Бюхнер Георг

1813-1837

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Георг Бюхнер

Бюxнep (Buchner) Георг (17. 10. 1813, Годделау,-19. 2. 1837, Цюрих), немецкий писатель. Сын врача, брат философа Л. Бюхнера. В Страсбургском и Гисенском университетах, где он изучал медицину и естествознание, увлёкся идеями Великой французской революции и утопического социализма. Участник революционного "Общества прав человека", Бюxнep привлёк туда крестьян и ремесленников. Начальные слова "Мир хижинам! Война дворцам!" написанной Бюxнepом прокламации "Гессенский сельский вестник" (1834) впервые прозвучали в Германии. После разгрома организации Бюxнepа читал лекции в Цюрихском университете. Первое произв. Бюxнepа - реалистическая драма "Смерть Дантона" (1835), в которой французская революция показана в её историческом величии и противоречиях. Комедия "Леоне и Лена" (изд. 1839) сочетает мягкий юмор с гневной сатирой на немецкие карликовые государства. В лучшей пьесе "Войцек" (1837) Б. показал социальный гнёт и пробуждение классового сознания рабочего люда. В новелле "Ленц" (1839) выражены эстетические взгляды Бюxнepа. Материалист по мировоззрению, он выступал против шиллеровской идеализации образов и романтического субъективизма.

Использованы материалы Большой советской энциклопедии. В 30 т. Гл. ред. А.М. Прохоров. Изд. 3-е. Т. 4. Брасос – Веш. – М., Советская энциклопедия. – 1971. – 600 с. с илл., 39 л. илл., 8 л. карт (630.000 экз.).

Э. Я. Тураева.

Бюхнер, Георг (Buchner, Georg) (1813–1837), немецкий писатель, создатель реалистической драмы.

Родился 17 октября 1813 под Дармштадтом. Изучал медицину, историю и философию в университетах Страсбурга и Гисена. В 1834 участвовал на родине, в Гессене, в революционном движении и за написание политического памфлета разыскивался полицией. В начале 1836 отошел от политики и продолжил образование в Швейцарии. В том же 1836 начал читать лекции по анатомии в Цюрихском университете; несколько месяцев спустя заразился тифом и умер 19 февраля 1837.

Бюхнер написал всего три драматических произведения и один прозаический фрагмент, однако они принадлежат к числу наиболее оригинальных творений немецкой литературы. Самая значительная его пьеса, Смерть Дантона (Dantons Tod, 1835), – драматический портрет одной из центральных фигур Французской революции, Дантона. Новаторская по форме, Смерть Дантона состоит из отдельных сцен, где сменяют друг друга философский спор, меланхолическая медитация и политическая риторика. Вторая пьеса Бюхнера, Войцек (Woyzeck, 1837), включает 27 сцен, повествующих о реальных исторических событиях и горестной жизни солдата. Пассивный по натуре, всегда во власти обстоятельств, Войцек беззащитен как перед внешним гнетом, так и перед собственной смутной страстью. Опера Воццек (1925) австрийского композитора А.Берга написана на текст Бюхнера.

В двух других произведениях, комедии Леонс и Лена (Leonce und Lena, опубл. 1839) и новелле Ленц (Lenz, опубл. 1839), пессимизм Бюхнера выражен с еще большей силой. Ленц читается как образец социально-психологической реалистической прозы. Влияние Бюхнера весьма ощутимо в драматургии таких авторов, как Фр. Ведекинд, Г.Гауптман и Б.Брехт.

Использованы материалы энциклопедии "Мир вокруг нас".

Дживелегов А.

ГЕОРГ БЮХНЕР

1813—1837

I

Бюхнер жил не полных двадцать четыре года и написал: четыре пьесы, более или менее неотделанные  („Смерть Дантона", „Леоне и Лена", „Войцек", „Аретино"), незаконченную новеллу „Ленц", три философских труда. („История греческой философии", „Система Спинозы", „Система Декарта"), прокламацию „Воззвание к гессенским крестьянам", много стихов и писем. Читал курс сравнительной анатомии в Цюрихском университете.

Немецкая радикальная общественность не даром оплакивала раннюю смерть этого удивительного юноши, так же как русская радикальная общественность оплакивала смерть Добролюбова, умершего в том же возрасте и так же бесконечно много обещавшего.

Обоих убила непосильная борьба. И, быть может, Бюхнеру в меттерниховской Германии было даже тяжелее, чем Добролюбову через тридцать лет в царской России.

Правда, когда Бюхнер выступил, уже начался некий перелом. Июльская революция во Франции подрубила основы сколоченного на Венском конгрессе политического порядка и дала еще один после 1814—1821 годов сев. конституций в мелких государствах. Скорпионы новых полицейских скрижалей 1834 года родились без устрашающей силы Карлсбадских постановлений. 1 Хозяйство мед-

_____

1. Свод полицейских правил, принятый немецким Союзным сеймом сейчас же после Венского конгресса. В 1819 году, самая высокая волна реакции в Германии.

[09]

ленно возрождалось после долгой спячки. Из общественных классов собственную организацию имели только верхи буржуазии. Богатая буржуазия одна могла осуществить таможенный союз между Пруссией и несколькими мелкими государствами — начало объединения Германии. Она одна могла утилизировать в своих интересах параграфы конституционных хартий, не очень тароватых на вольности. Для нее одной работали экономисты, публицисты, поэты: Фридрих Лист, Роттек и Велькер, Дутлингер, „Молодая Германия". Другие классы не имели ни организации для защиты своих экономических интересов, ни охраны в конституциях. И литература не отражала их нужд л интересов — ни научная, ни художественная. Ремесленники нигде или почти нигде не проявляли классового -самосознания. Крестьяне были забиты и прозябали в безысходной нужде. Пролетариата не было почти совсем. Среди трудящихся царило безмолвие.

И эту черную мглу вдруг прорезывает молния. 1 августа 1834 года у ворот города Гиссена, в герцогстве Гессен-Дармштат, полиция арестовала студента Карла Миннегероде. У него нашли полтораста экземпляров прокламаций „Hessische Landbote"—„Воззвание к гессенским .крестьянам". Прокламации конфисковали, студента посадили. Началось дело. Вскоре были арестованы пастор Фридрих Людвиг Вейдиг и журналист Август Беккер, „Красный Беккер", как его называли в кружке Маркса в 40-х годах и позднее. Через некоторое время из пределов герцогства скрылся молодой писатель Георг Бюхнер.

Вейдиг был главою, а Бюхнер душой разгромленного тайного общества. Незадолго перед этим Бюхнер вернулся из Франции, где он учился в Страсбургском университете. В Гиссене, где он продолжал свои университетские занятия, он сошелся с кружком Вейдига, который был главою

[10]

гиссенского филиала организации, незадолго перед тем устроившей франкфуртский путч. В кружке он сразу занял положение главной научной и литературной силы, читал лекции по философии и старался вразумить членов кружка революционному искусству, как понимал его сам. Вейдиг, монархист, не понимавший, как можно делать революцию вне связи с буржуазными либералами, смотрел на юношу косо: его пугал революционный темперамент Бюхнера и смущали его политические взгляды. Конфликт между ними назревал, и разрыв был предупрежден разгромом кружка.

Среди арестованных оказался предатель, который рассказал все, что знал. Но он знал не все, и процесс поэтому затянулся недолго. В тюрьме заболел психически Миннегероде, а 23 февраля 1837 года Вейдиг, замученный, в припадке умоисступления перерезал себе горло осколком стекла. За четыре дня до этого в Цюрихе умер перебравшийся туда из Франции и ставший доцентом по кафедре сравнительной анатомии Бюхнер. Тогда рызсий Беккер рассказал суду историю прокламации. 1

Прокламацию написал Бюхнер. Вейдиг, который был революционером постольку, поскольку может быть революционером протестантский священник меттерниховской Германии, влил в расплавленный металл Бюхнерова революционного пафоса добрую порцию лампадного масла. В этом виде прокламация была напечатана. В этом виде она распространялась и в этом виде дошла до нас Беккер

____

1. Гессенское правительство уничтожило эту прокламацию, и так хорошо, что оставался один единственный экземпляр у брата Бюхнера, Людвига, автора книги „Сила и материя", знаменитого биолога-материалиста. По этому экземпляру она была перепечатана Карлом Эмилем Французом в собрании сочинений Георга Бюхнера, им изданном: „Georg Biichners samtliche Werke mit handschriftlichem Nachlass (Frankfurt a. M. 1879).

[11]

своими показаниями на суде 1 помог нам распознать дополнения Вейдига, но мы никогда не узнаем, что этот богобоязненный революционер выбросил из Бюхнерова. текста.

Нам известно, что когда Бюхнер увидел свою брошюру в печати, он был до глубины души возмущен „поправками" Вейдига и говорил, что вычеркнуто у него именно то, чему сам он придавал наибольшее значение и без чего теряло смысл остальное. Нам известно, в чем заключались два самых крупных изменения, сделанных Вейдигом. Всюду, где у Бюхнера стояло „богатые", „die Reichen", он поставил „die Vornehmen", слово, которое означает знатных, притом не в социальном, а в бытовом смысле. Этим, как увидим, была затушевана четкая социальная мысль Бюхнера. Она была затушевана еще больше тем, что Вейдиг вычеркнул все резкие нападки на либералов, которые Бюхнер щедро рассыпал по воззванию. Но этого мало: Вейдиг разбил внутреннюю логическую связь Бюхнерова воззвания, пересыпав его цитатами из библии и божественными сентенциями. Как будто это была воскресная проповедь, а не революционная прокламация. Август Беккер, после того уже как Бюхнер умер, раскрыл, до конца ход его мыслей во всей их революционной зна-

____

1. К счастью, показания Беккера сохранились полностью. Несколько лет спустя после окончания процесса один старательный и благонамеренный гессенский чиновник, д-р Неллер, издал, чтобы опровергнуть нападки печати на гессенское правительство — были ведь 40-е годы: писалось смелее — почти всю стенограмму дела „Документальное изложение дела о государственной измене пастора Ф. Л. Вейдига" (1844). Сомнительно, чтобы труд этого верного слуги реакции примирил кого-нибудь с велико-герцогским правительством. Но агитационного материала он дал сколько угодно. Мы не знаем, догадался ли великий герцог лишить своего Hofgerichtsrat'a пенсии. Это было бы самым легким наказанием за его глупость.

[12]

чительности. Своими показаниями он топил своего друга юридически, что тому было уже не опасно, но зато в глазах потомства окружил его имя сверкающим ореолом.

В чем же теория Бюхнера?

II

То, что Бюхнер наблюдал в жизни Германии, сводилось к одному: к борьбе либеральной буржуазии против реакционных правительств из-за политической власти. Буржуазия требовала большей доли во власти, чем уделяли ей худосочные хартии немецких государств. После июльской революции во Франции напор буржуазии несколько усилился, но продолжал оставаться столь же безрезультатным, как и раньше. Меттерних зорко следил, чтобы правители Германии не увлекались либеральными идеями и не шли на какие-либо реальные уступки. Бюхнер знал, что кое-где замышляются перевороты: во Франкфурте совсем недавно такая революционная попытка привела даже к выходу на улицу. Но он был уверен — и события показали, что его уверенность не была пустым пессимизмом — что все эти попытки заранее обречены на неудачу. И точно формулировал причину: буржуазным революционерам некого и нечего противопоставить правительственным войскам, кроме кучки интеллигенции и единичных ремесленников. Массы не вовлечены в движение. А революция может совершиться только руками широких масс. Именно массы нужно привлечь на ее сторону. Но чем? Чисто политические лозунги — конституция, права человека, свобода печати — не скажут им ничего. Потому что когда говорят „массы", нужно иметь в виду главным образом крестьян. А крестьянам эти вещи непонятны. Только на равнодушии крестьян к политическим лозунгам зиждется их верность своим государям. Но верность эта лишь кажущаяся. Нет никакого сомнения, что

[13]

крестьяне заряжены недовольством и причины их недовольства очень ясны. Это их материальное положение: зависимость от помещика, скудные доходы, чрезвычайно тяжелые подати, словом — голод. Если революция хочет иметь успех, она должна путем разумной агитации привлечь крестьян, измученных голодом и нуждой.

Почему Бюхнер считал крестьян главной революционной силою?

Студентом в Страсбурге он много занимался историей Великой французской революции. В истории 1789—1799 гг. революционная роль крестьян бросалась в глаза и уже была освещена в литературе. Отголосками Французской революции в Германии в последнее десятилетие XVIII века были, если исключить единичные движения в рейнских городах, поднятые буржуазной интеллигенцией, только крестьянские движения по Рейну, в Гессен-Касселе, в Саксонии, в Силезии. О Гессен-Кассельской жакерии еще не забыли там, где жил Бюхнер. А самое главное: только что, в 1830 году, сейчас же после того как весть об июльских днях пришла в Германию, по Гессен-Дарм- штату пронеслось бурное, хотя и быстро подавленное, крестьянское движение. Оно началось неожиданно и стихийно. Кто-то пришел в гессенские деревни и рассказал о том, что произошло в Париже несколько недель назад. Просто рассказал — ничего больше. И деревни поднялись, чтобы сделать то же.

Но не было не только агитации: не было сколько-нибудь толкового руководства и элементарной хотя бы организации. Жить было тяжело и думалось, что, если соберется большая толпа, все будет как во Франции. Но вышло не как во Франции. Драгунские сабли в Гессен Дармштате пока что оказались острее.

И все-таки движение взбудоражило умы. Оно давало Бюхнеру главные идейные толчки. Другого материала

[14]

для социальных конструкций у него не было. Городская демократия в Германии не была способна к революционным выступлениям. Это показал тот же франкфуртский „путч" 1834 года. Роль пролетариата была заметна еще меньше. Должно было пройти более десяти лет, и должен был появиться Карл Маркс, способный окинуть- взглядом все европейские арены промышленного труда,, чтобы могла создаться идеология пролетарской революции..

Каков же был метод, помощью которого Бюхнер старался осмыслить этот свой материал и извлечь из него политические уроки? Главные свои руководящие точки- зрения Бюхнер черпал в материалистической философии.. У нее он взял свое представление о господстве в общественной жизни материального момента. Значение идеи, как силы, самостоятельно двигающей общественное развитие, Бюхнер начисто отрицал. Этим он отрекался от какой бы то ни было связи с идеалистической философией, владевшей в то время умами большинства передовых людей, в том числе и вождей, „Молодой Германии". Отношение Бюхнера к последней обусловливалось, по-видимому, сознанием необходимости держать какую-то тактическую связь с этим наиболее радикальным крылом либеральной буржуазии. Он переписывался очень оживленно с Гуцковым и позднее печатал в его органах свои произведения.

Кое-чем обязан был Бюхнер и сен-симонизму: у него он взял мысль о разделении людей на трудящихся и паразитов. Но целиком доктрину Сен-Симона Бюхнер принять не мог. Он стоял на последовательно атеистической платформе, и ему претило религиозное учение Сен-Симона. Своей чуткой душой и своим живым умом он понял, что невозможно подчеркивать первенствующую важность материального фактора в общественной жизни и в то же- время отводить в ней постоянное место религии, т. е.

[15]

то, чего никак не мог понять пастор Вейдиг, наиболее последовательный революционер среди немецких буржуазных радикалов. Когда Бюхнеру приходилось встречаться с эпигонами сен-симонизма в жизни, они вызывали с его стороны ироническое отношение. Одного из них — это, повидимому, был один из учеников Анфантена — он жестоко высмеял в письмах.

Какова же была, в конце концов, общественно-политическая позиция Бюхнера? В буржуазной литературе об этом идут споры. Там часто ставится вопрос, был или не был Бюхнер социалистом? Одни как будто упрекают его за то, что он им не был, другие просто жалеют об этом, третьи радуются. Эти разговоры просто смешны.

Бюхнер не был социалистом. И так как он хотел в своих конструкциях оставаться на немецкой почве и исходить из существующих немецких отношений, — он и не мог быть социалистом. Бюхнер тем и интересен, что он остается в истории идеологом чистой крестьянской революции. Это — веха. Старший сверстник Бюхнера Людвиг Галль (1790—1863), который пытался в тех же 30-х годах пересадить в Германию фурьеризм, не имел никакого успеха. Его просто не услышали. Память о нем сохранилась больше как об изобретателе метода научной фальсификации вина (галлизация), чем как о социалисте.

В тот момент, когда выступил Бюхнер. ставка на чистую крестьянскую революцию могла быть вполне оправдана. Пройдет два-три десятилетия, и крестьянская революция станет возможна только в соединении с революцией пролетарской.

Чтобы определить социальную позицию Бюхнера точнее, нужно подробно познакомиться с его главным публицистическим произведением — „Воззванием к гессенским крестьянам".

[16]

III

„Мир хижинам! Война дворцам!" „Friede den Hutten, Krieg den Palasten!"

Так начинается прокламация Бюхнера. Она впервые популяризировала этот лозунг, воспроизводившийся с тех пор на тысячах плакатов.

Формула не принадлежит Бюхнеру. Он взял ее, по-видимому, у Шамфора (из его писем), а Шамфор заимствовал ее, по всей вероятности, из одной давным-давно позабытой пьесы: „Robert, chef des brigands" („Роберт, атаман разбойников" —1791) безвестного драматурга Аемартельера, превратившего в бульварную мелодраму романтический шедевр Шиллера.

Но Бюхнер, и только он, придал этому лозунгу тот революционный смысл, которого ни знаменитый остро- словец XVIII века, ни тем более драмодел времен Великой революции не могли в него вкладывать. Это будет видно даже из краткого изложения прокламации.

„Крестьянин идет за своим плугом, а знатный (поправка Вейдига: у Бюхнера было „богатый". — А. Д.) идет за крестьянином и погоняет его и впряженных в плуг быков. Он берет себе зерно и оставляет крестьянину мякину. Жизнь крестьянина — это непрерывный труд, чужие поедают плоды его полей на его глазах, он весь в мозолях, его пот — соль 8а столом у знатных" (опять вместо „богатых". — А. Д.).

После этого красноречивого, энергичного вступления начинается расчет: сколько налогов платят крестьяне, сколько богатые и что каждая общественная группа получает за это от государства. Дальше идут чудесные, немного гротескные жанровые наброски, полные насыщенного революционного пафоса Вот герцог: „... подойдите к ному поближе и вглядитесь в него, сбросив с него

[17]

его княжескую мантию. Он ест, когда голоден; спит, когда устал. Смотрите: он родился на свет таким же голым и беспомощным, как вы, и отправится в могилу таким же окоченелым и застывшим; и все же нога его на вашей шее; княжеская мантия — это ковер, на котором распутничают высокопоставленные придворные господа и дамы; орденами и лентами прикрывают они свои струпья, драгоценным платьем одевают свои прокаженные тела. Дочери народа — их служанки и наложницы, сыновья народа — их лакеи и солдаты. Подите в Дармштат и посмотрите, как весело живут там эти господа на ваши деньги; расскажите вашим голодным женам и детям, как на их хлебе господа отрастили себе толстое брюхо... Все это вы терпите, [потому что кучка подлецов говорит вам; это правительство от бога".

Потом — о конституциях, к которым Бюхнер относится столь же отрицательно, как и к герцогской власти, потому что они ничего не дают массам и лишь обманывают их фактом своего существования. „... Что же это такое — эти дарованные конституции в Германии? Не более, как пустая солома, из которой зерна вымолотили для себя князья. Что такое наши ландтаги? Это неповоротливые телеги, которые раз-другой могут преградить путь разбойничьим набегам князей и министров, но из них никогда нельзя построить твердыню немецкой свободы. Что такое наши избирательные законы? Нарушение прав человека и гражданина для большинства немцев". И чтобы показать, что между государями Германии существует своего рода взаимная страховка от натиска масс, Бюхнер переходит к Гессек-Дармштату, критикует его конституцию, его ландтаг и спрашивает, что было бы» если бы там было не так, как в действительности, а по- настоящему хорошо. И отвечает: „Хищные коршуны из Вены и Берлина очень скоро показали бы свои когти

[18]

и задушили бы свободу нашей маленькой страны. Завоевать себе свободу должен весь немецкий народ, и это время, дорогие сограждане, уже недалеко".

Для иллюстрации своей мысли Бюхнер в немногих, но удивительно сильных словах рассказывает о Французской революции: как восставший народ заставил короля признать свою волю законом, как король поклялся в верности созданной народными представителями конституции, з потом нарушил свою клятву, как народ казнил короля — „так и следует поступать с предателями"; как на революцию поднялась реакционная Европа и как революция ее сокрушила: „голос ее потрясал троны и вызывал ликование народов".

Дальше, до конца, по-видимому, разводит кадило и дымит ладаном Вейдиг. И только несколько строк, запечатленных подлинным бюхнеровским темпераментом, прорезывают цитаты из пророков и посланий апостольских. Вот эти строки: „Раскройте глаза и сосчитайте кучку ваших угнетателей; ведь они сильны только той кровью, которую они из вас высасывают, и тем, что вы безвольно отдаете в их распоряжение ваши рабочие руки. Их не больше десяти тысяч во всем герцогстве, а вас семьсот тысяч; и таково же соотношение между численностью народа и его угнетателей во всей Германии". У Бюхнера после этого, очевидно, следовал — должен был следовать — страстный призыв: „Восстаньте же и сокрушите врагов!" А вместо этого елейное перо пастора Вейдига вывело: „И пока господь не призовет вас через своих посланцев и своими знамениями—бодрствуйте, укрепляйте свой дух, молитесь сами и учите детей ваших молиться так: „Господи, сокруши скипетр наших угнетателей, и да приидет царствие твое — царство справедливости. Аминь".

Смешение библейских цитат с революционными призывами было очень обыкновенно в средние века, в эпоху

[19]

реформации, в эпоху пуританской революции. Позднее революционные призывы стали сочетаться с другими вещами. После Французской революции такое соединение совсем вышло ив моды. В XIX веке „Hessische Landbote" была, вероятно, единственной прокламацией, где было такое изобилие библейских текстов. Недаром Бюхнер был в ярости.

Но отсебятины пастора Вейдига были у него не единственным поводом для огорчений.

К прокламации отнеслись чрезвычайно холодно — чтобы не сказать больше — люди, которых Бюхнер считал единомышленниками. На суде был оглашен такой разговор. Один из вождей радикальной демократии, Карл Цейнер, показывал: „Я высказал Вейдигу, что прокламация написана слишком резко и воистину отвратительна. Вейдиг ответил, что и он говорил уже об этом, что первоначальный текст был еще ужаснее, но что он несколько смягчил его". Целый ряд буржуазных революционеров, по-своему очень последовательных и смелых людей, неоднократно судившихся и раньше и после, сидевших в тюрьмах и крепостях, отнеслись к прокламации отрицательно. В их числе был профессор Вильгельм Иордан, будущий член левой франкфуртского национального собрания 1848 года.

Объяснение этого факта найти нетрудно. Оно даже было дано на суде. Несмотря на то, что Вейдиг тщательно старался замазать основную мысль прокламации, перекрашивая „богатых" в „знатных", — эта мысль была так ярка, что бросалась в глаза всем. Один из обвиняемых говорил, что Бюхнер поражал всех новизною своих идей. А новизна заключалась в том, что революция Бюхнера не была похожа на революцию его друзей. Те говорили о чисто политической революции и боялись социальной, потому что „она несет за собою охлократию". А для

[20]

Бюхнера политическая революция без социальной была чем-то недоделанным и бессмысленным. Бюхнер совершенно отчетливо представлял себе, что революция есть восстание бедных против богатых. Он сознательно сеял классовую ненависть и видел в ней революционный рычаг. Он пришел уже к теории борьбы классов, хотя она у него осталась половинчатой, недоговоренной. Ему не хватало материала в общественной структуре Германии того времени, чтобы додумать ее до конца. Если бы в поле его политических наблюдений были рабочие, его формула классовых противоположностей — богатые и бедные — легко могла бы разложиться на более отчетливые понятия. А мысль о социальной революции, о насилии, как ее методе 1 — была налицо. Именно она и отпугивала буржуазных революционеров. Они совсем не хотели социальной революции. В это время, за четырнадцать лет до 1848 года, они боялись даже равного избирательного права и стояли — Вейдиг первый — за ценз. А Бюхнер издевался над цензовыми выборами.

И все-таки расхождения с людьми, которых он считал политическими единомышленниками, глубоко огорчали его. Со своей программой он оставался буквально один.

Но еще больше огорчало его отношение к „Hessische Landbote" крестьян. Им ее подбрасывали очень щедро, подсовывали под двери, закладывали в оконные ставни. Но результат был неожиданный. Большинство отнесло найденные у себя экземпляры в полицию. Беккер говорил на суде, что прокламация для Бюхнера была пробным

_____

1. Письмо к родителям по поводу франкфуртского путча 5 апреля 1833 г.: „Если в наше время что-нибудь может помочь, то только насилие... Молодели» упрекают в склонности прибегать к насилию. Но разве мы не живем в постоянной атмосфере насилия?"

[21]

камнем. Он хотел узнать, может ли революция рассчитывать на крестьян. Эго было своего рода „хождение в народ", и с теми же результатами, что и у нас. Эти результаты жестоко разочаровали Бюхнера. Больше: он испытывал жгучее страдание, потому что ими подрывалась вся его вера в революцию. Революцию он считал единственным средством завоевания свободы и демократического строя, ибо в конституционную эволюцию, на которую уповали его друзья, он не верил совсем. И вдруг оказывалось, что тот класс, на который он только и рассчитывал, в лучшем случае не созрел для революционной борьбы, а может быть и совсем не способен на нее.

Но почему? Почему крестьяне могли сыграть такую огромную революционную роль во Франции в Великую революцию? Почему они могли поднять движение в самом Гессене в 1830 году? И почему, несмотря на призыв Бюхнера, они остались пассивны в 1834 г.?

IV

В одном из писем к Карлу Гуцкову (июль 1835) Бюхнер пишет, что всю революцию „... должны взять в свои руки массы необразованных н бедняков; отношение между богатыми и бедными есть единственный революционный элемент в мире. Один только голод может породить богиню свободы, и один только Моисей, наслав на нас семь казней египетских, смог бы стать нашим мессией. Накормите крестьянина, и революция умрет от апоплексии (man masste den Bauer und die Revolution bekommt eine Apop- lexie). Курица в горшке каждого крестьянина свернет шею галльскому петуху". Эго писано уже после провала гессенской организации. Но самая мысль созрела у Бюхнера гораздо раньше. Уже в 1833 году, т. е. до возвращения из Страсбурга, он писал родителям, объясняя почему он уклонился от участия в гамбахском празднике:

[22]

„...за последнее время я убедился, что только необходимые потребности широких масс могут привести к изменениям, что всякие действия и крики отдельных лиц являются совершенно напрасной и безумной тратой сил". Остановимся пока на главной мысли Бюхнера. Почему голод является единственной революционной силой, и почему сытый крестьянин должен покинуть революцию?

Бюхнер не объясняет этого, но он так твердо убежден в этом, что, когда в период цюрихского профессорства до него доходили слухи, что немецкие правительства предполагают ввести реформы, улучшающие положение крестьян, он начинал не на шутку тревожиться: он боялся, что германские государи додумались до той же мысли и сознательно стараются выбить почву из-под революции. Каков же был ход его рассуждений? Об этом, как кажется, можно догадываться.

Что значит „накормить крестьянина"? Очевидно — дать ему столько земли, чтобы он мог собирать с нее достаточно для прокормления себя и семьи, И, кроме того, устроить так, чтобы ни помещик, ни государство не мешали ему работать и у него оставалось из плодов его труда столько, чтобы он и семья могли вести жизнь, достойную человека. Бюхнер надеялся, что, пока крестьянин этого не добьется, он будет поддерживать революцию. Но разве обязательно, чтобы он ее покинул, когда все это у него будет? Разве французские крестьяне покинули революцию, когда в 1793 году получили от якобинского Конвента земли и гражданскую свободу н увеличили вдобавок свои участки за счет национальных имуществ? Нет, но во Франции революции угрожала реакционная феодальная Европа, и крестьяне защищали революцию, ибо победа контрреволюции означала конфискацию их земель. За то они отдали скипетр Франции Бонапарту, который обещал защищать их приобре-

[23]

тения, — а ведь это был самый настоящий апоплексический удар для революции.

Если бы Бюхнер дожил до весны 1848 года и узнал о роли крестьян в революциях юго-западной Германии (Баден, Вюртемберг, Бавария), он мог бы увидеть в ней подтверждение своих тревог. Крестьяне там сначала очень энергично поддерживали буржуазных революционеров, но, получив личную свободу и перспективу выкупа земель, сделались к дальнейшему ходу революции совершенно равнодушны.

Эго было похуже, чем весть о том, что гессенские крестьяне тащат в полицию его „Hessische Landbote". И это было способно отравить всякий революционный пафос. Ибо для Бюхнера между 1834 и 1837 годами все замыкалось в проклятый круг. Крестьяне — единственный революционный элемент в стране. Крестьяне, как обнаружил гессенский опыт 1834 года, для революции не со-зрели. Крестьяне, как, по-видимому, показывали события 1835 года, и вообще плохие революционеры. Какой же тогда выход? Никакого. Нет выхода.

Такова была драма Бюхнера. Но то была его личная, Георга Бюхнера, драма, а не драма революции. Ибо она целиком обусловливалась временными обстоятельствами. Она была присуща 30-м годам, была связана со специфическими условиями развития немецкого крестьянства. Но самое главное: вся драма исчезла в сороковых годах. Как только нашлись люди, достаточно чуткие, чтобы пред-видеть вступление пролетариата на арену социальной борьбы, — выход из бюхнеровского проклятого круга стал отыскиваться. Дело революции было совсем не так без-надежно, как казалось Бюхнеру.

Но Бюхнер умер, задохнувшись в своих безнадежных выводах. Печать трагизма осталась запечатленной на нем и тогда, когда его глаза закрылись навеки. И пессими-

[24]

стический налет лежит на всех его произведениях, где он поднимает и разрешает вопросы, связанные с революцией так или иначе.

В драме „Смерть Дантона" и в пьесе „Войцек" можно найти много отголосков его настроений/ Первая рассматривает вопросы революции в социальном плаке, вторая в индивидуальном.

V

„Смерть Дантона" писалась в дни, которые едва ли не были самыми тревожными в жизни Бюхнера: когда рукопись „Hessische Landbote" передавалась Вейдигу, печаталась, распространялась; когда воззвание попадало в руки полиции и становилось предметом судебного следствия; когда власти выхватывали и сажали в тюрьму одного за другим друзей и соратников Бюхнера; когда сам он мог быть арестован каждую минуту и едва успел бежать вовремя и когда провал всего дела со-провождался такими тяжелыми разочарованиями. „Дан-тон" запечатлел на себе всю эту полосу мучительных переживаний.

Пьеса носит явные следы торопливости и недоработанности. Бюхнеру нужно было поскорее кончить ее и послать Гуцкову, чтобы получить гонорар, так ему необходимый. Глава „Молодой Германии" потом очень хвалил ее, и она действительно заслуживает похвал. Места в ней есть замечательные. 1

Гуцков, расхваливая „Дантона", не заметил, что хвалит вещь, которая во всем противоположна и идеализму

____

1. В Москве ставили ее в 1919 или 1920 году в переделке А. Н. Толстого. В этом виде она, несомненно, стала сценичнее, но из нее исчезло многое, что для Бюхнера было особенно характерно.

[25]

и романтизму „Молодой Германии". Бюхнер не идеалист и не романтик, а материалист и реалист. Он хочет идти творческими путями не Шиллера, а Гете и Шекспира. „Что касается, — говорит он,—так называемых идеальных поэтов, то я нахожу, что они не создали почти ничего, кроме марионеток с небесно-голубыми глазами и аффектированным пафосом, но они не дают нам людей с плотью и кровью, страдание и радость которых я мог бы переживать, поступки которых внушали бы мне отвращение или восхищение. Одним словом, я очень высоко ставлю Гете или Шекспира, но очень низко Шиллера". Бюхнер мог прибавить к этому слова, которыми в те же приблизительно годы, немного раньше, характеризовал свою драматургию другой поэт, но несравненно более крупный — Пушкин: „Шекспиру подражал я в вольном и широком изображении характеров, в необыкновенном составлении типов и простоте... По примеру Шекспира я ограничился изображением эпохи и исторических личностей, не гоняясь за сценическими эффектами, романтическим пафосом и проч.".

В „Смерти Дантона" удивительно показана суровая эпопея террора. Революционная народная толпа полна жизни. Пластично и ярко, по-настоящему „вольно и широко" изваяны такие фигуры, как Дантон, Демулен, Эро де Сешель, Робеспьер, и разве только женские типы — Жюли и Люсиль — не свободны от налета сентиментальности, показывающего, что Бюхнер-драматург как-то связан с предыдущим периодом развития немецкой драмы. Но для Бюхнера не это было главным. Ему было гораздо важнее раскрыть в драме свою политическую программу, чем дать ей полное художественное завершение и настоящую отделку.

Ему нужно было прежде всего показать, что основным рычагом Французской революции — как и всякой револю-

[26]

ции — было материальное положение масс, „царь-голод". Прочтите сцену на улице в первом акТе и прислушайтесь к разговорам толпы по поводу беспутного поведения дочери Симона: это вводит в общий тон пьесы.

„У вас подвело животы от голоду, а они страдают от переполнения желудка, у вас дырявые блузы, а у них теплые сюртуки, у вас мозоли на ладонях, а у них бархатные ручки. Ergo, вы работаете, а они ничего не делают; ergo, вы добыли, а они у вас украли; ergo, если вы хотите вернуть несколько грошей из украденного у вас имущества, вы должны продавать свое тело и просить милостыню; ergo, они негодяи и их надо убивать!" И в ответ раздается многоголосое: „Смерть всякому, у кого нет дыр на платье!.. Смерть! Смерть!.. У него есть носовой платок! Это аристократ! На фонарь! На фонарь!"

Набрасывая эту сцену, Бюхнер, конечно, решал для себя в десятый и сотый раз политическую теорему, правильное решение которой нужно было ему в тот момент, когда он писал, и нужно было для правильной ориентации немецкой революции. И, разумеется, эти сцены, которые дышат настоящим реализмом, были сверх того еще и настоящей публицистикою.

Совершенно таким же образом и основной трагический конфликт пьесы, для иллюстрации которого Бюхнер вполне реалистически расставляет и характеризует фигуры действующих лиц, раскрывается, как политическая проблема сегодняшнего дня классовой борьбы в немецкой революции 30-х годов.

В революции, как во всех вообще общественных отношениях, преобладает материальный момент, ибо он определяет ход и исход классовой борьбы. Из этого тезиса делается дальнейший вывод: о невозможности сколько-нибудь устойчивой коалиции между трудящимися и даже передовым отрядом буржуазии — радикальной буржуазной

[27]

интеллигенцией. Бюхнер говорит об этом, пользуясь терминами, свойственными его времени, но мысль его ясна. В 1836 году он писал Гуцкову, одному из тех, кто возлагал все революционные надежды на интеллигенцию, будущему автору „Рыцарей духа": „Впрочем, чтобы быть вполне откровенным, я должен сказать, что путь, избранный вами и вашими друзьями, на мой взгляд отнюдь не является самым мудрым. Реформировать общество при помощи идеи, силами образованного класса — невозможно! Наша эпоха насквозь материалистична. Чем прямее приступили бы вы к делу политически, тем скорее достигли бы той точки, когда реформа прекращается сама собой. Вы никогда не перейдете через пропасть между образованным и необразованным обществом...

Я убедился, что образованное и зажиточное меньшинство, каких бы уступок для себя ни добилось оно от власти, никогда не сумеет устранить свои обостренные отношения с широкой массою".

„Образованное и зажиточное меньшинство"— это буржуазная интеллигенция, „широкая масса" — это народ, т. е., по Бюхнеру, прежде всего крестьянская масса — революционная сила, которая одна стояла в области его кругозора. Зажиточные и бедные не могут сговориться, потому что у одних „подвело животы от голода", а у других „переполнены желудки" от обжорства. При таких условиях все, что будет говорить интеллигенция, будет „совершенно напрасной и безумной тратою сил". А раздвинуть круг „голодных" Бюхнер не мог: ничто ему не подсказывало, что есть в Германии настоящий революционный элемент и помимо крестьянства. Ведь должно было пройти еще несколько лет, насыщенных грозой и бурей, чтоб появился ремесленный коммунизм Вейтлинга.

В „Смерти Дантона" Бюхнер ищет и находит для этой своей тактической программы художественные

[28]

образы. Дантон, Филиппо, Эро, Демулен — настоящие представители интеллигенции. Они гибнут потому, чго не могут решиться связать себя с народом. А не могут они это сделать потому, что такова интеллигентская природа: у дантонистов, у „Молодой Германии" — всюду и везде. Даже более радикальной группе революции, якобинцам: Робеспьеру, Сен-Жюсту и их сторонникам, нужно всячески переламывать себя, идти на всевозможные жертвы, чтобы держаться народной линии. Они должны подлаживаться к народу, хитрить со всеми, обманывать Конвент: такова картина у Бюхнера. В пьесе якобинцы торжествуют. Но ведь все знают, что гильотина термидора уже поджидает их и сразит очень скоро. Ибо пропасть между ними и народом столь же непроходима, как между народом и дантонистами.

А в теоретических, бессвязных стонах Дантона перед арестом „в степи" — есть такая сцена в пьесе—слышится как будто отзвук собственного разочарования Бюхнера, его сознания собственной безнадежной оторванности от народа: ведь он ждал ареста, когда писал „Дантона". И быть может, его симпатии к Дантону объясняются тем, что он ощущал над собою тот самый рок, который сгубил его героя.

Если бы Бюхнер работал над „Дантоном" в спокойном состоянии, реализм пьесы, может быть, был бы ярче» и вся она была бы художественно полноценней. Но и в том виде, в каком она попала в печать, она представляет собою произведение совершенно исключительное, ибо в ней сливаются достоинства художественные и политические, потрясающая картина Великой французской революции и раскрытие неизбежной грядущей революции в Германии.

„Дантон" — это борьба, которую революционная вера Бюхнера ведет с фактами, ее подрывающими: апелляция

[29]

к истории от безрадостных уроков сегодняшнего дня. Недаром говорил Бюхнер, что драматург выше историка, потому что он творчески, хотя и в полном соответствии с фактами, воскрешает прошлое; и делает зто лучше, чем историк: вместо „сухого рассказа" он „вторично создает для нас историю", „вместо характеристик дает характеры, вместо описаний — образы".

Пока Бюхнер оперировал фактами Французской революции, у него все выходило хорошо: социологически подтверждалась неизбежность революции. А когда он обращался к немецкой действительности, выводы получались печальные: не только о неизбежности революции не приходилось говорить, но самая возможность ее становилась под вопрос. В „Дантоне" вера победила неверие.

В этом смысле „Дантон" — настоящая „оптимистическая трагедия", ибо она была написана после того, как революция в Германии стала представляться ее автору окончательно невозможной.

Эгот оптимизм, который, казалось, так хорошо был утвержден и художественными и политическими концепциями „Дантона", удержался у Бюхнера недолго. От него не осталось и следа в его позднейших художественных произведениях.

VI

При жизни Бюхнера были напечатаны „Леоне и Лена" — комедия и „Ленц" — новелла. Неопубликованными остались еще две пьесы: „Войчек" или „Войцек", найденная в его бумагах через несколько лет после его смерти, — об этой пьесе сейчас будет речь, — и „Пьетро Аретино", которая находилась у невесты Бюхнера и была ею уничтожена, как произведение атеистическое. Этот акт варварства и ханжества, который рисует в очень

[30]

непривлекательном виде ум и взгляды благочестивой девы и даже характер ее отношений к только что умершему близкому человеку, лишил нас возможности заглянуть еще в один уголок творческой лаборатории Бюхнера и увидеть, как он отнесся к этому, столь сильно оклеветанному историей писателю. Самый факт не удивителен. Невеста была пасторской дочкой. Не везло бедному Бюхнеру с пасторами: один изуродовал его гессенское воззвание, дочь другого сожгла „Аретино".

Если недоделан „Дантон", то три остальные вещи недоделаны в еще большей мере. В комедии „Леоне и Лена" пародийная установка то и дело сбивается на реалистическую, и этот стилевой перебой указывает с несомненностью, что автор скомкал свою тему. Новелла „Ленц" просто не окончена. Что касается трагедии „Войцек", то она дошла до нас в таком виде, что невозможно с уверенностью сказать, каков должен быть в ней порядок сцен.

И все-таки все три вещи содержат в себе великолепные штрихи, которые дополняют образ Бюхнера, как писателя, мыслителя и бойца, складывающийся на основе „Landbote", „Дантона" и писем.

Все три вещи тесно связаны между собою и со всеми предыдущими писаниями Бюхнера. Он все больше и больше терял веру в революции, все больше сгибался под бременем пессимистических предвидений. Но продолжал бороться, хотя уже далеко не так энергично, как в „Дантоне", и написал „Леонса и Лену". Ему хотелось исчерпать всю палитру, которую давало ему его творчество, чтобы еще раз проверить свою мысль. От истории он обращается к современности, от трагедии — к пародии. В другом плане он возвращается к тем же мыслям.

[31]

Он рисует быт провинциальной немецкой резиденции и высмеивает его в духе тех гротескных набросков, которые мы встретили в „Воззвании". Носитель насмешки, Дантон пародии — мудрый шут Валерио, который язвит монархию, бюрократию и либералов самыми злыми инвективами — быть может, это те самые, которые Вейдиг выбросил из „Воззвания". Бюхнер словно спрашивает читателя: неужели может долго удержаться такое чудовищно-нелепое создание, как немецкая монархия? Но насмешку он подкрепляет другим орудием. Когда под перо ему подвертывается картина народного быта, ирония исчезает, скептическая усмешка превращается в гримасу горечи. Бюхнер широкой кистью набрасывает вполне реалистическую картину. Изображение народных страданий в „Леонсе", как и в „Дантоне",— наиболее сильные места. Но этого уже было мало Бюхнеру.

Насмешка в союзе с пафосом оказалась последней ставкою веры Бюхнера в революцию. В „Леонсе" все получалось менее сильно и менее убедительно, чем в „Дантоне". Недаром сама пьеса оказалась скомканной в еще большей мере, чем „Дантон". Утверждается пессимистический вывод. Оптимисту места больше не было.

И Бюхнер написал „Ленца". „Ленц" дает выход уже чисто субъективным ощущениям автора. В тот момент, когда он писал эту новеллу, он, мы знаем, уже не на ходил выхода для революции. Здесь у него с особенной остротой заговорили всегда сильные в нем фаталистические нотки. Ему уже давно казалось, что всякое положение дано раз навсегда и потому изменить его нельзя. „Обстоятельства вне нашей воли" — так формулирует он эту мысль в письме к родителям из Франции в начале 1834 года. В „Ленце", который написан уже после

[32]

провала прокламации и бегства во Францию, Бюхнер еще раз возвращается к этой мысли и пробует развить ее в беллетристической форме. Но бросает вещь, не кончив ее, очевидно испугавшись тех безотрадных выводов, к которым он пришел. Новелла производит такое впечатление, что Бюхиер вдруг почувствовал наступление нервного кризиса, самого настоящего нервного кризиса, несущего с собою в зародыше безумие. Было чего испугаться.

Не чужд этих настроений и „Войцек". Эта пьеса — тоже фаталистическая, но роль фатума исполняет в ней природа. Она подавляет психику героя, Войцека, жалкого забитого бедняка, который становится — и не может не стать — жертвою богатства, власти и природы. Он убивает свою подругу, и пьеса ставит своей задачей показать, что не убить ее он не мог, раз даны те условия, в которых он живет. „Дантон" изображает массу, которая силою общественных условий приводится к восстанию, показывает, как эти общественные условия приводят к физиологическому факту, — голоду, которому масса противиться не в силах. „Войцек" дает картину, как постепенно под влиянием неудач и голода появляется неудержимый стимул к убийству в сознании отдельного человека. Сделана пьеса — хотя она вся состоит из фрагментов — мастерски и производит впечатление совершенно подавляющее. Мало где с такой потрясающей убедительностью изображен процесс, игралищем которого становятся два существа с очень хорошими задатками: чудесная девушка, которая вынуждена сделаться проституткою, и очень неплохой и неглупый человек, которого обстоятельства превращают в убийцу. Неотвратимость того и другого исхода раскрывается с необыкновенной убедительностью.

[33]

Бюхнер умер, не найдя выхода из того трагического конфликта, в котором он видел обреченность и для революции и для революционера. И ускорило его смерть, быть может, именно сознание этой безысходности.

Но безысходность, скажем еще раз, была не объективная. Она вовсе не вытекала с необходимостью из тех фактов, которые Бюхнер наблюдал и объяснял. Вывод о безысходности объясняется несовершенством его метода. Он правильно установил факт господства материального момента в истории, правильно объявил, что история есть борьба классов, борьба бедных и богатых на почве материальных интересов. Но он принял условия, господствовавшие в 30-х годах в Германии, за данные раз навсегда. Его метод не был оплодотворен идеей диалектического развития.

Этим объясняются его ошибки, этим объясняется ощущение безысходности революции, этим объясняется его личная трагедия, которая привела его на порог безумия и погубила его таким юным, так много обещавшим.

А. Дживелегов

[34]

Цитируется по изд.: Бюхнер Г. Сочинения. М., 1935, с. 9-34.

Сочинения:

Werke und Briefe, Wiesbaden, [1958];

В рус. пер. - Сочинения. [Предисл. А. Дживелегова], М. - Л., 1935.

Бюхнер Г. Пьесы. Проза. Письма. М., 1972

Литература:

Тураева Э. Я., Драматургия Г. Бюхнера и ее сценическое воплощение, М., 1952;

Таран-Зайченко П. Георг Бюхнер. К 150-летию со дня рождения. М., 1963

Дмитриев А., [Предисл. ], в кн. : Бюхнер Г., Смерть Дантона, М., 1954 (текст книги на нем. яз. );

Meyer H., G. Buchner und seine Zeit, В., I960;

G. Buchner. Hrsg. von W. Martens, Darmstadt, 1965;

Schroder J., G. Buchners "Leonce und Lena", Munch., 1966;

Johann E., G. Buchner in Selbstzeugnissen und Bilddo-kumenten, [Hamb., 1969] (библ. 171-74).

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС