пришел бы к ним и запечатлел образ эпохи для грядущих поколений.

Так, например, когда Бек пришел на беседу к известному хозяйственнику-строителю Степану Дыбецу, и после взаимного прощупывания растаял лед недоверия, хозяин показал писателю вырезку из своей статьи в «Правде» за 1922 год, где были следующие строки: «Придет ли когда-нибудь он (будущий историк революции. —  М. К.) к иам, участникам великого переворота, который совершается в самых глубинах жизни, попросит ли нас, пока мы живы: свидетельствуйте перед историей?»

Пять месяцев на площадке Кузнецкстроя продолжалось это, как выразился сам Бек, «перелистывание людей». Росли сотни, тысячи страниц, но это была далеко еще не книга, не литература, а только пусть и очень ценная, но руда, которая еще должна пойти в переплавку. Главные сражения были впереди — за письменным столом. Беку предстояло пройти мученический путь «писательского вуза» наедине с рукописью. Не раз, изнемогая от адского труда, помарок, бесчисленных вариантов, он воскликнет о себе: «писака-мученик!»

В дневнике найдешь немало безжалостных самооценок: «У меня талант журналиста», «на свое воображение я не полагался», «я, не имеющий, вероятно, почти никакого художественного таланта, хочу воспитать, вырастить, развить это в себе»... И после этой самоуничижительной фразы сказано с уверенностью: «Я знаю, что это осуществимо. Нужно лишь зверское упорство. Нужны годы непрерывной, неустанной, ежедневной работы. И я на это иду».

«Курако» и писался с этим «зверским упорством». Впрочем, совсем не «Курако» — писалась «История Кузнецкстроя», распределенная между тремя литераторами. Однажды, находясь у академика Бардина — тогдашнего строителя и главного инженера будущего Кузнецкого завода, Бек услышал — «Константиныч»: о нем говорили с предельным уважением.

— Кто этот Константиныч? — заинтересовался Бек и получил неожиданный ответ: «Это был наш доменный поп. Позови он — и за ним люди босиком пошли бы... Михаил Константинович Курако. Лучший русский доменщик. Помер здесь в тысяча девятьсот двадцатом году».

Рассказы о Кузнецкстрое, которые записывала бригада писателей, были и рассказом о пути Курако — ведь многие из главных

[09]

создателей Кузнецкстроя считали себя верными учениками Курако. Так уж вышло, что Беку «достались» первые главы «Истории Кузнецкстроя», а с ними и Курако... Но писалась не история личности, а история дела — завода. В силу ряда обстоятельств (смерть писателя Н. Смирнова, входившего в бригаду, организационные неполадки, заушательские статейки в местной прессе и т. п.) «Истории...» не получилось как всеобъемлющего коллективного труда. Но в главах, написанных Беком, уже было «нечто».

Тогда-то и родилась идея — напечатать их самостоятельно — как повесть о Курако. Из «Истории Кузнецкстроя» родилась повесть. Повесть-кентавр.

В самом деле — приглядимся к ее композиции. Первая глава — о Курако, о начале его трудовой карьеры на домнах Юга. Зато вторая глава совсем ие связана с первой, это — история возникновения акционерного общества Копикуз. Вот это и будут два главных героя, которым автор попеременно отдает свое внимание.

В третьей главе мы вновь вернемся к жизни Курако. Четвертая глава — снова история Копикуза, однако в конце главы появится Курако, приглашенный работать в Кузнецк. Пятая глава — некое вторжение документа в чистом виде — подряд идут правительственные телеграммы, хроника событий 1918 года, газетные сообщения. И в центре по-прежнему история Копикуза. Шестая глава снова «дело», и лишь в самом конце ненадолго появится Курако.

Зато седьмая и девятая главы отданы целиком Курако, и лишь маленькая восьмая главка — некий эпилог Копикуза. Теперь если мы еще узнаем, что автор хотел вначале назвать повесть «Копикуз», то появление такой повести-кентавра станет понятным.

История Копикуза — акционерного общества копей Кузбасса — рассказана автором с завидной увлекательностью: идея, которая вызвана к жизни насущнейшей потребностью — страна задыхается без железа, остроумно изображенные поиски капитала и союзников в «высшем свете», наконец, драматизм событий гражданской войны, вплоть до прихода Красной Армии в Кузбасс... Все это, конечно, публицистика, но публицистика художественная, высокого класса, написанная экономно и выразительно.

Этого, однако, мало для понимания своеобразия первой повести Бека. В истории Копикуза нас захватывает умение писателя так изобразить ситуацию, что она как бы «беременна» новой, будущей ситуацией. Бек владеет искусством повествования, но, кроме этого, он привлекает точностью портретов своих героев, особенно — главных. История Копикуза — это еще и история характеров, и прежде всего его инициатора — инженера Кратова. Сын

[10]

адмирала, студент Горного института, в молодости считал себя социал-демократом и вообще самым левым из левых. Поклялся, что никогда не будет директором. Он стал начальником горно-спасательной станции, которая быстро превратилась во вседонецкую знаменитость, а руководитель прославился еще и личным мужеством.

В 1905 году Кратов — издатель журнала «Труд техника и инженера» социал-демократического толка. Затем... Затем печальной памяти год 1908-й, время отступничества от революции, столыпинских реформ и казней, богоискательства, моды на декадентство... Кратов женится на светской красавице, становится директором рудника, делает блестящую карьеру. И вот он уже крупный предприниматель, директор-учредитель Копикуза. Человек бешеной энергии, разносторонне талантливый, честолюбивый и властолюбивый, в какой-то (пожалуй, даже значительной!) степени развращенный капитализмом, но наделенный крепкой деловой хваткой. Он не только сам талантлив, но и ловец талантов. Он привлек к работе знаменитого профессора Лутугина — мировую геологическую величину и всех его талантливых учеников, он же привлек и Курако.

«Стык» истории Курако и истории Копикуза — талант. Ибо повесть — о таланте и талантах. Бек, быть может, не вполне сознавая, нащупал в первом же своем опыте художественной прозы, выражаясь словами О. Берггольц, свою — «Главную книгу»: поэзию таланта. Ведь и позднейшие книги Бека, в сущности, все о талантах. Иных героев у него нет. Причем не частная жизнь таланта, как то нередко бывает, не талант в быту, а талант в сфере своего проявления — инженерный, изобретательский, военный.

Появление Курако в повести эффектно. 1899 год, Юг России. Только что пущенная доменная печь погибла. «Она холодна, неподвижна, она — труп». Ни директор завода-француз, ни иностранцы-мастера не в силах ее воскресить. И вдруг является «мокрый и грязный человек». Это — горновой Курако. Директор высокомерно обращается к нему на «ты». Горновой столь же дерзко говорит «ты» директору, но предлагает воскресить домну. И он ее воскрешает. Подглавка кончается энергичной фразой: «Юг узнал фамилию горнового. Это был Курако».

Затем сжато и динамично рассказана первая часть его биографии — бегство из дома и гимназии, начало работы на металлургических заводах, продвижение по огненной лестнице доменных профессий: подручный, каталь, «верховой», «тигр», горновой. И одновременно — университет жизни: тут же на заводе перенимает у мастеров-иностранцев их опыт, овладевает английским, поглощает одну за другой современные (прежде всего зарубежные) труды по металлургии.

[11]

Во всей этой почти пунктиром намеченной биографии Курако выступает ведущая черта: неистовая одержимость делом. Состояние души? — Горение! Он уже не только знает досконально домну, не только может вылечить ее от самых страшных «болезней», но и проектирует свою, более совершенную печь. Весьма парадоксально он доказывает иностранным хозяевам, что уже стал первоклассным доменщиком. Владелец Юзовки — англичанин Бальфур приехал из-за моря на завод, пришел к домне и вместо обычной суеты, грохота, грязи застал спокойствие, тишину, спящего у печи единственного дежурного. Вызванный для объяснений Курако ответил: если рабочие спят, значит, печь идет отлично.

Он стал самым знаменитым русским металлургом Юга России. Вот его-то честолюбец Кратов и завербует в Кузбасс. Но это уже канун революции. Настало время иного строительства — всей социальной жизни страны. Теперь бы только и работать, но тиф скосил Курако. И даже перед смертью Курако бредит новыми доменными конструкциями.

Повесть получилась конспективно сжатой, временами все ограничивалось конденсированной информацией, но из энергичного повествования вставала фигура страстная, одержимая — воистину отчаянный доменщик.

Был найден характер — неповторимый и безмерно привлекательный. Была воскрешена славная страница отечественной индустриальной истории.

Наконец был найден свой стиль. Известные уже в то время писатели Виктор Шкловский и Борис Агапов, ознакомившись с черновиками его первой повести, поразились их обилию. Бек не жалел себя, вырабатывая из себя прозаика. И при всем несовершенстве первой повести у нее есть все черты индивидуального стиля Бека-художника. Его язык не украшен необычными метафорами, в нем не встретишь находок местных речений. Его сила и своеобразие в другом — в ясности мысли, в умении четко и обозримо нарисовать суть проблемы, вокруг которой сталкиваются мнения, фраза его кратка, подчас афористична, «ударна». Это стиль интеллектуальной, думающей прозы, героем которой является человек ищущего ума, таланта. Главный конфликт — столкновение идей. Действие развивается стремительно, в первой повести, быть может, излишне быстро, пожалуй, надо бы больше задержаться на душевных переживаниях героя.

Каков же итог первого литературного опыта Бека?

Перед нами документальная проза в ее наиболее «чистом» виде: каждая сцена, каждая деталь характера могут быть автором документально подтверждены. Они взяты из свидетельств совре-

[12]

менников, из тех бесчисленных бесед, которые Бек вел с людьми, знавшими его героев. Одна из глав — искусный монтаж из официальных документов и газетных вырезок тех лет. (Автор как бы подчеркивает, что «не полагается на свое воображение».)

Характер найден в жизни, из жизни же он и пересажен в книгу, как дерево из леса... Кто же автор? — Фотограф, «беседчик», «писец». Бек, видимо, в какой-то мере разделяет это мнение.

А на самом деле?

Художественно-документальная проза сродни портретной живописи. Ни с чем не сравнимо очарование героя, о котором знаешь, что он жил на самом деле и рассказанное о нем — чистейшая правда. И однако... Пушкина писали с натуры и Кипренский и Тропинин — он и похож на обоих портретах, и разный... Натура одна, но преломляется в глазах разных художников по-разному.

Хорошо сказала Л. Гинзбург: «Документальная литература», в том числе и мемуарная, не пересаживает готовый характер; как всякая художественная литература, она его строит».

Бек тоже строил характер своего Курако. Пусть в первой повести это не совсем, не до конца осознано самим автором. Над соотношением в документальной прозе факта и вымысла, или, как позже скажет Бек, «Внимания и Воображения», писатель будет размышлять на протяжении всей жизни.

И в первой повести, хотя Бек и старался быть только «писцом», он был и художником.

Во-первых, выбор героя. Уже здесь начинается принцип художественного отбора, притом отбора индивидуального. Дело не только в том, что избран тип яркий, самобытный. Бек сразу же нашел фигуру, которая станет характерной для всего его последующего творчества.

Во-вторых, образ Курако возникает не только из «объективного» документа, ведь рассказы о нем современников («беседы») — это уже субъективный отбор рассказчиками того, что им кажется главным. В-третьих, Бек тоже отбирает нужный ему материал.

Наконец — последняя и важнейшая стадия — за письменным столом. Здесь действует жесткий закон отбора («ничего лишнего!»), здесь возникает сама логика развития художественного образа, подчиняющая себе повествование, здесь рождается индивидуальная художественная структура. И не только индивидуальная — тут обнаруживаются черты господствующего в данное время художественного мышления.

Поясним. Жизнь Курако обрывается в 1920 году, за десятилетие до того, как автор приехал на строительную площадку Кузнецкстроя, так поразившую его воображение. В повести Бека явст-

[13]

венна эстафета, переданная Курако своим ученикам, людям 30-х годов, строителям первых пятилеток. На повести лежит отчетливый отпечаток литературной эпохи тех лет. То было время, когда литература открыла новый поэтический материк — тему труда и творчества. Время, когда страна стремительно рванулась вперед, а писатели, разъехавшиеся по разным краям и новостройкам, искали неповторимую художественную форму, чтобы запечатлеть бег времени, пульс или, точнее — темп эпохи. Появляются романы, поэмы, повести, полные стремительного действия и героических характеров преобразователей, тех, кто за несколько лет совершил революцию в нашей индустрии. Таковы герои, таков весь дух «Соти» Л. Леонова и «Дня второго» И. Эренбурга, «Время, вперед!» В. Катаева и «Людей из захолустья» А. Малышкина, «Танкера «Дербент» Ю. Крымова и «Энергии» Ф. Гладкова. В тесном художественном родстве с этими книгами — «Курако» А. Бека.

Начав с повести-портрета, писатель останется верен этому жанру и впоследствии.

Большинство героев Бека — наши современники, и этим они особенно привлекательны для нас. Мы пристально вглядываемся в изображенные художником черты, в этот особый сплав правды жизни и правды искусства. Но здесь же для писателя в осуществлении его замыслов таятся подчас трудно преодолимые сложности. Ведь Онегин не мог прийти с претензией к автору, а вот живой прототип — совсем иное дело. Не случайно в повестях Бека появятся псевдонимы: иногда прозрачные Луговик-Луговцов; иногда и нет: так инженер Макарычев — это академик Бардин.

По мере проникновения в мир и проблемы отечественной металлургии Беком овладевает все сильнее мечта: «отдать годы труда роману о доменщиках, принести, подарить читателю этот еще неведомый литературе мир — мир новых характеров, рожденных новым веком». Трудится он неистово, буквально отказываясь ото всех радостей жизни. В дневниках скупо сообщается: «У меня трудовая, однообразная жизнь провинциала,— нигде не бываю, кроме как на беседах, ничем не развлекаюсь. Работаю, как пчела». И немного позднее: «Утром просыпаюсь — в голове роман, иду по улице — роман, засыпаю — роман. Огонь горит непрестанно».

В задуманном Беком романе «Доменщики» поначалу предполагаются три части — «Юзовка» («Ночь»), «Гулыга», «Война». Но роман не получается, он распадается на цикл повестей. Первая из них — «События одной ночи». Она явилась как бы дополнением к «Курако». Дополнением и уточнением.

То, что повесть «Курако» была неким литературным кентав-

[14]

ром, чувствовал и сам автор. В его дневниках тех лет читаем: «Я показываю его (Курако. — М. К.) несколько узко, почти исключительно как доменщика. Надо больше показать как человека — человека большого кругозора и большой души».

Думаю, что Бек правильно поступил, не разрушив свою первую повесть «Курако», — она по-своему хороша. Но главный герой, требовавший дополнений, получил дальнейшее свое развитие в «Событиях одной ночи». Так, некоторые факты биографии Курако рассказаны здесь более подробно: детство, «война» с директором гимназии, бегство на завод, первая любовь, женитьба... То, что выглядело конспективно в первой повести, здесь изображено крупным планом и как бы приблизилось к читателю.

Но стиль тот же, что и в первой повести, его можно назвать парадоксально-романтическим. Курако необычен и все время неожидан. К примеру, такая, казалось бы, бытовая деталь. Вот он в доменном цехе, в своей будке обер-мастера: «Курако тридцать пять лет. Он разглядывает свое обнаженное тело — не начало ли оно сдавать. Вприпрыжку он пробегает несколько шагов, переворачивается  — и вот... он стоит уже вниз головой, упершись в пол руками. На руках он идет к умывальнику, в воздухе двигаются сапоги, подбитые железными гвоздями. У раковины Курако вскакивает на ноги; лицо его покраснело, волосы упали на коричневы и лоб: рывком головы он их откидывает назад, они торчат непокорными вихрами.

Горстями он плещет на себя холодную воду, прыгает и покрикивает, как в лесу».

Эксцентрично? Несомненно!

И Курако будет не раз ошеломлять читателей буйной, что называется, былинной — буслаевской мощью своего неукротимого характера. Курако ставит перед собой цель механизировать обе печи. Управляющий-немец благодушно отклоняет проект: «Зачем вам это нужно?.. Русский лапоть — самая дешевая механизация». Взбешенный Курако бросает: «Когда лаптем бьют по морде». Так будет не раз — Курако дерзок, неудержим, страстен — в поступках п мыслях. Да, Бек рисует портрет «доменного попа», а может точнее — доменного протопопа Аввакума!

Есть тут и существенное противостояние двух характеров: Курако и Крицына. Крицын — многосторонне одарен, увлекается астрономией, ботаникой, металлургией, к тому же — директор-распорядитель крупнейшего на Юге России металлургического завода, преуспевающий делец, любимец женщин. Баловень судьбы, и... кладбище талантов. «Бывший доменщик» — скажет о нем Курако. Так возникает уже в одной из первых повестей проблема

[15]

ответственности таланта, волновавшая Бека всю жизнь, проблема трагедии таланта, попусту растратившего себя.

Вошли в повесть и новые характеры, которые скоро станут героями произведений Бека,— юный Максим Луговик (Луговцов), только начинающий свой путь доменщика («Я буду вашим Санчо Пансо»,— восторженно говорит он Курако), его отец — старый мастер Влас Луговик. Они уже теснятся в писательском воображении, просятся на бумагу — люди огненной профессии.

Уже здесь, в ранних повестях Бека, обнаруживается редкий дар писателя: с поразительной ясностью говорить о сложных технических проблемах. Вы можете абсолютно ничего не знать о доменном процессе, но все вам станет предельно понятным в таком, к примеру, деле как искусство правильного шлакообразования при выплавке чугуна и других подобных «премудростях», когда вы прочтете одну-две страницы «Событий одной ночи». Нужно отметить и другую особенность его таланта — умение необычайно живописно, драматично, с большой экспрессией изобразить то, что сухо именуется специалистами — «специфика труда». А впоследствии и в изображении войны, полководческого искусства в романе «Волоколамское шоссе» и рождения новых идей, в конструировании мотора в романе «Талант».

Один из зачинателей темы социалистического труда в нашей литературе Федор Гладков в «Цементе» слагал некие гимны труду, патетичные и пафосные: «строгая и крылатая музыка металла», «шкивы крылато струились и трепетали», «песни электропередачи», «струнно пели колеса». Так, используя арсенал старой поэтики, рожденной применительно совсем к другому предмету искусства, Федор Гладков передает поэзию индустриального труда.

Немного позднее — в начале 30-х годов писатели обратятся к иной поэтике — тут будет и крайняя экспрессия, и сопоставление с военным подвигом.

«Люди падали, отказывались есть, спали на земле, у самых кулиг, дрожа от жесточайшей вони, убитая саранча продолжала воевать своим смрадом. Люди шатались в уме: осатаневшего Чусара Каяклы посетила безумная мысль взрывать саранчу динамитом, а старший рабочий сухрыкульского отряда стрелял в летящую саранчу из нагана». Это — «Саранча» Л. Леонова.

«Механизм бетономешалки внешне напоминает осадное орудие. Гаубицу. Мортиру. Он стоит на маленьких литых колесах.

Поворачивающийся барабан — орудийный короткий ствол.

Ковш — лоток с бомбами...

Вся машина выкрашена в защитный зеленый цвет».

Это «батальная» проза В. Катаева в романе «Время, вперед!».

[16]

Каждый из отрывков по-своему прекрасен.

А вот как Бек описывает аварию в цехе:

«В это мгновение страшный взрыв потрясает будку. Оконные стекла, выбитые сотрясением воздуха, со звоном разбиваются об пол. Крицын вскакивает, Курако стремглав выбегает из будки. Им обоим знаком этот грохот. Звук взрыва жидкого чугуна несравним со звуком грома или орудийной пальбы. Этот звук никогда не забывается, и его никогда нельзя спутать ни с каким другим. Кажется, будто огромные массы вещества раздираются на мельчайшие составные части, разрываются в космическую пыль. Крицын смотрит в окно. Печи закрыты, как занавесом, взметнувшейся пеленой песка, снизу освещенной красным. Раздается новый удар. Багровая пелена разрывается крутящимися вихрями, в просветах виднеется пламя».

Бек подчеркнуто отказывается от сравнения с привычными или батальными образами: «звук взрыва жидкого чугуна не сравним со звуком грома или орудийной пальбы». Автор предметно конкретен, он призывает воспринимать доменную металлургию не по аналогии, а во всей ее индивидуальной неповторимости. Пусть это не так много, но мир, открываемый писателем, блещет собственными, а не заимствованными красками...

А ведь это только дебют начинающего прозаика.

«Литературная газета» отмечает удачу автора. Бек записывает в дневнике, что Иван Катаев дал «Событиям» высокую оценку. Но это не значит, что автор достиг совершенства. Ему справедливо указывали на избыток эксцентрики в изображении Курако, дешевой красивости (светские женщины, черная роза и т. д.).

Нет, работы впереди — непочатый край. «Записные чемоданы» растут и растут. «Хватит лет на шестьдесят», — говорит Бек.

Появляются все новые повести — все о том же — о доменщиках.

Своеобразной прелестью наивного, бесхитростного рассказа от

первого лица выделяется «Влас Луговик».

У повести подзаголовок — «Тетрадь, найденная в Донбассе».

Это не литературный прием, столь часто эксплуатировавшийся писателями разных времен. Беседуя с известным доменщиком и ученым Максимом Луговцовым, Бек узнал, что у пего сохранился дневник отца. Из этих тетрадок Власа Луговика и родилась эта повесть, вся дышащая безыскусственной правдой.

Она как бы ожерелье из коротеньких новелл с простодушными заглавиями — «Еще один случай», «Рассказ бабушки», со столь же наивно трогательными концовками — «Конец этому рассказу». Бережно, с большим художественным тактом передана колоритная речь рассказчика:

[17]

«Жили мы совсем дико, пугали сами себя ведьмами и другими анекдотами. В зимнее время деревня — это склад бактерий и заразы. Вся скотина в хате — овцы, и свиньи, и телята, и люди — все в одном помещении. Зима лютая, надо сохранить скотину от мороза.

Одежда наша была совсем простая: белая свитка, белая шапка, белая подпояска, белые лапти и белые опорки — словом, все белое, краски совсем не понимали. Потому и название — Белоруссия, что значит — белая Россия».

В художественной литературе такое повествование носит название — «сказ». Образ рассказчика — в центре, он характеризуется разными приемами и весьма немаловажную роль играет его речь («сказ»), ибо из своеобразия говора и возникает прежде всего художественный образ. Бек мастерски справился со своей задачей. Тут совсем иная повествовательная манера, нежели в «Курако». Парадоксальность, эксцентричность, пронзительная непохожесть героя на окружающих — всего этого нет. Нет и прежней «бойкости» повествования. Наоборот, очарование повести — в простоте рассказа, стремлении раскрыть своего героя изнутри.

Влас Луговик — это во многом типичная биография сына русского рабочего класса, который столь бурно начал расти к концу минувшего столетия. Власу Луговику было уже за 50, когда он встретился в 1910 году с Курако, в ночь, описанную во второй повести Бека. Он — из гвардии советских доменщиков, но, добавим, из старой гвардии. Беку существенно важно проследить преемственность поколений своих героев — Курако и его учеников, старых рабочих — типа Власа Луговика, Ивана Коробова и их сыновей.

Возникает и новая художественная задача: «Сейчас я стараюсь вообразить, что чувствуют, что переживают мои герои... В «Курако» я принципиально от этого отказывался, давал только то, что досконально было мне известно (во всяком случае, сознательно придерживался этого принципа)»,— свидетельствует автор.

У него есть еще и другое произведение того же цикла и того же типа, что и «Влас Луговик»,— «Записки доменного мастера».

Об истории этого произведения Бек рассказал в опубликованном уже после его смерти своеобразном романе — «На своем веку». Это как бы продолжение «Почтовой прозы»: Бек повествует в нем о том, как он познакомился с знаменитой «династией Коробовых» — старым доменным мастером («дедом», как его называли в домашнем кругу и на заводе) Иваном Григорьевичем, его сыновьями — представителями новой, советской интеллигенции, ставшими видными хозяйственниками и учеными...

Характерно, что в «Записках доменного мастера» А. Бек показывает нам своего героя многогранно, изнутри, не только в своем

[18]

артистическом труде, но и во всех подробностях обычной жизни. Очарователен и трогателен рассказ о том, как молодой парень Иван Коробов нес в мешке свою будущую жену: «Она только что приехала из деревни, в поезде ее обокрали, и из обуви у нее остались только валенки. А грязь стояла страшная. Я попросил ее пойти со мной к Марфуше, а ей надеть нечего.

Я говорю:

— Садись в мешок.

Она пожалела меня и согласилась. Я посадил ее в мешок и понес, она голову из мешка высунула и за плечо мое держалась. Добрая была».

Примечательно, что влюбленный в своих героев, Бек нигде искусственно не приподымает их, наоборот, как правило, они просты, естественны (исключение, конечно, Курако), написаны с подкупающей, а местами и жестокой правдивостью. У них есть важная родовая черта, при всем богатом индивидуальном разнообразии — это характеры народные, вышедшие из его гущи, что называется коренные и тем безмерно привлекательные.

В короткий предвоенный промежуток (с 1933 по 1941 год) Бек прошел большой путь становления художника. После многих жестоко самокритичных признаний в письмах и дневнике он однажды запишет и такое: «Да, пожалуй, мне дано, хотя, кто знает, в какой мере чувствовать, схватывать характерное. Без этого вся технология, все ее тонкости — безусловно, для меня нужные, необходимые — немного бы стоили».

В самый канун войны вчерне окончен большой роман о доменщиках — «Инженер Макарычев», где прототипом главного героя был академик Бардин. Но во время пожара па даче, в 1942 году, сгорели все материалы, черновики, рукописи, в том числе и роман «Инженер Макарычев».

Подобная же судьба постигла позже написанный роман «Волоколамское шоссе» с той только разницей, что после пожара Бек боялся оставлять рукопись дома, но забыл ее в электричке, и она бесследно исчезла. Пришлось писать роман заново.

Роман о металлургах не увидел света, по повести о них стали писательской любовью на всю жизнь. Бек со временем все расширяет и расширяет круг героев — создателей советской тяжелой индустрии, станового хребта нашей экономики. Бардин, Коробов, Луговцов, Серго Орджоникидзе, Тевосян, Гвахария, а также герои послевоенного восстановления. Им изображены все эпохи — гражданской войны, первых пятилеток, Отечественной войны, после-

[19]

военного периода — вплоть до 50-х годов. Героическая и драматическая история советской металлургии нашла в Беке своего художника — летописца. Уже одно это делало Бека видной фигурой в современной литературе.

III

Однако главные произведения были еще впереди.

Бек любил повторять слова Луи Пастера: «Удача приходит только к тем, кто полностью к ней подготовлен». И последующие годы подтвердят это.

О «Волоколамском шоссе» автор этих строк узнал следующим образом. Был конец 1944 года, войска нашей армии, в газете которой я работал, стояли под Ломжей, какая-то сотня километров отделяла нас от Германии. Меня послали с редакционным заданием в одну из дивизий, только прибыл, сразу же вызвали к генералу.

— Скажите, — спросил генерал, — можно ли в типографии армейской газеты срочно издать вот это. Я бы эту книжку раздал каждому офицеру своей дивизии и заставил бы изучить как боевой устав.

Это было «Волоколамское шоссе», напечатанное в сдвоенном номере журнала «Знамя». Генерал дал мне его на ночь, и я залпом и с восторгом прочитал повесть.

Примечательно, что генерал долго расспрашивал о Беке и в заключение сказал: «Бек, конечно, профессиональный военный, ставший писателем, он или полковник, или старше...» А. Бек был тогда, оказывается, красноармейцем, как и в 1919 году.

Странное дело — но тоже на фронте, двумя годами ранее, когда я читал бойцам «Теркина», они меня в один голос уверяли, что Твардовский не подполковник, а старшина, ибо только старшина, по их мнению, мог так досконально знать психологию солдат.

За время войны в нашей литературе появилось довольно большое количество военно-художественной прозы. И главное — в ней было немало превосходных вещей (А. Толстого, Шолохова, Леонова, Симонова, Гроссмана, Горбатова и др.). Однако «Волоколамское шоссе» выделилось из всех, ибо это была повесть не только о героизме, по еще и о военном таланте.

Думаю, что из всех литератур мира — у нас сегодня самая богатая военная проза о минувшей войне. Но и на фоне этого исключительного богатства не меркнет и поныне своеобразие и неповторимость «Волоколамского шоссе».

Прежде чем перейти к анализу «Волоколамского шоссе», в том числе и двух позднее написанных повестей о генерале Пан-

[20]

филове, хочется обратить внимание читателя па менее известный, но по-своему превосходный очерк «День командира дивизии», опубликованный впервые под названием «Восьмое декабря».

Александр Бек через две недели после начала Отечественной войны вступил добровольцем в народное ополчение, в Краснопресненскую стрелковую дивизию. Он испытал и марш из Москвы под Вязьму, и воинскую учебу в окопах Резервного фронта, занявшего оборону за Сычевкой, по Днепру и Вазузе, и удар гитлеровских армий в начале октября сорок первого... «Бравый солдат Бейк», как звали его однополчане, не забудет пережитого никогда. В том же октябре сорок первого он был отозван из ополчения. Но вскоре Бек опять на фронте — теперь уже в качестве военного корреспондента журнала «Знамя». Во время сражения под Москвой — он на Волоколамском направлении. «Восьмое декабря» — его корреспондентский отчет.

Все в нем схвачено точно: вечер 7 декабря, чуть более 30 километров от Москвы, в нескольких километрах от станции Снегири, где находится противник... Маленький домик, в котором разместился штаб 9-й гвардейской дивизии и ее командир — генерал Белобородов. Сюда приезжает корреспондент Бек. На шесть утра назначено наступление. Как его описать? Решение писателя до поразительности просто: быть рядом с генералом и дать стенограмму боя — буквально по минутам.

А родилось произведение с характерной для Бека загадочной непростотой: ибо здесь, в этом очерке, уже заложено зерно будущего «Волоколамского шоссе».

Читателям не известен заранее план операции. Все раскроется в процессе повествования — и план советского командования, и его реализация, и план противника. Запомнится сразу внешний облик Белобородова — приземистая фигура, широкоскулое лицо с небольшими круглыми глазами, явно бурятского типа, и в противовес этому — чистый сочный русский говор. Сам Белобородов скажет о себе — «иркутская порода». Он стремительно двигается, мгновенно переходит от смеха к серьезности, порывист. Бек заметит: «Какой быстрый...» Примечателен его диалог с писателем:

— Только чур,— сказал Белобородов, — не привирать. Писать правду.

— Это, Афанасий Павлантьевич, самое трудное па свете!

— А все-таки дерзай!

Позднее, в «Волоколамском шоссе», мы вновь встретимся с беспощадным требованием правды.

И действительно, в данном очерке главное, что привлекает читателя,— безупречно правдивый рассказ.

[21]

«5.59, — пишет Бек, — через минуту заговорит артиллерии». Проходит минута, и две, и семь — все тихо. Наконец с опозданием на восемь минут звучит первый залп. На этом неожиданности не кончатся. Ночью разведка побывала в селе Рождествено, немцев не обнаружила, а небольшую группку их прогнала в лес. Странное дело — Белобородов не в восторге от доклада разведчиков: он ждет подвоха от гитлеровцев. Днем это подтвердится: едва его полк ворвался в Рождествено, как по нему внезапно ударили сидевшие в засаде, немцы: наши откатились. Затем прервется успешно начавшееся наступление на станцию Снегири.

Что же — это очерк о неудаче? Нет! Об искусстве полководца, о том, как все подчас неожиданно складывается на войне и талант военачальника раскрывается в преодолении этих неожиданностей. Перед нами не только мастерски записанная стенограмма боя, но и стенограмма кипучей, напряженнейшей работы мысли генерала Белобородова. Главная тема очерка — творчество. Военное творчество. «Иногда измучаешься, пока найдешь решение,— признается в редкую минуту затишья генерал Беку. — А ведь бывает, что надо решать мгновенно. И за одну минуту столько переживешь, будто вихрь через тебя пронесся».

И Бек невольно сравнивает Белобородова и с Бардиным, и с доменщиками Коробовыми, и с другими своими героями. «Эго люди творческой страсти — одержимые, влюбленные и беспощадные».

Победа, которая достигнута к утру 8 декабря, рождена мужеством и стойкостью советских солдат, рождена и умом, творчеством, вдохновением военной мысли наших военачальников. Мысль становится равноправным героем военной прозы.

Заканчивая очерк о Белобородове, писатель уже подумывал «о повести, рисующей сражение под Москвой». «Я еще не знал, — писал Бек,— где и как найду главных героев, не знал, какие эпизоды изберу сюжетом, но, чувствуя себя, по сказанному позже слову поэта, «грядущего собственным корреспондентом», был убежден, что обязан изложить хотя бы и не могучим пером страницы мировой истории, в которые мне даровано было заглянуть».

Этот военный роман (по существу, цикл повестей или даже так: роман в повестях!) писался с перерывами — без малого 20 лет — с начала сорок второго по шестидесятый год.

«Волоколамское шоссе» (первые две повести), появившееся еще во время войны, обрело неслыханную популярность, сначала в стране, потом далеко за ее пределами. Книгу перевели па многие языки, о ней охотно и увлеченно писали критики разных стран.

Есть в творческой истории «Волоколамского шоссе» одна любопытная деталь, которая иной раз ускользает от внимания; а дело

[22]

в том, что Бек никогда не видел живого генерала Панфилова, которому посвятил столько страниц. В Восьмую гвардейскую дивизию имени Панфилова Бек впервые приехал не под Волоколамском, а много позднее — в феврале 1942 года, после гибели генерала, когда панфиловцы стояли под Старой Руссой.

В дивизии писателя поразила яркая самобытная фигура командира полка казаха Момыш-Улы. «Резкий, властный сын Востока» захватил его воображение, и Бек снова стал «беседчиком» и около месяца прожил в полку, записывая рассказы о генерале Панфилове и боях под Москвой.

Он приезжал еще несколько раз к панфиловцам. А роман «Волоколамское шоссе» написал, по сути, дважды — мы уже упоминали о потере первого варианта рукописи.

Значение «Волоколамского шоссе» заключается в том, что героем у Бека стал острый военный ум, писатель раскрыл перед читателем талант советских полководцев.

В повести четко, достоверно, с бековским умением схватывать характерное переданы детали фронтового быта, динамика и драматизм сражения, психологическое состояние человека в бою — все то, что составляет главные достоинства образцов советской военной прозы. Но все это отображено с определенной и даже, я бы сказал, с единственной позиции: мы видим происходящее глазами командира, мы присутствуем при осуществлении (или срыве!) творческих замыслов офицера. С первых страниц мы входим в этот мир военной души, даже точнее,— военно-профессиональной души, мир требовательности, самовоспитания, тактических замыслов, единоборства с разумом и волей противника. Мы так и остаемся замкнутыми в этом мире до конца повести. В этом есть известная ограниченность. Но зато и сосредоточенность и цельность! Все подчеркнуто направлено к одному — передать психологию советского офицера, решающего боевую задачу.

До бойцов, занявших на подмосковных рубежах оборону, доведена мысль: «не умирать, а жить». Солдат зарылся в землю, сделал окоп, настелил накат, как ему кажется, прочный и надежный.

Момыш-Улы — командир батальона в те дни — прострелил слабенький накат. Солдат понял и переделал накат. Теперь все построено прочно, можно ждать врага. Эффективный воспитательный прием, не правда ли? И сам Момыш-Улы доволен собой как офицером, воспитателем и как военачальником, занявшим оборону.

Боец настроен ждать врага. Вот она, серьезная ошибка Момыш-Улы. «Плохо, товарищ Момыш-Улы» — таки называется глава. Плохо сидеть и ждать — ты отдаешь всю инициативу врагу. А у тебя к тому же необстрелянные солдаты — и ожидание не за-

[23]

каляет, а расслабляет их. Надо пойти навстречу врагу, надо хоть раз поколотить фашистов. Это решение подсказано генералом Панфиловым, но оно и развязка долгих мучительных раздумий героя, оно вытекает из этих раздумий.

Думать, думать, думать — вот он, внутренний мотив героя, мотив всей книги. Скрытый, сложный, противоречивый, мучительный и по-своему радостный процесс мысли — предмет художественного исследования.

«Лежа на койке, я видел, как противник, преодолев в несколько часов двенадцать — пятнадцать километров незащищенной полосы, которая в тот момент все еще отделяла пас от немцев, выйдет к берегу Рузы, к нашим укрытиям. Встретив сопротивление и обнаружив линию обороны, он, под покровом ночи, скрытно сосредоточит где-нибудь в лесу,— в пункте, который сам выберет, — ударную группу, подтянет артиллерию и затем, вполне изготовившись, поставив войска по излюбленному способу — клином, рванется вперед на узком фронте — на пространстве в полкилометра или в километр. А каждый километр нашего батальонного района прикрывается лишь одним стрелковым взводом и одним отделением пулеметчиков».

Слишком много военных деталей, перегрузка профессиональной терминологией? Но какая ясность изложения, как зрима картина, обрисованная автором. Следом идет воображаемый мысленный поединок с неведомым немецким командиром.

Параллельно в те же годы над подобной же художественной задачей работали и В. Гроссман («Народ бессмертен»), К. Симонов в своих очерках и другие писатели. Для Бека, однако, это была не одна из задач, решаемых военным прозаиком,— а главная, центральная. Уже в «Дне командира дивизии» он поставил в центре единоборство двух военных интеллектов. «Волоколамское шоссе» — дальнейшее развитие этого генерального замысла писателя.

Мысленное единоборство Момыш-Улы с немецким офицером полно внутреннего драматизма. Тут и красота и щегольство мысли, ее диалектичность, мучительные поиски и радостное нахождение решения, и беспощадная правда реальности и крах иллюзий.

«Чутье подсказывало: ты угадал, ты добрался до его черепной коробки. В мозг хлынула ненависть. Презираешь? Скучаешь? Погоди, мы заставим тебя думать!»

Плохой писатель вот на этом бы и закончил «единоборство» — дальше следовал бы эффектный рассказ о реализации замысла.

«А пока... Пока от него, «профессионала-победителя», уже не изволящего утруждать себя мыслью, надо ждать действий по ша-

[24]

блону. Таковой известен. Преодолев в несколько часов двенадцать — пятнадцать километров незащищенной полосы и сбив наше боевое охранение... Пришлось усмехнуться. Проникнув в черепную коробку врага, я не очень продвинулся: я пришел, описав круг, к тому, с чего начал».

Все непросто, все полно неожиданностей. Уж, казалось бы, на что простое понятие «шаблон», он всегда «известен» — а так ли это на самом деле? Момыш-Улы, размышляя, все время употребляет шаблонные понятия: «сбив», «прорвавшись», «подавляя»... А все ли тут бесспорно?

И вот встреча с Панфиловым, после только что успешно проведенного боя на соседнем участке. Адъютант генерала радостно отвечает на вопрос комдива, как встретили врага:

— Грудью встретили, товарищ генерал.

Этот лихой, сработанный по привычному шаблону ответ вызывает глубокое недовольство генерала: «Эка сказанул: грудью. Вот доверь такому чудаку в военной форме роту, он и поведет ее грудью на танки. Не грудью, а огнем! Пушками встретили!» Ответ — принцип, ответ — позиция, ответ — характер. Были ведь не только лейтенанты, а и генералы, водившие роты «грудью» на танки,— их еще во время войны зло изобразил в пьесе «Фронт» А. Корнейчук.

Панфилов — генерал ума, прежде всего. «Беречь (солдат. — М. К.) не словами, а действием, огнем»,— поучает он Момыш-Улы. А когда последний вновь по шаблону скажет, что готов умереть со своим батальоном на оборонительном рубеже, Панфилов опять строго поправит: «Не торопись умирать, учись воевать».

Теперь понятно, почему встреченный мной под Ломжей генерал хотел учить своих офицеров по «Волоколамскому шоссе».

Панфилов же и поправит ход мысли Момыш-Улы, переспросив комбата: почему вы так упорно считаете, что противник, «сбив» боевое охранение, пойдет дальше... Почему сбив? А если — наоборот — навязать ему, противнику, встречный бой из засады? Не отдавать даром ни одного рубежа? Выскальзывать из попыток окружения и создавать некую гибкую, постоянно возрождающуюся на зимних дорогах вражеского наступления оборону? Так рождается идея панфиловской «спирали», которую талантливо будет осуществлять Момыш-Улы...

Панфилов все больше вызывает любовь читателей и не лихим героизмом, а прежде всего своим воинским дальновидением. Бойцы копают окопы. «Чем?» — спрашивает Панфилов. «Как чем? — изумляется собеседник,— лопатами». И слышит неожиданный совет: «Умом надо копать». Генерал предлагает ложные позиции, учит

[25]

хитрить, обманывать врага и в разговоре с солдатами подчеркнет свою излюбленную мысль: «Солдат умом должен воевать».

Диалектика военной мысли стала в повести основой основ и

действия и логики развития характеров главных героев. Этому подчинена и композиция, и сюжет, и своеобразная поэзия повести. Рождение нового тактического плана обороны — это кульминационный пункт и радостное творческое открытие. В свое время Алексей Толстой верно заметил, что зритель в театре должен быть «сопереживателем» происходящего на сцене — тогда и возникает чудо театрального искусства. Читатель становится сопереживателем творческого плана разгрома врага — вот «чудо», происходящее в повести «Волоколамское шоссе».

В произведениях о войне — главный, неукротимый, жгучий интерес читателя вызывает внешнее действие. И в «Волоколамском шоссе» много драматичнейших внешних действий, мы как бы переживаем вместе с батальоном его страдный путь отхода к Волоколамску, полный боев, схваток, подвигов. Есть тут и проблема

страха, проблема поведения человека в первом бою, проблема чести и долга, и другие, столь же важные. И все же центр тяжести перенесен во внутрь героя, причем не просто в мир его души, а в мир его командирской мысли, тех незримых драм и трагедий, что происходят только в мозгу.

Вот один из подобных моментов. Фронт прорван. Что делать? Какое принять решение? Прежде всего — есть ли сосед слева? Есть — немцы. А справа? Тоже противник.

«Я смотрел на карту, слыша, как тикают часы, как уходят секунды, чувствуя, что уже нельзя смотреть, что уже надо действовать. Но, перемогаясь, я заставлял себя стоять, склонившись над картой. О, если бы вы смогли описать эту минуту,— эту минуту, которая дана была мне, командиру, чтобы принять решение!»

Драматизм минуты — он в трагичности фронтовой ситуации, по одновременно и в напряженности мысли, ибо от того, найдет ли командир в считанные секунды решение, озарит ли его свет неожиданной находки, продиктованной разумом, зависела жизнь и его самого, и людей его батальона.

Всем памятен «Чапаев» Дмитрия Фурманова — бессмертный роман о гениальном самородке-военачальнике гражданской войны. Много важнейших характерных черт героя запечатлел Фурманов. Но, когда речь заходила о работе военной мысли Чапаева, тут романист умолкал, Бек смело перешагнул рубеж, перед которым в раздумье остановился Фурманов.

Бек словно бы сказал — «там, где кончается прежний военный роман, там я начинаю» (перефразируем известный афоризм Ю. Ты-

[26]

нянова о документе). Тайники человеческого мозга стали полем действия романиста. Сражение идей и вовне, но идей и внутри — в мозгу героя. Так, пожалуй, о войне еще не писали.

Но художественное открытие Бека не есть его личное «изобретение». Оно подготовлено всем предшествующим развитием советской литературы. В романах Леонова, Шагинян, Эрепбурга, Ильина, Малышкина, в повестях Крымова и других авторов предстал перед нами новый герой — строитель социализма, творец, созидатель. Писатели смело проникали в глубь психологии такого человека. Это делал Бек в своих предвоенных повестях о доменщиках. «Волоколамское шоссе» впитало в себя все лучшее, чтобыло завоевано советской литературой в этом плане. «Волоколамское шоссе» оказывало и оказывает благотворное воздействие на развитие советской военной прозы. Но на двух повестях «Волоколамского шоссе» не кончилась военная проза Бека.

Создание повестей о панфиловцах растянулось почти па двадцать лет. И сегодня надо говорить о всем цикле.

Читатели осаждали Бека вопросами: почему он не пишет продолжения «Волоколамского шоссе»! Бек отмалчивался.

Шли годы, писатель работал над другими произведениями, уже появился начатый до войны роман «Жизнь Бережкова»; на письменном столе возникали рукописи с новыми творческими замыслами, а «Волоколамское шоссе» все еще не продолжалось.

Видимо, не пришло еще время для исследования всех моментов творческой истории некоторых произведений Бека — живы многие современники, чьи судьбы в той или иной степени в них затронуты, и необходимые каждому исследователю чувства такта и деликатности не позволяют торопиться.

Но вот об одном и притом, как нам кажется, существенном факте в творческой биографии Бека следует сказать. Речь идет об известной эволюции взглядов писателя на документальную прозу вообще и роль в ней художественного вымысла, в частности.

Судя по дневникам и письмам самого Бека в 30-е годы, и в особенности во время написания повести «Курако», он занимал крайние позиции: считал обязательным точно следовать оригиналу, писать только то, что подтверждено документально (в том числе беседой), не позволяя себе никаких отступлений от этих принципов. Но уже тогда, ощутив известную ограниченность своей позиции, он начнет от нее отступать — «домысливая» своих героев, обращаясь не только к свидетелям, а и к собственному воображению, которому еще недавно отказывал в доверии.

«Волоколамское шоссе» (первые две повести) писались в соответствии со старыми принципами, которые Бек отстаивал в них

[27]

с особым рвением, как то бывает тогда, когда сам изобретатель принципов вынужден убеждать в их справедливости не только других, а и себя самого. Отсюда «писец», стремление к «зеркальной» точности в изображении героя.

Однако логика художественного творчества уже входила в процесс создания повести. Момыш-Улы из «Волоколамского шоссе» был нс только портретом (и всего менее — фотографией). Возникал характер, созданный художником. Более того, мне кажется, что с этим героем происходило то самое, что в истории литературы носит название «бунта героев». Общеизвестны признания Пушкина (о Татьяне), Льва Толстого (об Анне Карениной), равно как и других художников о том, что созданные их талантом характеры неожиданно выходили из повиновения, начинала действовать доселе скрытая от самого автора логика художественного образа, подчас расходившаяся с первоначальным авторским замыслом.

Да и сам Бек в 1959 году в своей маленькой исповеди «На крыльях» признается, что образ Момыш-Улы, который командовал батальоном панфиловцев в дни битвы под Москвой, «родился под пером» и в немалой степени вымышлен и создан фантазией.

И после этого признания, освободившись от скованности «документом», «фактом», он словно обретает два крыла: «Внимание и Воображение». На них он и полетел во фронтовой блиндаж сорок первого года, продолжая повесть о своем герое.

И вот в 1960 году появляются «Несколько дней» и «Резерв генерала Панфилова».

Действие начинается с того, чем кончалось «Волоколамское шоссе»: 26 октября сорок первого года, домик, где остановился Панфилов на окраине Волоколамска, который вот-вот займет противник.

Война — всегда неожиданность, неразгаданность. Притом — каждый ее исторический период неповторим и до крайности своеобразен. У Бека — сражение под Москвой, оно, и только оно — его герой. Вся неповторимость той осенне-зимней битвы воскрешена писателем с пронзительной четкостью. Сейчас есть уже немало отличных книг об этой битве, и все же повести Бека читаются с неослабленным вниманием и радуют остротой и свежестью художественного взгляда на происходящее.

Конечно, новые повести развивали уже найденное, и поэтому некоторая утрата новизны несомненна. Возникала боязнь — не есть ли перед нами лишь количественное увеличение написанного?

Этого не случилось, и если внимательно вчитаться в новые повести, то можно заметить принципиально важные и существенные черты.

[28]

Они, па мой взгляд, в перенесении центра тяжести с Момыш-Улы на генерала Панфилова. Более того, возникает даже и некоторое противостояние этих фигур, причем авторский идеал отдан «неказистому, негромогласному» генералу Панфилову, ибо он — «генерал реальности», «генерал правды». Добавим еще — генерал сердечности... И, наоборот, нисколько критичнее стало отношение автора к тому, кем он часто любовался в первых двух повестях, подчеркнем, к литературному герою — Момыш-Улы.

Еще в первых повестях Панфилов деликатно, но настойчиво учил воинскому мастерству, полководческому мышлению Момыш-Улы. И все же энергичный, беспощадный, волевой Момыш-Улы не только вел за собой действие, но нередко и заслонял, говоря кинематографическим языком, «весь экран». В новых повестях он тоже отважен, умен, находчив, решителен, и количественно ему отведено страниц куда больше, чем Панфилову. Но роль Панфилова стала виднее, его значение во всей системе образов — сильнее.

В первых повестях порой коробила читателя некая, что ли, деспотичность в характере комбата, его пристрастие к крайним мерам, суровость, переходящая временами чуть ли не в жестокость (случай с Брудным, который со своим взводом нанес большие потери немцам, но не удержал дорогу)... Впрочем, в первых повестях автор стремился оправдать эту жестокость характера героя суровостью обстоятельств. В новых повестях — и автор и Панфилов более строги к этому герою.

Заев — отважный командир роты, неожиданно растерялся в бою. Момыш-Улы непреклонен: расстрелять. Ни один офицер батальона не поддерживает решение командира. С трудом они уговаривают Момыш-Улы не вершить суд и приговор на месте, а отправить провинившегося в трибунал. Тем временем о случившемся узнал Панфилов. Однако, приехав в батальон, он (щадя авторитет командира) и вида не подает, что знает о происшествии. А между тем мягко, тактично, но недвусмысленно осуждает поступок своего любимца с таким расчетом, чтобы Момыш-Улы сам понял свою неправоту, сам исправил сделанное в горячке.

А ведь рядом был и другой пример. Автор не раз столкнет Момыш-Улы с генералом Звягиным. Тот как раз сторонник крутых мер. Звягин скажет ему: «Подтягивать, карать, никому не давать спуску, это... Это, старший лейтенант, наша с вами доля». Странное дело, Момыш-Улы сам чуть не попадает под карающую руку Звягина, и только вмешательство Панфилова выручит его.

Панфилов в этом отношении противостоит и Момыш-Улы, своему воспитаннику, и Звягину — своему начальнику. Противостоит не как «добренький» — нет, он строг и требователен,— он проти-

[29]

востоит им как начальник, верящий в людей, дающий подчиненным возможность полностью проявить себя.

И тут весьма показательны две сценки «со значением».

Первая — это встреча Панфилова с Момыш-Улы, после того как в батальоне его случилось некое происшествие. Отступая, батальон несколько дней голодал, а когда наконец дорвался до пищи — начались желудочные заболевания. Никого из врачей и фельдшеров не оказалось — они увезли раненых,— но было лекарство — опий. Момыш-Улы распорядился дать его людям, но по незнанию приказал дать «лошадиную дозу» и чуть не погубил весь батальон. Случайно все обошлось. Теперь, пригласив Момыш-Улы к себе, Панфилов демонстративно наливает ему и себе по пятнадцать капель и провозглашает тост: «Чокнемся за то, чтобы точно отмерять. Вы меня поняли?» Точно отмерять — в самых разных ситуациях Момыш-Улы не хватало именно этого.

И еще: у Панфилова появилась трофейная зажигалка, загоравшаяся, однако, с трудом. Генерал просит ее починить, и это делает лейтенант Заев, к тому времени, что называется, реабилитированный. Секрет прост — бензин плохой, и зажигалку надо предварительно согреть в руке. Итак, тепло человеческих рук, тепло сердца — вот что требуется. «Любопытно», — задумчиво говорит Панфилов. А позднее, когда генерал Звягин в горячке отстранит от командования Момыш-Улы, Панфилов подарит, капризную зажигалку Звягину, подарит «со значением».

Панфилов выступает носителем добра, мужественной человечности. Существенная черта! Вспомним, однако, что повести эти писались в эпоху уже иную, о которой поэт сказал, что теперь «народ добрее, к себе помягче стал». Такой чуткий писатель, как Бек, не мог не откликнуться на дух времени.

Генерал Панфилов — интеллектуальный центр произведения. «Неотступное думание» — вот что сопровождает его как неизменный рефрен. Процесс «неотступного думания» был намечен в первых двух повестях. Теперь он раскрыт художником глубже, многограннее и при этом — сердечнее.

Думаю, что генерал Серпилин из романа К. Симонова «Живые и мертвые» или Бессонов из рохмана Ю. Бондарева «Горячий снег» — это прямое развитие тех традиций, что были заложены А. Беком в созданном им образе генерала Панфилова.

Сегодня часто пользуются термином интеллектуальная проза, когда речь идет о произведениях, изображающих драму идей, поэзию мысли. Проза Бека, и в частности, военная проза,— это тоже проза интеллектуальная, ее герой — полководческая мысль, пластично воплощенная в образе советского генерала Панфилова.

[30]

Проза Бека одновременно и интеллектуальна и пластична, ибо герой и диалектика его мысли изображены во всей конкретной предметности их бытия в кипении неотступного творчества.

IV

«Несколько дней» и «Резерв генерала Панфилова» созданы в послевоенный период. То было время особо интенсивной творческой работы писателя.

Конечно же, он не мог не вернуться к своим любимым доменщикам — им посвящены «У взорванных печей», «Тимофей — Открытое сердце», «Новый профиль».

Была продолжена работа и над романом, начатым еще до войны,— о конструкторе авиационных моторов.

Бек сам рассказывал о происхождении этого произведения. В 1936 году в авиационной катастрофе погиб Петр Баранов, видный деятель партии, начальник Советских Военно-Воздушных Сил, затем руководитель авиационной промышленности. Было решено создать книгу, посвященную его памяти, с рассказами о нем людей советской авиации и промышленности (в романе Баранов выведен под фамилией Родионов). Беку было поручено собрать материал.

«Закипела милая сердцу работа. Я опять ездил по вечерам на беседы, слушал с раскрытой душой и лаконичного Туполева, и шумного Микулина, и малоизвестного тогда Лавочкина, и еще многих других. Слушал и опять как бы вдыхал живительный, насыщенный ионами таланта, натиска, дерзания воздух».

Роман был начат, назывался «Жизнь Бережкова», автор с упоением писал его, когда в окошко дачи постучал сосед: война!

Если считать с момента, когда автор сел за рукопись, то на роман ушло с перерывами 16 лет — с 1940 по 1956 год. А если прибавить годы бесед — то и все 20.

У романа есть и другое заглавие, которое сейчас стало главным — «Талант» (второе ушло в подзаголовок). В этом заглавии — суть произведения. Ибо роман — о становлении таланта, его метаниях, воспитании, и наконец, ответственности таланта. Читатель заметит одну композиционную несообразность — довольно объемистый роман (в журнале он был несколько сокращен, что порой шло ему на пользу), а действие доведено только до середины 30-х годов. Да и сами 30-е годы занимают, по сути, лишь последнюю часть книги. Между тем в жизни героев, послуживших автору реальными прототипами, к моменту выхода произведения в свет произойдет

[31]

масса волнующих событий. Еще бы! — это же будет полное событий двадцатилетие с середины 30-х годов до середины пятидесятых. А. Беку вовсе не всегда требовалась дистанция времени: «Волоколамское шоссе» и военные очерки писались, что называется, «след в след» за событиями.

Но в «Таланте» есть своя закономерность — повествование кончается тогда, когда был создан первый советский авиационный мотор — детище Бережкова. «Жизнь Бережкова» во многом похожа на «Курако» — похож герой — необыкновенный, эксцентричный, фейерверочный; есть тут и мастерский рассказ о «деле» —становлении советской авиационной промышленности. Разницаже в том, что первую повесть писал талантливый, но начинающий литератор, а роман «Талант» — мастер. Теперь характер и «дело» слились в органически неразделимое целое. История первого мотора — это и история жизни Бережкова и в какой-то степени — история Советской страны.

Поначалу кажется, что в «Таланте» Бек как бы вернулся к первоистокам — весь роман словно цикл переходящих одна в другую бесед. В сущности, это роман-монолог, изредка прерываемый вежливо-удивленными репликами самого «собеседника».

Но это не ново. Классическая литература знала такую форму и неоднократно с успехом использовала; всем известный «Робинзон Крузо» тому пример. Мы не случайно вспомнили классику — при внешней близости к «чистому факту» — роман Бека явственно построен по законам художественного произведения. «Два крыла» — «Внимание и Воображение», о которых шла речь, когда писатель приступил к продолжению «Волоколамского шоссе», несут автора и здесь.

Ибо все «ультра-необыкновенные истории», «удалые» рассказы, стремительность действия и эффектные развязки, бурная динамика всего повествования, если и имеют первоисточником экспрессивность рассказчика, то в книге они присутствуют, как говорил Гегель, в «снятом» виде. Мы очень легко угадываем за этим стилем автора «Курако», только теперь манера повествования стала гораздо уверенней, продуманней.

Жизнь Бережкова складывается как бы из цепи петард — каждая история, очередное изобретение — гейзер необычайного. Но вот в этот веселый и внешне как бы беззаботный рассказ ворвалось нечто иное. Словно бы на карнавале прозвучали зловещие шаги командора... По внешности — эпизод проходной, а в глубине — ключевой. У великого Жуковского, отца аэродинамики, собрались участники «Компаса» — комиссии по созданию аэросаней, и любимый ученик профессора Ладошников вдруг отказался рабо-

[32]

тать, ссылаясь на занятость собственными изобретениями. А время суровое — 1919 год, Красной Армии позарез нужны эти аэросани. И вот добрейший Жуковский преображается. Он переходит на «вы», голос звучит тончайшим фальцетом: «Талант, милостивый государь,— это обязанность! Обязанность перед народом!»

И хотя все разрешается тут же, Ладошников понимает свою ошибку и приступает к работе, а гневные слова Жуковского не имеют, казалось бы, касательства к Бережкову, но они припомнятся и читателям, и самому Бережкову еще не раз. Ибо есть, есть в главном герое неведомые ему самому «бездны» эгоизма, глухоты к окружающей жизни, к истории, неумения понять истинный масштаб своей личности. И все это станет не раз источником драм в бурной жизни Бережкова. Ошибаясь, подчас зарабатывая от жизни серьезные «синяки», Бережков будет на практике постигать смысл слов Жуковского: «талант — это обязанность!»

И все это не частная подробность биографии героя, не «дежурная» проблема. Нет, это одна из «вечных» проблем, над которыми билась, которые решала литература разных веков и эпох. И, конечно же, в условиях социалистического общества, где одно из фундаментальных требований морали: уметь ставить общие интересы выше личных, проблема ответственности таланта перед обществом, в конечном счете перед человечеством — архиважная!

Обаяние «Жизни Бережкова» в том, что в ней — сверкающий мир многих талантов. Талантлива эпоха. Большинство героев книги — блистательные таланты: Жуковский, Ладошников, Ганьшин, Шелест, Родионов, Орджоникидзе. Здесь властвует поэзия таланта, поэзия неустанного, не знающего отдыха труда, красота самоотдачи, когда творец забывает обо всем, а высшая радость: открытие.

Свой, неповторимый, пафос звучит в подобной картине творческого озарения:

«Приколов большой лист к доске, я тотчас принялся чертить. В экстазе творчества, с пылающими ушами и щеками, абсолютно ничего вокруг не замечая, ни разу не прикоснувшись к резинке, я изобразил все поперечные разрезы машины, перенося ее из воображения на бумагу. В какую-то минуту я взглянул на свою руку, которая держала карандаш. Боже мой, ведь совсем недавно я дал страшную клятву, на днях повторил ее у Ладошникова:

«Пусть рука моя отсохнет, если...»

«Нет, она не отсохла...»

Это роман об уникальности, о «неизъяснимой силе» таланта и его безмерной ценности, которой люди обязаны дорожить. Должен дорожить сам талант, не растрачиваясь на мелочи. Должны дорожить все, кто с ним соприкасается. Пусть даже иным талант ка-

[33]

гнется «стихийным бедствием», ибо он не укладывается в привычные рамки. Но ведь на самом деле талант не бедствие, а великое благодеяние для человечества, могучий двигатель прогресса.

Есть в романе и великолепные ощущения неистового времени, в котором живет герой, — времени, которое подхлестывает его творческую энергию,— «чувствую себя как на локомотиве истории», — признается Бережков, и это в высшей степени точное признание. Поэма в прозе о таланте — такова «Жизнь Бережкова».

В заключение же вернемся еще раз к двум своеобразным произведениям, о которых уже шла речь, к «Почтовой прозе» и «На своем веку». Эти два произведения, по сути,— один роман о таланте, ибо у обоих — общий герой. Это — мемуарный роман. О себе. О созревании собственного таланта. Или точнее: о мучительном, упорнейшем выращивании этого таланта. О поисках героя эпохи, находящегося на самой быстрине исторического процесса. О драмах за письменным столом, когда надо было обрести свои, а не заимствованные — стиль, язык, метод. О глубочайших сомнениях в своих возможностях, беспощадной критике самого себя.

Взглянем на героя этого мемуарного романа чуть со стороны — что за человека мы увидим? Характер, наделенный воистину стальным мужеством, упорнейший и целеустремленный. Увидим писателя, влюбленного в советскую жизнь, в ее драмы, победы, неудержимо стремительный лет вперед, а главное — в ее людей, в ее таланты, истинные двигатели двигателей. Писателя, безоглядно погружающегося в глубины жизни, как современные акванавты ныряют в бездны океана, открывая все новые его тайны. Человека прямого, «скромнейшего из скромных», всегда и неизменно искреннего, безупречно, фанатично правдивого, присягнувшего до последнего вздоха говорить читателю правду, одну только правду.

«Почтовая проза», «На своем веку» приблизили к нам, читателям, духовный облик создателя «Волоколамского шоссе» и «Жизни Бережкова», осветили его как бы изнутри.

И мы еще раз во всей художественной зримости ощутили, что, певец талантов, Александр Бек сам был первоклассным талантом.

М. Кузнецов

[34]

Цитируется по из.: Бек А.А. Собрание сочинений в четырех томах. Том первый. Повести и рассказы. М., 1974, с. 5-34.

Вернуться на главную страницу А.А. Бека

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС