Бичер-Стоу Гарриет

1811-1896

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Гарриет Бичер-Стоу

Бичер-Стоу Гарриет (1811/1896) — американская писательница и поэтесса. С детских лет впитав в себя антирасистские взгляды, Бичер-Стоу публикует в 1852 г. знаменитый роман «Хижина дяди Тома», повлиявший не только на процесс борьбы за отмену рабства, но и на отмену крепостного права в России. К другим произведениям писательницы относятся «Дред: повесть о злосчастном болоте», «Сватовствосвященника», «ЖемчужинаостроваОрр», «Люди старого города» и т.д.

Гурьева Т.Н. Новый литературный словарь / Т.Н. Гурьева. – Ростов н/Д, Феникс, 2009, с. 34-35.

Иллюстрация к изданию 1941 года.

Чуковский К.И.

Бичер-Стоу и ее книга

I

Звали ее Гарриет.

Это была веселая девочка, но ей не позволяли ни петь, ни плясать. Она никогда не играла с другими детьми. Ей не читали ни сказок, ни забавных стишков. У нее никогда не было ни одного яркого платья. Она росла в очень религиозной семье, где всякое веселье считалось грехом.

Ее отец был священник. Первая детская книжка, которую он прочитал ей, когда она была маленькой, называлась так: «Грешники в руках у разъяренного бога».

Книжка была страшная: в ней говорилось о том, какие адские муки ожидают детей после смерти, если дети будут играть и резвиться.

Всех детей у священника было десять человек, и он всем им внушал, что они — ужасные грешники, которым надо почаще молиться и каяться.

Такое мрачное воспитание обуздывало на каждом шагу порывистую и пылкую девочку.

Ее старшая сестра Катарина открыла в соседнем городе небольшую школу. Гарриет шел тринадцатый год, когда она сделалась в этой школе учительницей, Многие ее уче-

[03]

ницы были старше ее, но она держала себя с ними как взрослая е маленькими. В школе не хватало учителей, и она работала там от зари до зари — хилая, смертельно переутомленная девочка.

Родилась она в Америке в 1811 году. В тех местах, где она родилась, многие вели такую же суровую жизнь. Жили в тех местах пуритане — работящие, набожные, хмурые люди, очень требовательные к себе и другим. Горе было тому человеку, который, не будучи тяжко больным,- осмелился бы провести хоть одно воскресенье не в церкви. От него отшатнулись бы все его близкие, его прогнали бы с работы, он остался бы без хлеба и жилья.

Таковы были нравы в той местности, где Гарриет провела свое детство. Эта обширная местность называется Новая Англия. В нее входят самые старые штаты Америки: тут в XVII веке возникли первые колонии бежавших из-за океана англичан. Родина Гарриет — город Личфилд в штате Коннектикут, то есть в самом центре Новой Англии.

Гарриет шел двадцать первый год, когда ее отец переехал с семьею на Запад, в город Цинциннати (штат Огайо).

Катарина открыла и там школу для девочек. Гарриет с тем же горячим усердием стала преподавать в этой школе географию и другие предметы. Бывали такие месяцы, когда у юной учительницы не было свободного часа, чтобы выбежать в сад. Вечерами, едва она переставала учить, она тотчас же сама начинала учиться. Изучала языки. — латинский, итальянский, французский, — занималась рисованием и живописью. Даже на еду у нее не было времени: обед приносили ей прямо в класс, и она торопливо глотала его, не отрываясь от тетрадей и книг.

У нее было семеро братьев, и все они один за другим сделались, но примеру отца, священниками. И замуж она вышла за священника тут же, в Цинциннати, когда ей исполнилось двадцать пять лет. Муж у нее был бедняк, мало приспособленный к жизни. Кроме книг, у него не было другого имущества. А все приданое Гарриет заключалось в кухонной посуде, стоившей одиннадцать долларов.

[04]

Началась унылая семейная жизнь. Никто и не подозревал тогда, что в этой женщине таится огромный талант, которому суждено взволновать миллионы сердец. Для заработка она стала писать небольшие статейки, совершенно бесцветные; они печатались в мелких журнальчиках. Она писала их в кухне и в детской, где-нибудь на краешке стола, так как отдельной комнаты у нее не было: комната сдавалась жильцу.

В 1849 году в Цинциннати вспыхнула холера, и у нее умер сын Чарли.

Похоронив сына, она уехала с семьею на родину, в Новую Англию, где мужу ее дали новую службу. И вот там, в штате Мэн, в 1851 году, когда она нянчила нового, седьмого, ребенка, издатель еженедельного журнала «Национальная эра» заказал ей повесть о неграх. Негры в ту пору были рабами, и о них в Америке велись бесконечные споры: нужно ли освободить их от рабства, или они навеки должны оставаться в кабале у своих господ. Споры с каждым годом становились все жарче. В этих спорах Бичер-Стоу, как и многие другие писатели, принимала большое участие, и ей захотелось изобразить ужасную жизнь чернокожих невольников, чтобы самому равнодушному читателю стало понятно, что рабовладельчество позорно и преступно.

Она озаглавила повесть «Хижина дяди Тома» и раньше всего написала те главы, где изображается трагическаясмерть дяди Тома. Она думала, что повесть будет коротенькая и поместится в девяти или десяти номерах. Но чем больше она писала, сюжет становился все шире, ненависть к рабству разгоралась в ней сильней и сильней, и для повести потребовалось больше сорока номеров. Отделывать и шлифовать свою повесть у Бичер-Стоу никакой возможности не было, так как каждая глава кончалась словами: «Продолжение следует», и надо было торопливо писать продолжение. Каждую неделю она писала по целой главе.

В журнале повесть прошла незамеченной. Бичер-Стоу получила за нее ничтожную сумму.

[05]

II

Но через два-три месяца один захудалый издатель напечатал ту же повесть отдельной книгой, и тут случилась необыкновенная вещь, которой никто не предвидел.

Успех этой книги оказался такой колоссальный, какого не выпадало на долю ни одной из когда-либо написанных книг. Все издание было раскуплено в первый же день.

Знаменитые писатели Франции, Америки, Англии восторженно приветствовали книгу как одно из замечательнейших произведений искусства. В одном только Лондоне каждый день продавалось десять тысяч экземпляров этой книги. Печатающей ее издательской фирме пришлось принанять тысячу новых рабочих, чтобы хоть отчасти удовлетворить спрос. Книгу перевели на двадцать три языка: на немецкий, французский, русский, шведский, датский, испанский, армянский, итальянский, валлийский и пр., и пр., и пр. И всюду она находила новые и новые массы восхищенных читателей.

Вскоре драматурги разных стран сделали из этой повести множество пьес, и все эти пьесы одновременно ставились чуть ли не во всех европейских столицах и во всех Северных штатах Америки. В Нью-Йорке зимой 1853/54 года «Хижину» ставили в одном большом театре по восемнадцать раз в неделю, и театр был всегда переполнен. И что всего поразительнее — эта пьеса исполняется в Нью-Йорке до настоящего времени, причем публика по-прежнему встречает ее с огромным сочувствием.

Прошло девяносто лет после появления «Хижины». За это время успели устареть и забыться десятки тысяч когда-то прославленных книг, а «Хижина дяди Тома» и сейчас привлекает к себе миллионы читателей. Она оказалась необыкновенно живучей, человечество упорно не хочет ее забывать, и мы легко можем представить себе, каким литературным событием явилась она в те давние годы.

Скромная сорокалетняя многосемейная женщина, незаметно жившая в своем захолустье, сразу стала всемирно знаменитой писательницей.

[06]

В 1853 году она исполнила свою давнишнюю мечту — совершила путешествие в Европу. Она была так истощена тяжелым трудом и всякими семейными заботами, что когда ее привезли на пароход, она буквально не могла стоять на ногах.

Но в Англии ее встретили с таким горячим восторгом, что она забыла о всякой усталости. Куда бы она ни приезжала, на каждой станции, у каждой пристани ее встречали тысячи людей, которые были счастливы, что видят ее. Фермеры, рабочие, важные лорды и леди, сановники, знаменитые писатели, дети- приветствовали ее шумно и пламенно.

И отдельные лица и всевозможные общества щедро давали ей деньги на дело освобождения негров. Когда после Англии она посетила Францию, а потом Германию и Швейцарию, ее поездка превратилась и там в шумное триумфальное шествие. Смертельно усталую, бледную женщину в простенькой соломенной шляпке и серой накидке всюду встречали с такой благодарной любовью, с какой встречают лишь величайших борцов за свободу и счастье всего человечества.

Хотя в своей книге она борется исключительно за раскрепощение негров, в глазах всемирного читателя эта книга, помимо ее воли, явилась призывом к борьбе против всякого угнетения и рабства.

III

Негры были невольниками главным образом на юге страны — там, где под Жгучим солнцем взрастают хлопок, сахарный тростник и маис.

Южным плантаторам были очень выгодны эти дешевые рабочие руки, ежегодно из-под палки возделывавшие тысячи акров их плодородной земли. Плантаторы еще в XVII веке накупили себе множество негров, привезенных силою или обманом из Африки.

А жителям Северных штатов рабский труд стал в ту пору не нужен. На Севере не было ни сахарных, ни хлопковых плантаций. На Севере фабрично-заводское машинное

[07]

производство дошло до такого развития, что труд вольнонаемных рабочих сделался более выгоден, чем труд подневольных рабов.

Рабство стало непреодолимой помехой для дальнейшего экономического развития страны.

На Севере и на Юге, особенно из среды молодежи, выдвинулись благородные, самоотверженные, идейные люди, отдавшие все свои силы борьбе за раскрепощение негров.

Они помогали неграм убегать от господ, они организовывали общества для борьбы с рабовладельцами-помещиками, они героически вели пропаганду в самых глухих рабовладельческих гнездах, где им ежеминутно угрожала опасность быть подстреленными из-за угла.

Вся Америка разделилась тогда на три враждующих лагеря. В одном лагере были сторонники рабства, в другом — борцы за немедленное освобождение негров, аболиционисты, как их тогда называли.

Посредине между ними была третья категория людей, обширная и чрезвычайно влиятельная. То были, так сказать, «постепеновцы» — либералы, наиболее умеренные сторонники освобождения негров. Они говорили, что, конечно,

свобода — прекрасная вещь, но негров нужно освобождать потихоньку, полегоньку, осторож но, с оглядкой, без бунтарских речей, без кровопролитных восстаний, потому что иначе произойдет революция и все государство погибнет.

К числу таких постепеновцев долго принадлежала и Гарриет Бичер-Стоу.

В городе Цинциннати не было рабов, так как штат Огайо, где находится город, не принадлежал к числу рабовладельческих штатов. Но Цинциннати стоял на самой границе с рабовладельческим штатом Кентукки, и, естественно, в нем скрывались многие беглые негры, которым удавалось перебраться через реку из этого соседнего штата. Гарриет и вся ее семья охотно давали приют беглецам, помогали им пищей, одеждой и деньгами, но все же, как и все либералы, считали, что полное освобождение негров должно быть делом отдаленного будущего.

[08]

Однако борьба северян и южан с каждым днем становилась все яростнее. Вскоре произошли такие события, что даже умеренные либералы забыли свою вчерашнюю кротость и стали произносить гневные речи, требуя немедленного раскрепощения рабов.

Больше всего возмутил их один жестокий закон, изданный правительством в 1850 году. Правительство потребовало, чтобы северяне немедленно выдали южным плантаторам всех невольников, убежавших на Север, хотя бы со времени бегства прошло уже несколько лет.

Ничего, что эти невольники стали свободными, — нужно арестовать и возвратить их владельцам!

Этот закон сыграл огромную роль в жизни Гарриет Бичер-Стоу. От ее умеренного либерализма уже ничего не осталось. Она была так возмущена этим новым законом, что тогда же напечатала в одном журнале статью, где призывала не повиноваться властям. Именно тогда «Национальная эра» и предложила ей написать повесть о неграх, пропагандирующую немедленное уничтожение рабства. «Если бы я так же владела пером, как ты, — писала ей в ту пору жена ее брата, — я бы сочинила что-нибудь такое, чтобы вся нация почувствовала, какая гнусная вещь рабство».

С этой целью Бичер-Стоу и стала писать свою повесть.

В одной из первых же глав она показала с чрезвычайной наглядностью, как циничный закон 1850 года заставил даже робкую и кроткую женщину, «женщину-наседку», миссис Берд, не вы ходящую из узкого круга своих семейных забот, взбунтоваться против несправедливых мероприятий правительства и нарушить их самым дерзостным образом.

Здесь Бичер-Стоу изобразила (конечно, в очень упрощенном виде) тот процесс, который привел и ее, дочь коннектикутского попа, набожную проповедницу евангельской кротости, в ряды боевых радикалов, требующих немедленного раскрепощения рабов.

[09]

IV

В повести есть, между прочим, такой эпизод.

Озверелый плантатор Легри хочет избить до смерти благодушного и кроткого негра Тома. Но одной из рабынь удается напоить злодея каким-то сонным питьем, от которого он крепко засыпает.

— Убей тирана, — говорит она Тому, — и ты станешь свободен навеки... Своим подвигом ты дашь свободу десяткам людей, обреченных на верную гибель.

Но, хотя добродетельный Том очень жалеет собратьев-невольников, он наотрез отказывается от расправы с тираном, потому что он — очень набожный негр, а религия научила его, что раб должен терпеливо сносить все обиды и За это господь бог наградит его после смерти вечным небесным счастьем. Всякий протест, всякий бунт кажется ему величайшим грехом.

Бичер-Стоу считала, что Том поступил вполне правильно и что мы должны восхищаться его пламенной верой в загробное счастье.

Но тут случилась очень странная вещь. Писательница хотела восхвалить христианство как надежную опору для миллионов чернокожих рабов, а показала, вопреки своим явным намерениям, какую ужасную роль играет эта религия в их жизни, как она -мешает их свободе, их борьбе с бесчеловечными хозяевами, как выгодна эта религия плантаторам, рабовладельцам, всевозможным Легри и Гэли.

Ведь если бы Том не был с самого детства обманут соблазнами загробного счастья, он, при его уме и физической силе, при его благородстве и мужестве, непременно организовал бы восстание негров и завоевал бы свободу для себя и для них.

Плантатор Ш елби самым предательским образом продал Тома одному негодяю. Завтра утром Тома закуют в кандалы, оторвут от родины, от детей и жены и увезут на погибель, и, хотя Тому представляется возможность бежать, он остается, он не уйдет никуда, он даже не упрекнет своего

[10]

господина, потому что библия внушила ему, что нужно безропотно сносить свое горе, не обвиняя, а благословляя врагов.

— Его не в чем упрекнуть, — говорит он своей жене о хозяине, — и мой долг повиноваться ему.

Словом, если бы автор захотел показать в своей книге, как религия на каждом шагу служит закабалению трудящихся масс, он должен был бы написать именно «Хижину дяди Тома».

Бичер-Стоу сама изображает не раз, как выгодна рабовладельцам христианская покорность рабов. Эти хищники бесстыдно заявляют, что за набожного негра они готовы заплатить чуть не вдвое, ибо набожный негр есть отличный товар.

— Я считаю, что набожность негра отличная штука, — говорит работорговец Гэли и прибавляет: — Конечно, если она не подделка, а настоящий товар.

Автор во многих местах своей книги показывает, что все те религиозные гимны, которые так охотно распеваются неграми, все библейские тексты и церковные проповеди, которые они слышат от белых, внушают им одну единственную добродетель — терпение.

Словом, вопреки всем своим планам, Бичер-Стоу убеждает читателя, что религиозное воспитание негров направлено только к тому, чтобы они не вздумали бунтовать, а остались бы до конца своей жизни подъяремным скотом своего господина.

Как же могло случиться, что автор пошел против себя самого, разрушил свои собственные замыслы и осудил то, что хотел восхвалить?

Каким образом благочестивая книга могла превратиться в обвинительный акт против той самой религии, которую она хотела прославить?

Ведь автор был и сам так же набожен, как его любимый дядя Том. Что же помешало ему приспособить изображаемые им события к своим религиозным идеям?

Домешал автору его огромный реалистический, правди-

[11]

вый талант. Талант оказался сильнее всех замыслов и намерений автора.

Это бывает гораздо чаще, чем думают. Писателю, который находится во власти каких-нибудь ложных идей, не всегда удается воплотить их в искусстве. Если он писатель-реалист, он при всем своем желании не может переиначить, исковеркать действительность для пропаганды своих мнений и верований. Действительность, изображаемая им, будет сильнее его. Она окажется у него под пером такой убедительно яркой, что всякие помыслы автора будут рассеяны ею, как дым. Вспомним хотя бы произведения Гоголя. Гоголь считал себя охранителем старых устоев, но реалистическое его дарование было так могуче и правдиво, что вопреки его замыслам способствовало революционному разрушению устоев, которые он хотел охранять.

Подлинный реализм, как указывал Энгельс, «проявляется даже невзирая на взгляды автора». Симпатии автора могут быть, например, на стороне того класса, который осужден на умирание. Так было с великим французским романистом Бальзаком. Бальзак сочувствовал аристократическим партиям, но в своих гениальных романах он, по выражению Энгельса, «был принужден идти против своих классовых симпатий и политических предрассудков» 1. Реализм заставил его изображать аристократов в самом непривлекательном виде, говорить с восхищением о своих наиболее ярых противниках; это было одной из величайших побед реализма.

Конечно, Бичер-Стоу не Бальзак и не Гоголь. Но и ее реалистический дар оказался в полном противоречии с теми идеями, которым она хотела служить.

Революция, например, была ей совершенно чужда. Самая мысль о том, что негры могут поднять революцию, очень пугала ее. Н о, когда в конце книги она описывает каторжную жизнь невольников на низовьях болотистой Красной реки, она вопреки своим взглядам приводит чита-

_____

1. Маркс и Энгельс о литературе. М, 1933, стр. 168.

[12]

теля к неотразимому выводу, что всех этих несчастных людей может спасти лишь восстание. Она заставляет читателя всею душою желать, чтобы это восстание вспыхнуло в самое ближайшее время и чтобы оно до конца удалось.

Эти люди слышат одну только ругань, видят один только кнут. Они лишены малейшего проблеска человеческих радостей. И, конечно, их спасение не в стишках из молитвенника, которые лепечет им добродетельный Том, а в организованной борьбе против их притеснителей. К этому убеждению Бичер-Стоу приводит читателя всей суммой фактов именно потому, что она изображает их с такой реалистической правдивостью. Правда, она часто бывает сентиментальна, слезлива и вместо живописи предлагает читателям пресную религиозную проповедь. Но в этих случаях талант сразу покидает ее, и страницы ее повести становятся скучны и нехудожественны. Несколько таких страниц мы вычеркнули. Повесть от этого сильно выиграла.

Поразительно не то, что в ее книге есть такие страницы, а то, что их очень мало. Ее реализм оказал ей услугу и здесь. Она тотчас же становится огромным талантом, чуть только от фальшивой слезливости переходит к живописному изображению разных забавных, занятных, плохих и хорош их людей.

Изобразительная сила ее так велика, что почти всякого человека, которого выводит она, мы видим перед собой, как живого. Даже какой-нибудь ничтожный Адольф — элегантный, франтоватый, ленивый и глупый лакей, который появляется в книге лишь на самое короткое время, — и тот изображен такою верною и меткою кистью, что кажется, будто ты встречал его тысячу раз. А Топси! А Мэркс! А мученица своего эгоизма Мари! А мистер Шелби, а Ева, а тетушка Хлоя, — десятки портретов, написанных уверенной рукой первоклассного мастера.

Некоторы е ее характеристики так сложны и тонки, так богаты противоречивыми оттенками, что не вмещаются ни в -какую словесную формулу. Вспомним хотя бы обаятельно­

[13]

го Огюстена Сен-Клэра, которым так восхищалась Жорж Санд. Автор любуется им, его красотой, его едким и колким умом, его доходящей до цинизма насмешливостью, которая самым причудливым образом сочетается в нем с задушевным лиризмом.

Н о, любуясь этим милым человеком, Бичер-Стоу ни на миг не забывает о той праздной, хищнической, эксплуататорской жизни, которую он ведет в своем великолепном дворце. И главное — она показывает, как мучительно сам Огюстен понимает всю неприглядность своего бытия, как презирает он себя за свою неспособность изменить и разрушить окружающий быт.

Это роднит его с так называемыми «лишними людьми», которыми в те же самые годы изобиловала наша русская жизнь.

Вы еще не в могиле, вы живы.

Но для дела вы мертвы давно.

Суждены вам благие порывы,

Но свершить ничего не дано, —

писал Некрасов о российских Огюстенах.

Огюстен заранее приветствует революцию, которая разрушит и рабовладельческий строй и его самого. Но то безволие, тот «паралич душ и», которые были так характерны для тургеневских Рудиных, делает его живым мертвецом, непригодным ни для какого участия в предвосхищаемой им революции.

Мы, русские, имеем право сказать, что этот тип изображен Гарриет Бичер-Стоу замечательно точно, потому что в русской литературе нам известно немало его двойников.

Поразительно, какой зоркий, наблюдательный глаз оказался у этой молчаливой и незаметной провинциальной учительницы! И сколько сохранилось в ней веселого смеха, которого не могли заглушить даже ханжи и святоши, окружавшие ее с раннего детства!

Напомню хотя бы главу, где с такой любовной иронией изображены вольнолюбивые жители штата Кентукки, благодушествующие в кентуккийской таверне. Или ту главу, где

[14]

идиллический уют негритянской семьи изображен с таким чисто диккенсовским ласковым юмором. Или ту, где изображена хаотически-вдохновенная кухарка Сен-Клэров, восседающая на кухне величавой султаншей и, словно скипетром, щелкающая ложкой по лбу то одного, то другого подвластного ей негритенка.

«Неуклонная, как паровоз» мисс Офелия, узколобая старая дева, типическая представительница той самой Новой Англии, где родилась и прожила всю свою молодость Гарриет Бичер-Стоу, есть высшее торжество ее юмора. В сущности, издеваясь над нею, Бичер-Стоу подвергает осмеянию раньше всего себя самоё, свою биографию, свою Новую Англию, свое пуританство. Этим она окончательно освобождается от пут святошеского своего воспитания.

Когда повесть вышла из печати, южные газеты закричали, что это лживая, клеветническая книга, основанная на необузданной фантазии автора. В ответ на обвинения Бичер-Стоу напечатала книгу «Ключ к «Хижине дяди Тома», где привела подлинные факты из действительной жизни, подтвержденные десятками надежных свидетелей, и тем документально доказала, что ее знаменитая повесть есть точное отражение действительности.

Другой, менее даровитый писатель, агитируя за освобождение негров, непременно представил бы всех негров сплошными праведниками, а всех плантаторов сплошными Злодеями. Она же, верная реалистической природе своего дарования, показывает, что есть и среди негров прескверные люди (такие, например, как Сэмбо и Квимбо) и среди плантаторов — люди большой доброты (такие, например, как Огюстен). Книга бьет не отдельных людей, а всю губительную систему невольничества, показывая, что при этой системе вынуждены служить злу и насилию даже самые лучшие люди.

После напечатания «Хижины дяди Тома» Бичер-Стоу прожила еще сорок пять лет и написала немало романов, из которых наиболее примечательны «Дрэд» (тоже из жизни невольников) и «Жемчужина острова Орр», где она с

[15]

обычным своим тяготением к жанровой живописи изображает нравы и обычаи Новой Англии. Романы эти при всех своих высоких достоинствах не имели того мирового успеха, который выпал на долю ее первой книги, и в глазах миллионов читателей она до конца своих дней осталась автором одной единственной повести.

Скончалась она в 1896 году в штате Массачусетс, среди внуков и правнуков, на восемьдесят шестом году жизни, через тридцать лет после раскрепощения негров.

Поняла ли Бичер-Стоу на старости лет, что раскрепощение негров не принесло им желанной свободы? Негры были «освобождены » без земли и поэтому тотчас же после «освобождения» оказались в кабале у своих прежних господ в качестве «вольнонаемных» батраков. В Южных штатах, где в настоящее время их около девяти миллионов, они ведут унизительную, нищенскую, полуголодную жизнь, потому что белые, торжественно даровав им свободу (в 1865 году), понемногу лишили их всех человеческих прав. Теперь негра за малейшую провинность подвергают «суду Линча» или вешают и сжигают на глазах у озверелой толпы. Предстает новое освобождение негров, уже окончательное: правнук дяди Тома стали добиваться свободы отнюдь не при помощи евангельских текстов.

К. Чуковский

[16]

Цитируется по изд.: Бичер-Стоу Г. Хижина дяди  Тома. М.-Л., 1941, с. 3-16.

Далее читайте:

Исторические лица США (биографический указатель).

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС