Бейль, Пьер

1647-1706

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Пьер Бейль

Сент-Бёв Ш.

О критическом уме и о Бейле

Критика применима в любой области, а потому у нее много разновидностей — в зависимости от предмета, которым она занимается, и цели, которую она преследует: есть критика историческая, литературная, грамматическая, филологическая и т. д. Но если рассматривать критику не столько с точки зрения многообразия ее предметов, сколько судить о ней по тем методам, которыми она пользуется, по общим тенденциям и по характерной для нее манере, то, в общем, можно различить два ее вида. Первый из них — это критика рассудительная, сдержанная, более узкая по своей теме и пространная — такая критика, которая разъясняет, а подчас и воскрешает прошлое, откапывая и подвергая обсуждению уцелевшие осколки старины, классифицируя и располагая в определенном порядке имена или факты. Мастерами этой строгой и вдумчивой критики являются такие авторы, как Казобон, Фабриций, Мабийон, Фрере. Мы отнесем к ним и тех литературных критиков в собственном смысле слова, которые хладнокровно занимаются темами, уже установленными и узаконенными, отыскивают характерные черты и красоты у древних авторов и сочиняют системы поэтического искусства или риторики по примеру Аристотеля и Квинтилиана. В понятие критики другого рода, довольно удачно выраженной словом «журналистика», я вкладываю представление о том более разностороннем, гибком, подвижном, практическом искусстве, которое развилось лишь за по-

[167]

следние три столетия и из писем ученых мужей, где оно чувствовало себя несколько скованным, быстро перекочевало на страницы газет, беспрестанно умножая число последних, и благодаря породившему его книгопечатанию стало одним из наиболее действенных орудий современности. Таким образом, произведения человеческого ума обрели бойкую, повседневную, общественную критику, всегда готовую прийти на помощь, нечто вроде тех клинических записей, что ведутся каждое утро у постели больного — если мне позволено будет подобное сравнение; все, что можно сказать в оправдание медицины или против нее, можно с еще большим правом сказать в оправдание или против такого рода практической критики, от которой в области литературы не уйти даже тем, кто чувствует себя здоровым. Так или иначе, критический ум со всей присущей ему неугомонностью, независимостью и разносторонностью окреп и проявил себя именно на этом поприще. Он выступил в поход на собственный страх и риск, как отважный партизан, его привлекали все случайности и превратности, связанные с данной профессией; пестрота впечатлений и утомительность пути казались ему заманчивыми. Не переводя дыхания, вечно настороже, иной раз нападая на ложный след и возвращаясь вспять, без всяких правил, полагаясь лишь на собственное чутье и опыт, изо дня в день вел он войну применительно к местности, «войну на глазок», по выражению самого Бейля, который является живым воплощением такого рода критики.

Бейль, вынужденный покинуть Францию как отступник-кальвинист, повторно отрекшийся от этого вероучения и нашедший себе убежище в Роттердаме, где опубликованные им сочинения, выдержанные в духе терпимости, вскоре заставили отойти от него неистового Жюрьё * и навлекли на автора гонения и нападки со стороны его единоверцев-теологов, — Бейль, до конца дней своих с пером в руках опровергавший своих противников, выполнил важную философскую миссию, истолкование которой — несколько произвольное — дал XVIII век и точно очертить которую попытался г-н Леру в одной из превосходных статей своей «Энциклопедии» *. Но не это будет интересовать нас в Бейле: мы постараемся уловить и выделить в нем лишь черты, характерные для критического ума, который он в такой По-

[168]

разительной степени воплотил в себе — во всей его чистоте и полноте, в его страстной готовности к логическим выводам, в его жадном любопытстве, в его мудрой проницательности, в его постоянной изменчивости и умении постигать суть любого предмета. Этот особый склад ума Бейля, на наш взгляд, важнее и его роли в развитии философии, и той моральной миссии, которую ему суждено было выполнить, — во всяком случае, им легче всего объяснить фазы развития Бейля и все его колебания.

Бейль родился в 1647 году в Карла (графство Фуа) в патриархальной семье из рода священников-кальвинистов и с малых лет стал обучаться латыни и греческому языку, сперва дома, а затем в Пюи-Лоранской академии. Девятнадцати лет он перенес болезнь, вызванную чрезмерной страстью к чтению; читал он все, что попадалось под руку, но перечитывал преимущественно Плутарха и Монтеня. Когда ему исполнилось двадцать два года, он перешел в Тулузскую академию, где увлекся кое-какими учеными книгами, содержащими контроверзы и рассуждения, которые показались ему убедительными; отступившись от своего вероисповедания, он написал брату письмо, дышавшее пылкостью прозелита и звавшее того приехать в Тулузу, дабы познать истину. Но прошло несколько месяцев, и жар молодого Бейля поостыл; его стали обуревать сомнения, и спустя семнадцать месяцев после своего обращения, тайно покинув Тулузу, он вернулся в лоно семьи и кальвинизма. Однако вернулся далеко не таким, каким был прежде.

«Человеку ученому, — пишет он где-то, — который подвергся нападкам опасного противника, никогда не удается выйти из игры без каких-либо потерь». Пройдя эту первую школу, Бейль навсегда потерял свою пламенную вару, всю свою горячность прозелита: отныне их у него не найдешь. Каждый из нас в годы молодости приносит в мир свою долю веры, любви, страсти, восторженности; у некоторых этот запас беспрестанно обновляется; я имею в виду лишь ту долю веры, любви и восторженности, источник которых лежит не столько в душе и мыслях, сколько в крови и характере; итак, у некоторых этот запас пылкой крови не растрачивается при первой же неудаче, при первом опрометчивом поступке и сохраняется до более или менее зрелого возраста,

[169]

В тех случаях, когда дело затягивается и свойство это укореняется в человеке, мы сталкиваемся с явлением почти болезненным — бедностью ума, скрывающейся под кажущейся его силой, неспособностью достичь духовной зрелости. Есть такие поэтические или философские натуры, которые до конца дней своих, несмотря на все испытанные ими перемены, остаются упрямыми, запальчивыми, всецело подвластными собственному темпераменту. Бейль, по счастью вылепленный из иного, более податливого материала, едва проявив свой первый юношеский пыл, тут же обуздал себя, остыл и с тех пор ни разу уже не терял душевного равновесия. Эта первая предпосылка к тому, чтобы достичь высот критического ума, который несовместим ни с фанатизмом, ни даже со слишком пылкими убеждениями, ни с одержимостью какой-либо страстью.

Для продолжения своего образования Бейль в 1670 году отправился в Женеву, где получил должность наставника сперва у г-на Норманди, старейшины республики, а затем у графа Дона, владельца Коппэ. Он понемногу знакомится с людьми, с учеными — Минютоли, Фабри, Пикте, Троншеном, Бурламаки, Констаном — всеми этими степенными и ревностными протестантами.

Для молодых людей устраиваются публичные лекции, на которых Бейль пытается проявить свое остроумие, свою еще шаблонную эрудицию и на которых другой знаменитый юноша — Банаж — выступает с не меньшим блеском. Бейль присутствует на проповедях, на опытах по естественной истории и по поводу экспериментов, проведенных г-ном Шоюэ над ядом гадюк и над тяжестью воздуха, он замечает, что в них-то и сказывается дух времени и новых философских течений. В связи с контроверзами и спорами среди теологов его веры он уже в ту пору высказывает одно из своих основных правил — всегда «слушать одним ухом и обвиняемого». В двадцать четыре года Бейль обнаруживает такую же полнейшую терпимость, какой он будет отличаться и впредь. Философия перипатетиков *, которую он изучал у иезуитов в Тулузе, нимало не удержит его от знакомства с системой Декарта: он усердно изучает ее; но не думайте, что он ею увлечен. Когда впоследствии ему придется уехать и обосноваться в Голландии, он выскажет невзначай свою сокровенную мысль. «Картезианство, —

[170]

заявит он, — это не вопрос (не препятствие): я считаю его попросту остроумной гипотезой, помогающей объяснить некоторые природные явления... Чем дольше я занимаюсь философией, тем больше нахожу в ней недостоверного. Различие между отдельными сектами не идет дальше того, что в одном случае оказывается вероятностью больше, в другом — вероятностью меньше. Нет пока что ни одного учения, которое бы открыло целиком истину, и никогда, по-видимому, она не будет открыта — столь глубок замысел господен в творениях природы, равно как и проявлениях его милости. Итак, вы можете сказать г-ну Гайяру (выступавшему в его защиту), что я — философ, чуждый всякого слепого упорства и считающий Аристотеля, Эпикура, Декарта лишь авторами известных предположений, которым вы следуете или которые отвергаете, в зависимости от желания доставить себе ту или иную забаву для ума» *. Так, он будет советовать своим кузенам взять все, что можно, от философии перипатетиков, с тем чтобы в дальнейшем отбросить ее ради наслаждения чем-то новым: «От прежней системы у них останется умение живо и тонко возражать, давать точные и ясные ответы на все трудные вопросы» *. Слово, которое обронил Бейль, советуя придерживаться той или иной философии, в зависимости от того, какая именно забава для ума желательна в данную минуту, — слово это не случайно и выдает одну присущую ему инстинктивную склонность, сильную, или, если угодно, слабую сторону его таланта. Это слово у него постоянно на устах; стремление позабавить ум кажется ему чем-то притягательным, пленяет его на каждом шагу. Бейлю «доставляет удовольствие» наблюдать, как «маленькие фурии» находят себе приют на страницах теологических трактатов, в нападках г-на Шпангейма, в ответах г-на Амиро; правда, он добавляет, чтобы несколько смягчить свои слова: «При виде слабостей человеческих не знаешь, право, что уместнее — плакать или смеяться» *. Но самое главное для него (это чувствуется) — потешить свое любопытство. Он садится у окна и наблюдает за всем, что происходит; даже новости для него — «забава»; он «великий до них охотник».

Он с жадным любопытством следит за победами Людовика XIV. Он «забавляет» брата рассказом о смерти графа Сен-Поля. Несколько дальше он говорит о

[171]

живейшей радости, которую испытал при чтении «Графа Габалиса» *, хотя, впрочем, некоторые его места, отдающие мирской тщетой, способны причинить глубокое огорчение людям, обладающим чуткой совестью. Эти люди с чуткой совестью — правы они или не правы? Подобает ли в некоторых вопросах обладать ею? Бейль не говорит на это ни да, ни нет, он просто отмечает, что существуют угрызения совести, так же как и то, что чтение доставило ему радость.

Это безразличие к существу дела, эта — назовем вещи своими именами — постоянная готовность проявлять терпимость, испытывая при этом острое чувство наслаждения, — одна из существенных особенностей критического ума: достигнув своего полного развития, ум этот готов по первому же сигналу вторгнуться в область интересов другого, сразу почувствовать себя здесь привычно, по-хозяйски, все и обо всем знать. В одном из писем Бейль предупреждает своего младшего брата, что говорит ему о книгах, нимало не заботясь об их достоинствах или о той пользе, которую можно из них извлечь. «Единственно, что побуждает меня упомянуть о них, — это то, что они новые: либо я их читал, либо мне о них говорили» *.

Бейль не может поступать иначе; он сетует на это, бранит себя — и начинает все сызнова. «Последнюю встреченную книгу, — пишет он брату из Женевы, — я предпочитаю всем остальным». Будь то языкознание, философия, античность, география, книги любовного содержания — он хватается за все, в зависимости от того, что ему попадает под руку. «Неизвестно почему, но ни один самый ветреный любовник не менял своих любовниц так часто, как я — книги». Он объясняет эти шалости своего ума недостаточной систематичностью своего первоначального образования: «Когда я вспоминаю, как меня учили, слезы тотчас навертываются мне на глаза. Ведь именно в ту пору, когда тебе нет еще двадцати лет, ты и способен проявить весь свой пыл: вот тогда-то и следует набираться знаний». Он сожалеет о тех днях, которые в молодости потратил впустую, охотясь за перепелами и понукая виноградарей (Бейль был, как видно, все же плохим охотником, и деревенский житель из него не получился; наслаждаться сельской жизнью он смог лишь в течение того сезона, который провел, буду-

[172]

чи уже человеком с надорванным здоровьем, на берегах Арьежа); Бейль сокрушается даже о том времени, когда ему доводилось заниматься по шесть-семь часов в день, ибо никакого порядка он не придерживался и старался всегда накапливать знания «впрок». Газета, по его словам, лишь своеобразный «десерт для ума»: прежде чем увлекаться лакомствами, надо запастись самым существенным — хлебом и мясом. «Как я уже писал тебе, — обращается он в другом письме к брату, — нестерпимый зуд познания — желание знать о разных предметах самое основное и в общих чертах — это недуг, правда почетный (amabilis insania) 1, но все же весьма пагубный.

Я когда-то испытывал подобную алчность и должен сказать, что она очень мне повредила» *. Но вслед за этим горьким раскаяньем Бейль вновь впадает в тот же грех: он просит сообщать ему обо всем, вплоть до подробностей деревенской жизни, — он, который за минуту до этого жалел о времени, загубленном на охоту; он требует от брата различных сведений, касающихся производства стеклянных изделий в Габре и пастелей в Лорагэ. Он засыпает его вопросами о дворянах, живущих в его провинции, о родоначальниках и потомках каждой семьи: «Я знаю, что генеалогия — не твой конек, особенно в той степени, в какой она была бы моим, если бы мне посчастливилось строить свои занятия по собственной прихоти» *. Он поздравляет брата и радуется, что тот одержим той же страстью, что и он сам, — «узнавать все, вплоть до малейших подробностей из жизни великих людей» *. По поводу своих частых приступов мигрени он пишет, что виной этому вовсе не занятия, потому что он-де не слишком вникает в то, что читает: «Начиная что-либо писать, я никогда не знаю, что скажу во втором абзаце. Так что я не слишком утомляю свой мозг...

Поэтому я предвижу, что даже если бы мне удалось найти в дальнейшем должность, которая бы предоставляла достаточное время для досуга, я никогда не стал бы писателем глубоким. Я много читал бы, многое бы запоминал vago more 2, но дальше этого дело не пошло бы» *. Эти и многие другие отрывки свидетельствуют о том, до какой степени Бейлю было свойственно критиче-

_____

1. Милое безумие (лат.).

2. В общих чертах (лат.).

[173]

ское чутье, призвание к профессии критика в понимаемом нами смысле.

Такого рода ум в своей идеальной законченности (а Бейль воплощает в себе этот идеал более, чем какой-либо другой писатель) — прямая противоположность уму творческому и поэтическому, уму философскому, тяготеющему к определенной системе: ничто от него не ускользает, ему важно все, он всем готов увлечься — но только ненадолго. Всякий ум, обладающий известной долей одаренности в области искусства или склонностью к системе, охотно признает лишь то, что гармонирует с его собственными взглядами и вкусами. Для ума критического нет ничего неприкосновенного, ему чужды ложная стыдливость и посторонние соображения — никакой оглядки на себя. Он не замыкается в кругу определенных интересов, ему не страшно отойти от них; он не остается за своей оградой, в стенах собственной башни или ученой школы; он не боится снизойти до тех, кто ниже его; заглядывает всюду, бродит вдоль улиц, расспрашивая любого, останавливая всякого; все любопытное кажется ему лакомством, и он не отказывает себе в подобных пиршествах. Он до известной степени несет в себе все для всех, как некий апостол, и в этом смысле истинно одаренному критику всегда присущ оптимизм. Но берегитесь, как бы он не повернул обратно! Будьте настороже, г-н Жюрьё! Неверность — это характерная черта натур, наделенных таким разносторонним и пытливым умом: они способны возвращаться вспять, рассматривать вопрос со всех сторон; им ничего не стоит опровергнуть самих себя и внезапно переменить весь строй своих мыслей. Сколько раз Бейль менял свою роль, разыгрывая то новообращенного, то доброго католика на старый римский лад, радуясь тому, что может скрыть свое имя и дать своим мыслям новое направление, идущее вразрез с прежним! Казалось бы, не под силу одному человеку такая быстрота мысли, такие внезапные и вместе с тем всякий раз безошибочные повороты ума подвижного, усердного, благожелательного. Как бы обширна ни была изучаемая им сфера или определенное поле деятельности, он никогда не сможет обещать замкнуться в данных пределах и отказаться от того, что он прекрасно называет «набегами на разных авторов».

В этих словах — он весь перед нами.

[174]

Бейль сильно скучал, живя в Коппэ, где он был наставником сыновей графа Дона. Быть может, здесь, в этом замке, ставшем впоследствии столь знаменитым, он, предшественник Вольтера *, уже смутно предчувствовал противоречивое влияние будущего гения этих мест?

Суть в том, что Бейль не слишком любил поля и луга, что уму его чужда была всякая мечтательность, общение с природой не было для него утешением. По своему темпераменту он был более склонен к меланхолии, чем к жизнерадостности, но, так как у него было некрепкое телосложение и веселый и резвый ум, он любил книги — только книги, штудии, беседы с просвещенными людьми и философами. Велика была его тяга в Париж, и он делал все, что мог, чтобы быть поближе к нему. Он не раз сетовал на то, что не родился в столице, и в своем «Ответе на вопросы провинциала» признавался, что он тем более ценит все то, что может дать Париж, что был лишен всего этого и знает, как это пагубно. И он покидает Коппэ и едет в Руан все с той же целью во что бы то ни стало приблизиться к центру изящной словесности, учтивости, средоточию книгохранилищ. «Я поступил так, как поступают все большие армии, воюющие за Францию или против нее: они снимаются с тех мест, где нет ни фуража, ни продовольствия» *. В Руане он дает уроки, но снова недоволен, едет в Париж, где вновь дает уроки, но страдает от отсутствия свободы и досуга; получив доступ на беседы, которые устраивались у г-на Менажа, он знакомится с г-ном Конраром и некоторыми другими, хоть и не испытывает радости от этих знакомств, и в 1675 году соглашается занять кафедру философии в Седане, где вынужден вернуться к упражнениям в диалектике, несколько заброшенным ради занятий литературой. В течение всех этих лет его критический талант проявляется разве только в переписке, правда довольно обширной. По-настоящему он становится писателем лишь благодаря своему «Письму о кометах» (1682). За год до его опубликования кафедру философии в Седане упраздняют, и, прожив некоторое время в Париже, Бейль соглашается занять кафедру философии и истории в Роттердаме, основанную там специально для него. Его «Общая критика «Истории кальвинизма», составленной отцом Мэмбуром» * выходит в свет в том же 1682 году, и вплоть до 1706 года

[175]

(дата смерти Бейля) его деятельность под сенью статуи Эразма отмечена лишь трудами и учеными спорами на литературные и политические темы. После чернильных диспутов с Жюрьё, Леклерком, Бернаром и Жакло *, после небольшого столкновения со щепетильным слугой королевы Христины самыми важными событиями для него были переезды на новые квартиры в 1688 и 1692 годах, во время которых перемешались все его книги и рукописи. Потеря кафедры в 1693 году была для него менее огорчительной, чем то может показаться, и, будучи весьма умерен в своих притязаниях, он воспринял это прежде всего как возможность досуга и занятий по собственному вкусу; он почти ликует, избавившись от конфликтов, интриг и «профессорских взаимо-поеданий», царящих во всех академиях.

В начале одного из писем, включенных в ранее упомянутую «Общую критику», Бейль рассказывает, что он, еще в молодые годы, читая «Историю Французской академии» Пеллисона, подметил в ней «нечто, что показалось ему очень милым и достойным подражания»: во всякой книге Пеллисон, пожалуй, больше старался постичь склад ума и гений ее автора, нежели изложенный в ней сюжет. Бейль применяет этот метод по отношению к отцу Мэмбуру; а мы, погрузившись в сочинения Бейля, где «пестрит столько мыслей», в эти сочинения, «подобные извилистым речкам», — мы постараемся применить этот метод к нему самому и займемся в большей степени его личностью, нежели теми бесчисленными темами, которые заставляли разбегаться его мысль.

Несмотря на страстное желание жить в Париже, Бейль, как мы видим, провел в нем все же очень мало времени. Он прожил там несколько месяцев 1675 года, давая уроки: он приезжал туда иногда на каникулы из Седана; он оставался в Париже в промежуток времени между своим возвращением из Седана и отъездом в Роттердам. Но, можно смело сказать, парижского света, высшего общества той блестящей поры он так и не узнал: это чувствуется прежде всего в его языке и в его привычках. Эта оторванность от Парижа и является, несомненно, причиной того, что Бейль одновременно как будто и опережает свой век, и отстает от него: отстает по меньшей мере лет на пятьдесят по своему языку, по манере говорить — если и не провинциальной, то, уж

[176]

конечно, чисто галльской, с бесконечно длинными фразами на латинский лад, в духе XVI века, где почти невозможно правильно расставить знаки препинания; опережает — по смелости ума и по весьма слабой доле уважения к строгим формам и доктринам, которым XVII век вернул их былую славу после великой анархии XVI столетия. Кочуя из Тулузы в Женеву, из Женевы в Седан, из Седана в Роттердам, Бейль как бы ездит вокруг истинной Франции XVII века, не заезжая в нее.

Есть люди, чьи жизненные судьбы напоминают арки моста, которые, не погружаясь в реку, охватывают ее и соединяют оба берега. Если бы Бейль жил среди образованного общества своего времени, того просвещенного общества, которое изобразил нам недавно г-н Редерер * в своей работе, написанной со всей тщательностью, что не мешает ей быть занимательной, и явным сочувствием, не препятствующим, однако, ее точности; если бы Бейль, впервые выступивший публично около 1675 года, то есть в момент наибольшей отточенности литературного стиля эпохи Людовика XIV, проводил часы досуга в двух-трех тогдашних салонах — у г-жи де Ла-Саблиер, у президента Ламуаньона или хотя бы у Буало в Отейле — в его манере письма волей-неволей произошли бы коренные изменения. Было ли бы это к лучшему? Выиграл ли бы Бейль от этого? Не думаю.

Он, разумеется, избавился бы от таких своих словечек, как «швырнуть», «влепить», от своих пословиц, слегка отдающих деревней. Он не стал бы говорить, что ему хочется время от времени съездить в Париж «попродовольствовать свой ум и знания»; не стал бы отзываться о г-же де Ла-Саблиер как о женщине большого ума, «за которой ходят по пятам Лафонтен, Расин (что неверно в отношении последнего) и самые именитые философы»; он удвоил бы щепетильность, чтобы избежать в своем языке «двусмысленностей, рифм и употребления в одном и том же периоде неопределенно-личного местоимения вместо личного» и т. д., то есть всего того, на что он якобы обращал серьезное внимание, судя по его явно беспочвенным заявлениям в «Предисловии» к «Критическому словарю»; короче говоря, он не рискнул бы больше писать, пустившись «во весь мах» (г-жа де Севинье говорила: «во весь опор»), все, что ему приходит в голову. Но что до меня, я был бы огорчен этим;

[177]

я предпочитаю Бейля с его образными выражениями — бойкими, неожиданными, красочными, несмотря на всю их разношерстность. Он напоминает мне старого Паскье, но с более непринужденной манерой письма, или Монтеня, у которого фраза была бы менее тщательно отточена. Послушайте-ка, что он говорит своему младшему брату, когда тот просит у него совета: «Что годится для одного, не подходит для другого; надо, стало быть, вести войну на глазок и приноравливаться к каждому, смотря по уровню его умственного развития... надо постараться мысленно представить себе некоего докучливого вопрошателя и неумолимо заставлять себя отвечать на все вопросы, которые ему угодно будет задавать» *.

Как это хорошо и живо сказано! Яркое слово — а за ним у Бейля никогда дело не станет — вполне искупает свойственную ему растянутую фразу, за которую Вольтер упрекал янсенистов, в которой действительно грешен великий Арно, но которая ничуть не реже встречается и у отца Мэмбура. Бейль и сам, говоря о длинных периодах отца Мэмбура, заметил, что тот, кто печется о грамматических правилах, соблюдением коих мы восхищаемся у аббата Флешье или отца Буура, лишает свою речь яркости и свежести, а потому больше теряет, нежели выигрывает. Монтескье, который в шутку рекомендовал «периоды» отца Мэмбура всем, кто страдает астмой, не избежал другого недостатка — его фраза слишком укорочена; впрочем, что бы Монтескье ни делал, ему все удается. Но не будем сокрушаться по поводу того, что у Бейля мы найдем фразу, построенную небрежно, растянутую, непринужденную в духе Монтеня; манера эта, по его собственному простодушному признанию, сводится к тому, что он «иногда знает, что говорит, но никогда не знает, что намерен сказать». Бейль навсегда сохранил самобытность письма потому, что вел жизнь провинциала и кабинетного ученого; в Париже ему это не удалось бы; он стал бы более осмотрителен, ему захотелось бы быть более утонченным, а это сковало бы его критическую мысль, сделав ее менее стремительной.

Одним из отличительных признаков критического ума в той полноте его, в какой он представлен у Бейля, является беззаботность в отношении собственного искусства и собственного стиля. Поспешим объясниться. Когда писатель обладает собственным стилем, как, на-

[178]

пример, Монтень — а это, несомненно, человек большого критического ума, — он больше заботится о высказываемой им мысли и о том, насколько остро она высказана, нежели о мысли автора, которую собирается передать, подвергнуть критике; он совершенно законно увлекается в этом случае собственным произведением, которое как бы прорастает сквозь критикуемое произведение и подчас в ущерб ему. Эта увлеченность, естественно, ограничивает критический ум. Будь она свойственна Бейлю, он за всю свою жизнь создал бы одну-две работы в духе «Опытов», никогда не написал бы «Новостей литературной республики», и не было бы этого неиссякаемого, каждодневного потока критической мысли. Кроме того, если у кого есть собственное искусство, скажем — поэзия, как у Вольтера, например, который, безусловно, тоже является крупнейшим, самым крупным после Бейля представителем критического ума, то у него есть свой определенный вкус, и вкус этот, как бы широк он ни был, довольно быстро доходит до своего предела. Горизонт критика как бы заслоняется собственным творчеством: эту вышку он никогда не теряет из виду, и невольно она становится исходным пунктом его суждений. Вольтеру, кроме того, был присущ особый философский фанатизм, своя особая страстность, которые придавали ошибочность его критическим оценкам. У нашего славного Бейля ничего подобного не было: никаких страстей, напротив — полнейшая уравновешенность; он прекрасно понимал, как загадочны сердце и ум человека, понимал, что все возможно, что нет ничего достоверного. Стиль у него был, но какой-то непроизвольный, бессознательный, не доставлявший ему тех мук слова, которые были хорошо знакомы Курье, Лабрюйеру или тому же Монтеню: у него был стиль — несмотря на все длинноты и отступления, он был у него благодаря чудесным, совершенно естественным оборотам речи. Ему приходилось себя перечитывать разве только, чтобы проверить ясность и точность смысла — счастливый критик! Наконец, он не был одержим искусством, поэзией. Добрейший Бейль не написал, кажется, в дни молодости ни одной французской стихотворной строки, он никогда не мечтал о просторах полей, что опять же довольно необычно для той эпохи, ни разу не был влюблен ни в одну женщину — а уж это-то присуще людям во все времена. Все искус-

[179]

ство Бейля воплощено в его критике и в тех работах, где он рядится в чужую одежду, искусство это проявляется в умении расчетливо распределить тысячи мельчайших подробностей, в удачном подборе тысячи мельчайших приемов с целью позабавить читателя и представить ему художественный вымысел в более яркой форме; он сам предупреждает брата об этих остроумных уловках в связи с «Письмом о кометах».

Мне хочется еще продолжить перечисление тех талантов, пристрастий и природных склонностей, которых у Бейля не было и отсутствие которых и сделало из него самого совершенного из всех когда-либо встречавшихся критиков подобного рода, ибо не существовало никаких помех, могущих ограничить или нарушить редкостное развитие его основной способности, его единственного увлечения. Касаясь прежде всего религии, приходится признать, что человеку, развивающему в себе эту способность к критическому и логическому мышлению — ничем не скованному и терпимому, очень трудно (чтобы не сказать — невозможно) оставаться пылким и усердным верующим. Ремесло критика напоминает собою вечное путешествие, совершаемое из любопытства, в обществе самых различных людей, в самые различные страны. А как известно:

Скитаясь по свету, навряд ли

Порядочнее можно стать *, —

по крайней мере, люди редко становятся от этого более верующими, более устремленными к невидимой цели.

Для благочестия нужно держать ум впроголодь, ограждая его как можно чаще от каких бы то ни было влияний, пусть даже самых невинных и попросту отрадных, — словом, необходимо нечто противоположное общительности. Тот вид религиозности, которым отличался Бейль (а мы считаем, что он был до известной степени религиозен), прекрасно уживался с критическим умом, доставшимся ему на долю. Бейль был религиозен, повторяем, и к этому заключению мы приходим не столько потому, что он четыре раза в год исповедовался и присутствовал на общественных молениях и проповедях, сколько исходя из тех чувств смирения и упования на бога, которые мы обнаруживаем кое-где в его письмах. Хотя он где-то и пишет, что не следует слишком

[180]

полагаться на письма писателей как на свидетельстве их истинных помыслов, некоторые из этих писем, где он касается потери им должности, проникнуты кротостью, которая, на наш взгляд, объясняется не только спокойствием характера и непритязательностью философа, но и свидетельствует о более сознательной покорности, об истинно христианском умонастроении. И тут же рядом, как мы знаем, встречаются места, где все рассматривается в плане чисто философском; но когда речь идет о Бейле, не следует торопиться с выводами, если хочешь оставаться в пределах истины; надо раз навсегда понять, что у него подчас уживаются вещи несовместимые, которые ему вовсе не кажутся противоречащими друг другу. Так, нам приятно отметить что слова [«господь бог» встречаются в его письмах часто и звучат искренне и простодушно. Но дальше религия очень мало тревожит Бейля; он не станет из богобоязненности воздерживаться от суждения, если оно кажется ему справедливым, от чтения книги, если она представляется ему занимательной. В одном из писем *, сразу же вслед за прекрасной и проникновенной фразой о провидении, он упоминает о «Сельском гексамероне» * Ламот-ле-Вайе с его непристойностями. Sed omnia sana sanis 1, — добавит он, и глядишь — ему вполне этого довольно. Если бы можно было представить себе писателя-янсениста, переписывающегося по вопросам литературы, то вряд ли в его письмах мы встретили бы что-либо подобное следующим строкам: «Г-н Эрман, доктор Сорбонны, написавший по-французски «Жития четырех отцов греческой церкви», недавно опубликовал «Житие св. Амброзия» *, одного из отцов римской церкви. Г-н Ферье, славный французский пиит, напечатал на днях «Галантные наставления»; это своего рода трактат, напоминающий «Искусство любви» Овидия» *. А несколькими строками ниже: «Здесь высоко ставят «Принцессу Клевскую» *.

Вы, должно быть, слыхали о двух декретах папы и т. д.». Будь Бейль иным — более религиозным или менее религиозным, — его критическая мысль оказалась бы ограниченной более узкими рамками, а суждения утратили бы свою искренность.

Если бы нам позволено было немного позабавиться

_____

1. Но все здоровое для здоровых (лат.).

[181]

на его счет в духе тех шуточек, которые так часто у него встречаются, мы сказали бы, что критическим способностям Бейля неоценимую услугу оказало отсутствие у него всякого любовного влечения и страсти к волокитству. Досадно, разумеется, что при этом он позволяет себе подчас излишнюю вольность в выражениях и приводимых цитатах. Непристойности у Бейля (как то справедливо отмечалось) носят тот же характер, что и непристойности иных ученых, которые позволяют их себе, сами того не замечая и безо всякой меры. Среди людей набожных тоже бывают такие, кто не может удержаться от них, когда речь заходит о соответствующих предметах, и было замечено, что они охотно поносят сладострастие самыми грязными словами с несомненной целью внушить к нему отвращение. У Бейля нет таких серьезных намерений. Женщины ему не нравятся; о женитьбе он не думает: «Не знаю, но, пожалуй, какая-то доля лени, слишком большая любовь к покою и беззаботной жизни, чрезмерное пристрастие к занятиям наукой, да и мой нрав, немного склонный к печали, всегда заставят меня предпочитать положение холостяка» *. Он не испытывает по отношению к женщине даже того предубеждения, которое могло бы быть понятно у ученого, однажды обманутого женщиной, вроде вальтер-скоттовского «антиквария» *, возненавидевшего весь женский род. Как-то в Коппэ, в 1672 году, то есть двадцати пяти лет от роду, когда Бейль был еще более, чем когда-либо, способен проявлять галантность, он одолжил некоей девице роман «Заид»; * та долго его не возвращала. «Рассердившись, что она так долго читает, я стал без конца повторять ей: tardigrada, domiporta 1 и всякие другие слова, которыми дразнят черепаху. Вот уж, поистине, люди, способные пожирать библиотеки!» В 1675 году он, вновь проявляя галантность, пишет м-ль Минютоли; желая получше блеснуть, он старается быть цветисто-остроумным, подшучивает над своей неспособностью разобраться в модах, для вящего легкомыслия, говоря о некоем супруге, цитирует две строки из Ронсара о бараньих рогах. «Впрочем, мадемуазель, — пишет он дальше, — злая шутка, которую вы отмочите тому, кто вас похвалил, и т. д.» *. Естественное и

____

1. Тихоходка, домоноска (лат.).

[182]

единственно приемлемое для Бейля отношение к вопросам пола — это равнодушие, квиетизм. Иного от него и не требуется; не к чему ему возвращаться к Ронсару и Брантому и стараться писать в модном вкусе. Если, не испытав нежных чувств, он проиграл до какой-то степени в утонченности и изяществе суждений, он выиграл во времени, отводимом в жизни для серьезных занятий 1, приобрел большую способность к восприятию повседневных впечатлений, обычно выпадающих на долю критика, и не изведал тех горьких разочарований, которые заставили Лафонтена сказать: «Все души нежные несчастны». Если Бейля эти разочарования не коснулись, то аббату Прево, который был критиком *, как и он, но кроме того еще и романистом и влюбленным, они доставили немало страданий.

В предисловии к «Критическому словарю» мы читаем: «Забавы, увеселительные прогулки, игры, трапезы, поездки за город, хождение по гостям и тому подобные развлечения, потребные, коль послушать, многим ученым людям, — все это не для меня: я на них времени не теряю». Бейлю, стало быть, пошло на пользу его полнейшее равнодушие к деревенской жизни; ему пошло на пользу даже его хрупкое здоровье, не позволявшее вкусно и сытно есть и не побуждавшее искать каких-либо развлечений. Постоянные головные боли, как он нам сообщает, нередко вынуждали его поститься в течение тридцати — сорока часов кряду. Обычная для него серьезность, граничившая скорее с меланхолией, чем с жизнерадостностью, ничуть не напоминала мечтательности и вместе с тем не походила ни на тоску, ни на чудачество. Подчас он бывал весьма расположен к веселой беседе, и в такие минуты его, пожалуй, можно было бы отнести к разряду балагуров. Он никогда не

_____

1. В примечании к статье «Эразм» * своего «Критического словаря», говоря о переходе известных границ с женщинами, обязанными соблюдать приличия, Бейль с несколько лукавым простодушием, которое ему так идет, говорит: «Они требуют предварительных церемоний, заставляют вести осаду по всем правилам, А уж коли сдаются, то этот успех обычно приводит вас к оседлости... Редко-редко попадаешь в такие вот переделки только раз: обычно выпутываешься из них, унося обрывок сковавшей вас цепи, что вскорости приводит к новой неволе. Посему надобно признать, что человеку, сидящему почти всегда с пером в руке да за книгами, трудно выбрать время для подобных занятий». (Прим. автора.)

[183]

обнаруживал влечения к математике: это единственная наука, которой он не изучал и к познанию которой не стремился. И в самом деле, она поглощает мысль, отвлекает критический ум, наделенный пытливостью и желанием отыскать какие-то частные подробности; она избавляет от необходимости чтения книг, а уже это было вовсе не в характере Бейля. Диалектика, которой он занимался отчасти по склонности, отчасти по долгу службы (будучи профессором философии), в конце концов увлекла его и даже наложила известный отпечаток на его литературный слог. Бейль как-то сказал о Николь, и это применимо к самому Бейлю, что «привычка доводить свои рассуждения до самых последних закоулков диалектики лишала его способности писать красноречиво» *. Это характерное и для Бейля отсутствие интереса к красноречию и поэзии позволяло ему зато более полно и беспристрастно выполнять свою роль репортера литературной республики. Особенно любопытно послушать его отзывы о «поэтах и выражателях высоких чувств», которых он охотно готов рассматривать как некую особую породу, не делая, однако, из них людей высшего порядка. Мы же, привнесшие, как говорят, в критику искусство, — лишив ее при этом многих других качеств, ныне уже вовсе утраченных, — не можем не улыбнуться при виде странных сочетаний и сближений, которые допускает Бейль, — странных для нас, потому что мы смотрим на них уже издалека, — но являющихся непосредственным и наивным отголоском тогдашнего восприятия современников: балет «Психея» * стоит в одном ряду с «Учеными женщинами»; «Ипполит» Расина — с одноименной пьесой Прадона: * «обе трагедии эти весьма искусны»; Боссюэ упоминается рядом с «Графом Габалисом», «Ифигения» и предисловие к ней, которое он ставит почти столь же высоко, как и саму трагедию, — рядом с «Цирцеей», оперой с машинами *. Сообщая о приеме Буало в члены Академии, он находит, что «заслуги г-на Буало столь велики, что господам академикам трудно было бы найти более достойную замену г-ну де Безону» *. Бейль, как мы видим, — истинный республиканец в литературе. Свой идеал всеобщей веротерпимости, мирной и в своем роде гармонической анархии государства, в котором сосуществуют десять религий, подобно тому как сосуществуют в одном городе различные

[184]

цехи ремесленников, идеал, которому посвящены такие прекрасные строки в его «Философском комментарии», он воплотил в жизнь в своей республике книг; и хотя куда легче приучить к взаимной уживчивости книги, нежели людей, Бейль как критик заслуживает величайшей славы за то, что сумел столь многое внутренне примирить и столь многим насладиться.

Такая пылкая страсть к книгам таила в себе некоторую опасность — она могла привести к идее превосходства писателей над всеми другими людьми, к тому преувеличенному представлению о них, которого не смогли избежать всякого рода второстепенные критики или прихвостни вроде Броссета. У Бейля при его кажущейся наивности нет ничего подобного. Его вначале упрекали за то, что он слишком щедр на похвалы; но потом он избавился от этого, да и к тому же эти похвалы и изъявления почтения по отношению к писателям никогда не мешали ему видеть их суть. Здравый смысл еще в юности спасал его от слепого преклонения перед литературными знаменитостями. «Я достаточно тщеславен, — пишет он брату, — и не хочу, чтобы о моей особе знали то, что знаю о ней я сам; я очень рад, что на основании одной книги — а она нередко представляет автора с самой выгодной стороны — меня почитают важной персоной... Когда ты встретишь побольше людей, известных своими сочинениями, и узнаешь их поближе, то поймешь, что написать хорошую книгу — это еще не бог весть что...» *

А в следующем письме тому же младшему брату, проявлявшему настойчивое желание видеть его, уж не помню, при каком дворе, мы читаем следующие восхитительные строки: «Если ты опросишь меня, почему мне любо оставаться в тени, занимая положение незаметное и спокойное, то я, право, не сумею на это ответить... Меда я никогда терпеть не мог, а сахар всегда был мне приятен: вот вам два вида сладостей, и оба многим по вкусу» *. Вся душевная тонкость, вся проницательность Бейля проявляется в этих шутливых высказываниях.

Но при всей его, уже упоминавшейся нами, душевной уравновешенности, осторожности и той природной склонности к покою и лени, о которой столь часто он сам говорит, Бейль никогда не щадил себя — в нем не было ничего похожего на тот благоразумный эгоизм, пример которого, и притом, так сказать, образцовый, являет

[185]

нам его современник Фонтенель. Скаредность, мелочная расчетливость, свойственные некоторым натурам, склонным к анализу и скепсису, совершенно чужды его таланту. Этот неутомимый ум непрестанно творит и — что является его в высшей степени отличительным качеством — обладает плодовитостью, щедростью и великодушием, как и все гениальные умы.

Наиболее деятельный и плодотворный период его столь ровно протекавшей жизни наступил примерно в 1686 году. Бейль — ему в ту пору тридцать девять лет, — продолжая печатать «Новости литературной республики», публикует свою «Всекатолическую Францию», направленную против преследований протестантов со стороны Людовика XIV, готовит «Философский комментарий» и одновременно помещает заметку (в «Новостях литературной республики» за март 1686 г.) по поводу своей вышедшей анонимно «Всекатолической Франции»; в этой заметке, весьма осторожной и остроумной, написанной, несомненно, в более сдержанных и допустимых тонах, чем та, которую аббат Прево включил в свои «За и против» по поводу кавалера де Грие *, Бейль дает понять, что, сурово отчитав католиков за их бесчинства и насилия *, он скоро, может быть, коснется темы насилий и в разговоре с протестантами, тоже отнюдь в этом отношении не безгрешными, и что тогда их ждет расплата. Здесь уже предсказаны «Ответ новообращенного» и пресловутый «Совет протестантам» * — вся та оборотная сторона проблемы, которой будет полностью посвящена вторая половина его жизни.

В следующем (1687) году болезнь, вызванная переутомлением, вынуждает его отказаться от своей двойной роли на поприщах литературы и философии; ему приходится прекратить свои «Новости литературной республики». Незадолго до этого он пишет одному из друзей, что слухи, о справедливости которых тот его спрашивает, не соответствуют действительности, что у него вовсе нет намерения прекращать свою деятельность «журналиста», что она ему вовсе не наскучила и, судя по всему, долго еще не наскучит и что занятие это более всего ему по нраву. Он говорил все это после трех лет практической работы не в пример большинству журналистов, которым их ремесло столь быстро внушает отвращение. У Бейля оно было призванием. Еще в те

[186]

времена, когда он был профессором философии, он испытывал величайшую досаду, ожидая прибытия книг с Франкфуртской ярмарки — как ни беден был их выбор, — он сетовал, что служебные обязанности не оставляют ему досуга, необходимого для наслаждения такого рода пищей. Появление повременных изданий — этого замечательного изобретения г-на Салло *, журналы, которые вслед за ним продолжал печатать в Париже аббат де Ла Рок, лейпцигские «Acta eruditorum» * — все это вызвало в нем восхищение и жажду благородного соперничества. Начав подражать им, он сразу же выдвинулся здесь в первые ряды, благодаря своей умелой, деловой, сдержанной, глубокой критике, точному, искусному анализу и даже своим коротким, глубоко содержательным и потому особенно ценным заметкам, — традиция эта и сам стиль их были бы давно уже утрачены, если бы они не сохранялись еще на последних страницах нынешних выпусков «Журнала ученых», — этим коротким заметкам, где каждое слово взвешено на весах старинной добропорядочной критики, будто на весах честного амстердамского ювелира. Не напоминает ли эта скромная критика Бейля (особенно если сравнить ее с нашей, всего блеска которой я отнюдь не намерен оспаривать), эта республиканка из Голландии, которая ходит пешком, почтительно просит у читателей прощения за свои промахи, объясняя их тем, что ей трудно доставать книги, умоляет авторов поторопиться с присылкой очередных экземпляров или просит любознательных читателей хотя бы «одолжить их на несколько дней» — не напоминает ли она какого-нибудь из тех крупных миллионеров, соперников и победителей великих государей, которые у себя, за своей конторкой, выглядят такими скромными и незаметными? Между тогдашней критикой и нашей та же разница, что между старинным нотариусом и нынешним, разница, которую не так давно столь удачно подметил г-н Бальзак в своем «Щеголе» *.

После прекращения «Новостей литературной республики» Бейль весь свой критический талант посвятил «Словарю», создание и проверка которого отняли у него десять лет, с 1694 по 1704 год. Между делом он еще опубликовал «Ответ на вопросы провинциала» (1704), начало которого представляет собой собрание всевоз-

[187]

можных любезных высказываний на литературные темы. Но всю остальную часть этого сочинения занимают споры его с Леклерком, Бернаром и Жакло. Хотя подобные диспуты были для Бейля своего рода забавой, они окончательно подточили его хрупкое здоровье и некрепкое телосложение. Слабогрудый от природы, он стал сдавать; в пятьдесят девять лет у него появилось безразличие, он потерял вкус к жизни. Серьезным признаком этого являются строки, написанные им одному из друзей в ноябре 1706 года, примерно за месяц до смерти: «Даже если бы здоровье мое и позволило мне работать над некоторыми дополнительными разделами моего «Словаря», я не стал бы этого делать; мне опротивело все, что не составляет предмета для размышлений...» *

Бейль, утративший вкус к своему «Словарю», к критическим заметкам, изменивший своей любознательности в отношении фактов и человеческих характеров, напоминает Шольё, утратившего свою любезность, — такого, каким видела поэта, по ее словам, м-ль Де Лонэ незадолго до его кончины. Не будем приводить других подробностей о жизни нашего великого мыслителя: его биография, написанная Демезо, и различные его произведения * — к услугам тех, кто захочет познакомиться с ним поближе. Укажем, как на черту, опять-таки характерную для его критического таланта, на полнейшую его независимость — независимость, которая выражалась в равнодушии к деньгам и почестям. Трогательно читать, к каким предосторожностям и хитростям пришлось прибегнуть милорду Шефтсбери, чтобы заставить ученого принять от него карманные часы. «Этот предмет, — писал Бейль, — казался мне тогда совершенно бесполезным, а теперь он так мне необходим, что мне бы без него уже не обойтись...» * Будучи признателен за этот подарок, он остался глух ко всем другим увещеваниям своего вельможного друга. А ведь это происходило примерно в то же время, когда многие из важных господ клали под тарелку остроумному насмешнику Ги Патену луидор всякий раз, как тот соглашался прийти к ним на обед. Бейль в тиши своего кабинета стал своего рода королем острословия и был бы нарасхват, если бы захотел этого. Самым мрачным эпизодом в его жизни является довольно путаная история, связанная с публикацией «Совета протестантам», то ли в самом деле им

[188]

написанного, то ли им только просмотренного и отданного в печать. В своем стремлении сохранить его анонимность Бейль дошел до того, что вынужден был держать его в тайне. Зажатый в тиски и вынужденный прибегать к различным уловкам, он, при его искренности, должно быть, сильно от этого страдал.

Дойдет ли Бейль до будущих поколений? Дошел ли он до нас? — спросит кто-нибудь. Перечитывают ли его?

Да, к вящей славе критического ума, Бейль жив и останется жить, как три четверти поэтов и ораторов, и даже переживет их, не считая самых великих. Он продолжает жить если не в отдельных своих сочинениях, то, уж во всяком случае, в совокупности их. Составляющие их девять томов ин-фолио, особенно четыре тома его «Различных сочинений», более интересные, нежели «Словарь», хотя и менее известные, представляют собой один из наиболее приятных и доступных видов чтения. Когда вам захочется сказать себе, что нет, пожалуй, ничего нового под луной, что каждое поколение тщится открыть или переделать на свой лад то, что его предкам подчас было видно лучше; что изобрести что-то новое, значит, в сущности, отыскать и выкопать его из-под все растущей груды книг и воспоминаний; когда вам захочется, не слишком утомляясь, поразмышлять над вопросами, уже несколько устаревшими, а может быть, и не утратившими еще новизны, — о, тогда возьмите какой-нибудь том Бейля и предоставьте себя ему! Добрый и мудрый Дюга-Монбель в последние месяцы своей жизни признавался, что он теперь способен читать только одни эти книги, в которых знания поданы так сжато и легко.

Когда читаешь Бейля, то, говоря его языком, ощущаешь привкус чего-то удивительно тонкого, такого, что подается к концу трапезы, когда неторопливый день уже на склоне; это своего рода сласти, вкушаемые в те ничем не возмутимые часы, которые озарены светом бескорыстного познавания и которые — если счастье измерять не столько по его силе и накалу, сколько по его длительности, чистоте и неподдельности переживания — являются, пожалуй, самыми счастливыми в жизни.

1835

[189]

Цитируется по изд.: Сент-Бёв Ш. Литературные портреты. Критические очерки. М., 1970, с. 167-189.

Примечания

Статья опубликована в «Revue des Deux Mondes», 1 декабря 1835 г., была включена в «Critiques et Portraits littéraires», t. III, 1836.

Стр. 168. ...заставили отойти от него неистового Жюрьё... — Протестантский теолог П. Жюрьё, вначале находившийся с Бейлем в дружеских отношениях, выразил свое резкое несогласие с его религиозной терпимостью в книге «Опознанный, обвиненный и побежденный философ из Роттердама» (1706).

...в одной из превосходных статей своей «Энциклопедии». — Речь идет о статье П. Леру «Пьер Бейль», опубликованной в издаваемом им и Рейно научно-литературном философском словаре — «Новой энциклопедии» (см. Encyclopedie nouvelle, P. 1836, t. II, p. 512).

Стр. 170. Перипатетики. — Приверженцы идеалистического учения Аристотеля, который имел обыкновение преподавать свою философию во время прогулок (перипатетик — по-гречески означает прогуливающийся).

Стр. 170—171. «Картезианство, — заявит он...» — Картезианство — учение французского философа Рене Декарта (латинизированная форма Картезиус). Цитируется письмо Бейля брату от 29 мая 1681 г. Включено в издание: «Nouvelles lettres de Bayle», La Haye, t. II, 1739, p. 135. В это же издание включены цитируемые Сент-Бёвом письма Бейля, адресованные его отцу и братьям.

«От прежней системы...» — Письмо Бейля брату от 18 июля 1695 г. Указ. изд., т. II, стр. 354.

«При виде слабостей...» — Письмо Бейля брату от 21 сентября 1671 г. Там же, т. I, стр. 25.

Стр. 172. «Граф Габалис» — «Граф Габалис, или Разговоры о тайных и чудесных науках, в согласии с началами древних магов или мудрецов-кабалистов» (1670), сочинение французского писателя Монфокона де Вилара, где автор в шутливой форме разоблачает тайны кабалистики.

«Единственно, что побуждает меня...» — Письмо брату от 7 марта 1675 г. Указ. соч., т. I, стр. 156.

Стр. 173. «Как я уже писал...» — Письмо брату от 24 июня 1675 г. Там же, стр. 201—202.

«Я знаю, что генеалогия...» — Письмо брату от 25 июня 1678 г. Там же, стр. 412.

...«узнавать все, вплоть до малейших подробностeй...» — См. письмо брату от 26 декабря 1676 г. Там же, т. II, стр. 47.

«Начиная что-либо писать...» — Там же.

Стр. 175. ...живя в Коппэ... он, предшественник Вольтера... — В 1761 г. невдалеке от замка Коппэ в Ферне поселился Вольтер, где он прожил до конца своих дней.

«Я поступил так...» — Письмо Бейля отцу (19 сентября 1674 г.). Указ. соч., т. I, стр. 111—112.

Его «Общая критика «Истории кальвинизма», составленной отцом Мэмбуром» (1683). — Бейль вступил в полемику с теологом Мэмбуром, в связи с тем, что тот в своей «Истории кальвинизма» самыми черными красками изобразил Реформацию. Книга Бейля «Общая критика «Истории кальвинизма» — ответ Мэмбуру — была публично сожжена (1683).

Стр. 176. ...чернильных диспутов с Жюрьё, Леклерком, Бернаром и Жакло... — Названные теологи выступали против Бейля: Леклерк в работе «Критические заметки о словаре Бейля», французский теолог Жак Бернар — в журнальных статьях, протестантский теолог Исаак Жакло — в ряде сочинений, например в исследовании теологии «Критического словаря» Бейля» (1706), где он осуждал вольнодумство Бейля. О Жюрьё — см. коммент. к стр. 168.

Стр. 177. ...изобразил... г-н Редерер. — В кн.: P. L. Roederer, Mémoires sur la Societé polie, P. 1835.

Стр. 178. «Что годится для одного...» — Письмо Бейля брату (30 января 1675 г.). Указ. соч., т. I, стр. 128.

Стр. 180. «Скитаясь по свету...» — из поэмы Ренье Демаре «Путешествие по Мюнхену» (1718).

Стр. 181. В одном из писем... — в письме Бейля брату (23 ноября 1674). Указ. соч., т. I, стр. 127.

«Сельский гексамерон» Ламот-ле-Вайе. — Полное название «Сельский гексамерон, или Шесть дней, проведенных в деревне» (1670); упоминаемое письмо адресовано брату (от 23 ноября 1674 г.). Указ. соч., т. I, стр. 127.

«Г-н Эрман, доктор Сорбонны, написавший... «Жития четырех отцов греческой церкви»... — «Житие св. Амброзия»... «Г-н Ферье... напечатал на днях «Галантные наставления»... — В этом письме Бейля к брату (21 июля 1678 г. — Указ соч., т. I, стр. 427—428) заключена некоторая доля иронии. Французский теолог, ректор Парижского университета Эрман Гюдефруа в 1650 г. был отстранен от занимаемой должности, так как разделял взгляды янсенистов; «Галантные наставления» (1678), сборник стихотворений французского поэта Луи Ферье (1652—1721), воспитателя детей герцога Сент-Эньяна, отличался весьма фривольным содержанием. «Принцесса Клевская» — роман г-жи де Лафайет (1672).

Стр. 182. «Не знаю, но, пожалуй...» — Письмо брату (26 декабря 1676 г.). Указ. соч., т. II, стр. 43.

...вроде вальтер-скоттовского «антиквария»... — В романе Вальтера Скотта «Антикварий» (1816) изображен знаток шотландской старины Олдбок; он чуждается разговоров и встреч с женщинами.

«Заид» — любовно-психологический роман г-жи де Лафайет, опубликован в 1670—1671 гг. под фамилией Сегре.

Стр. 182. «Впрочем, мадемуазель...» — Письмо Бейля Минютоли (27 декабря 1672 г.). См. изд.: Р. Bayle, Oeuvres diverses, 1721—1831, т. IV, La Haye, 1731, p. 528.

Стр. 183. В примечании к статье «Эразм»... — Р. Bayle, Dictionnaire critique, t. II, p. 771.

...аббату Прево, который был критиком... — В журнале, основанном французским писателем Прево в Лондоне, «За и против» (1733—1740), уделялось обширное место литературной критике. Пользуясь большим успехом, этот журнал имел немало врагов на родине писателя.

Стр. 184. «...привычка доводить свои рассуждения...» — Р. Bayle, Oeuvres diverses, t. III, p. 527.

...балет «Психeя»... — Либретто «Психеи» (1671) было написано Мольером и Корнелем в содружестве с драматургом Кино.

...с одноименной пьесой Прадона... — Речь идет о весьма посредственной пьесе Прадона — трагедии «Федра и Ипполит» (1677), которой он стремился дискредитировать великое творение Расина, его трагедию «Федра».

...с «Цирцеей», оперой с машинами. — «Цирцея» (1693) — опера композитора Шарпантье. Спектакль представлял собою сложное сценическое представление с так называемой машинерией для достижения зрелищного эффекта.

«...заслуги г-на Буало столь велики...» — Р. Bayle, Oeuvres diverses, t. I, p. 98.

Стр. 185. «Я достаточно тщеславен...» — Письмо Бейля брагу от 7 сентября 1683 г. Там же, т. II, стр. 102—103.

«Если ты спросишь меня...» — Письмо Бейля брату от 10 апреля 1684 г. Там же.

Стр. 186. Кавалер де Грие — герой романа аббата Прево «История кавалера де Грие и Манон Леско» (1733).

...отчитав католиков за их бесчинства... — Бесчинства эти начались после отмены Нантского эдикта (1685), когда карательные отряды (драгонады) подвергли протестантов репрессиям.

Здесь уже предсказаны «Ответ новообращенного» и пресловутый «Совет протестантам»... — В своих сочинениях «Ответ новообращенного на письмо изгнанника» (1690), «Важный совет изгнанникам к их будущему возвращению во Францию» (1690) Бейль продолжал полемику с протестантами, опровергал доводы фанатически настроенного Жюрьё, который публично требовал изгнания из Голландии «безбожника Бейля». Впрочем, Жюрьё в своей оценке Бейля не был далек от истины. Характеризуя религиозные воззрения Бейля, Вольтер писал: «Самые ярые враги его были вынуждены признать, что в его трудах нет ни одной строчки, которая была бы явной хулой христианской религии, но и самые ревностные защитники его признавали, что в тех статьях, где он развертывал свои диспуты, нет ни одной страницы, которая не приводила бы читателя к сомнению, а часто и к неверию» (Из письма Вольтера аббату Турнемену от 15 сентября 1740 г.). Вот почему представляется сомнительным утверждение Сент-Бёва о «чисто христианском умонастроении» Бейля.

Еще в 1686 г. Пьер Бейль опубликовал свое смелое, остро обличительное сочинение «Что представляет собой всекатолическая Франция при Людовике Великом», где он писал: «Что же нужно думать о католицизме при виде этих насилий? Не следует ли заключить, что это кровожадная религия, которая для полнейшего притеснения свободы совести не боится даже лжи и обмана, клятвопреступлений, драгонад, палачей и инквизиции?» Идея религиозной терпимости была воплощена Бейлем и в трактате «Философский комментарий на слова Иисуса Христа: «убеди внити» (1686). Слова: «убеди внити» — в устах правоверных католиков означали освящение полного произвола, применения любого насилия при обращении еретиков в католическую веру. В «Философском комментарии» Бейль отвел исключительную роль человеческому разуму, которому не в силах сопротивляться ни церковь, ни Священное писание. Эта книга ожесточила против Бейля не только католиков, но и протестантов, обвинявших Бейля в отрицании их религиозного учения и возбудивших против него общественное мнение. В 1693 г. Бейль был отстранен от занимаемой им кафедры философии в Роттердаме.

Стр. 187. ...изобретения г-на Салло... — Речь идет о «Журнале ученых», основанном литератором Дени Салло в 1665 г. В журнале печатались статьи о научных исследованиях, критические статьи, стихотворения. В 1666 г. Салло был отстранен от должности редактора, и на смену ему пришел аббат Голуа, а затем упоминаемый Сент-Бёвом аббат де Ла Рок. Издание журнала продолжалось до середины XIX в. В 30-х годах XIX в. редактором «Журнала ученых» был известный историк и критик Дону.

«Acta Euoditоrum» — название первого литературного журнала, издававшегося в Германии в 1680 г. В этом журнале печатал свои статьи Лейбниц.

«Щеголь» («Fleur de pois») — повесть Бальзака (1835); начиная со следующего издания (1842) выходила под названием «Брачный контракт».

Стр. 188. «Даже если бы...» — Р. Bayle, Oeuvres diverses, t. IV, p. 896.

...его биография, написанная Демезо. — Р. Desmaizeaux, La vie de Pierre Bayle, Amsterdam, 1730; ...paзличные его произведения. — Сент-Бёв имеет в виду издание: Р. Bayle, Oeuvres diverses, vol. I—IV, La Haye, 1727—1731.

«Этот предмет...» — Письмо Бейля Демезо (3 апреля 1705 г.). В кн.: Р. Bayle, Oeuvres diverses, vol. IV, p. 856.

Вернуться на главную страницу Бейля

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС