Чуковский Николай Корнеевич

1904-1965

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Николай Корнеевич Чуковский

Бек А.А.

О Николае Чуковском

— Николай Корнеевич, я в затруднении.

— Что такое?

— Меня просили написать о вашем литературном пути. Помогите, пожалуйста, мне в этом.

— Что ж, готов.

Мы сидим в знакомом мне кабинете Николая Чуковского. Я с нераскрытым покамест блокнотом пристроился к письменному столу. На столе лежат слегка отодвинутые в

[575]

сторону листки, испещренные почти без помарок крупным разгонистым почерком работяги-хозяина.

Одетый в домашнюю куртку, он расположился против меня на тахте. Вижу его обычную мягкую улыбку. Впрочем, сейчас она, эта улыбка, пожалуй, не совсем обычна: в ней проступает стесненность. Заядлый, закоренелый, уже поседевший литератор, выросший в литераторской семье, взявшийся за перо чуть ли не с четырнадцати или пятнадцати лет, Николай Корнеевич, как я улавливаю, скрывает смущение, вступая в разговор о своих созданиях, своих книгах.

Над тахтой висят несколько дорогих ему фотографий. Одна относится к тридцатым годам, там увековечены несколько молодых — и Николай Корнеевич в их числе — ленинградских литераторов; на другой сняты писатели в военно-морских кителях — участники обороны Ленинграда, среди них запечатлен и офицер Николай Чуковский.

Примыкающая к столу стена целиком выложена книгами. В простенке высится книжный шкаф. В нем хранятся разные издания собственных произведений Николая Корнеевича. Возле «Балтийского неба», много раз выпущенного на русском и на иностранных языках, выстроились экземпляры «Княжего угла» и «Ярославля». «Княжий угол» впервые появился в печати почти тридцать лет назад. «Ярославль» вышел на два года позже. А теперь они снова переизданы, снова живут. Хочется узнать, услышать от самого автора, в чем, по его мнению, разгадка такой прочности. Спрашиваю об этом.

— Э, — говорит Николай Корнеевич,— я учился писать на неудачах. Еще до «Княжьего угла» я написал два романа: «Юность» и «Слава». И не только написал,— опубликовал в журнале. Потом оба вышли отдельными изданиями. И все же эти вещи были плохими. Напечатаны, но не остались.

— Почему же?

В нашем разговоре двух профессионалов подобные прямые вопросы допустимы. Словно сотоварищи конструкторы, подвергающие разбору чертежи и опытные экземпляры, мы понимаем друг друга с полуслова.

— Шел не от жизни,— отвечает Николай Корнеевич.

И тотчас поправляет себя:

— Не совсем так. Вот, например, «Слава». Этот роман о Кронштадтском мятеже. Я был в Кронштадте накануне

[576]

мятежа. Потом изучил сборник документов. И все-таки ряд действующих лиц был взят не из жизни, а из литературы.

В этом и заключалась слабость, неудача романа, хотя, повторяю, он был напечатан. Позднее я из него выделил кусок, известный теперь как рассказ «Март». «Март» — это отрывок из «Славы».

Далее Николай Корнеевич продолжает:

— А сколько я в те времена своего литературного ученичества написал рассказов. И опять-таки они печатались.

Но уже захирели, не живы. Лишь единственный более или менее удачен — «Бродяга». Только его я теперь включаю в свои сборники.

— В чем же его живучесть?

— Тип взят из жизни. Эта, казалось бы, простая тайна мне далась не сразу.

Затем Николай Корнеевич по моей просьбе рассказывает о том, как писался роман «Княжий угол», известный и современному читателю. В романе речь идет о крахе антисоветского крестьянского восстания пли так называемого «зеленого» движения. Почти весь 1921 год Николай Корнеевич прожил в одном из сел Псковской губернии, соприкоснулся там с «зелеными», близко наблюдал людей, которые стали впоследствии действующими лицами «Княжьего угла». Пособием для романа явился и сборник об антоновщине. Чуковский почерпнул оттуда некоторые факты, драматические положения. Они естественно находили себе место в романе, хотя банды Антонова, как известно, действовали в другом углу России. Этот способ — наблюдение, изучение, сравнение — позволил Чуковскому выделить некоторые главные или существенные черты в исторически неизбежном крахе «зеленых» восстаний. Уже тогда молодой автор представал читателю, как социальный писатель, человек, с острым интересом к большим темам революции.

— В этом романе легко обнаружить слабости, — говорит Николай Корнеевич,— которыми я страдал и прежде.

Он бегло, в двух-трех фразах, разбирает несколько демоническую фигуру Алмазова, крупного деятеля партии эсеров, играющего не последнюю роль в «Княжьем углу». Рисуя Алмазова, автор имел в виду небезызвестного террориста Савинкова.

— Однако характер Савинкова,— продолжал Чуковский,— я представлял себе лишь по литературным источникам. И как бы привнес его из литературы. Видите, в дан-

[577]

ном случае я опять шел не от жизни. Но в целом все же совладал с материалом. Изложил в сценах романа реалистический революционный материал. Это была моя третья попытка. И впервые удалась.

— А ваш «Ярославль», как мне кажется, написан строже.

— Да, строже, точнее. Вся эта вещь сделана па основе моих записей. Я два раза ездил в Ярославль, опрашивал людей, записывал. Изучил судебный процесс Перхурова и других организаторов восстания. Изучил сборник документов, изданных Истпартом. Я же совсем не умею писать, если ни на что не опираюсь.

Далее Чуковский легко формулирует главную тему романа:

— В центре — участье рабочих в подавлении Ярославского мятежа.

Да, от романа к роману он вырастал, как писатель революции, как автор социальных полотен, где вступали в борьбу, действовали массы. Изучение жизни, точность, верность правде — такова была его школа.

— «Ярославль» остался,— продолжает Николай Корнеевич. — Не сочтите меня хвастуном, но думаю, что более

полного и верного изложения фактов этого мятежа, пожалуй, не существует.

Беседа подходит к «Балтийскому небу». Разумеется, мне интересно, как писалась эта самая известная и покамест главная книга Николая Чуковского. Узнаю от него, что свободное, казалось бы, течение романа опять-таки строго подчинено наблюдению, изучению, исследованию реальности, суровой реальности войны. Николай Корнеевич был участником боевой жизни Третьего гвардейского авиационного истребительного полка, много месяцев провел бок о бок с летчиками и работниками аэродромного обслуживания, составил историю этого полка.

— Затем по черновикам истории,— говорит он,— написал роман. Почти все там взято с натуры.

— А вот эта эстонка, которая так запоминается?

— Тоже с натуры. И описана столовая, в которую я ходил. Придуманная фигура — один только Лунин.

— Как? Лунин написан без прототипа?

— Да. Кое-что взял от себя, кое-что пришло как-то само. Потом я над этим раздумывал, увидел здесь для себя новую дорогу. Документальному способу я же не присягал.

[578]

Если богат впечатлениями жизни, то... Впрочем, об этом не будем толковать. На своем новом пути я почти ничего еще не сделал.

И Чуковский возвращается к «Балтийскому небу».

— В «Балтийское небо», — говорит он, — я включил несколько эпизодов из жизни других полков. Меня иногда

упрекали: «этого же не было в нашем полку». Но к эпизодам, которые случались в других полках, я прибегал лишь для того, чтобы более отчетливо выразить собственную мысль. Мысли по поводу фактов — вот что у меня принимало форму романа. И освобождаясь теперь от документальности...

Николай Корнеевич вновь обрывает себя. Видно, что и его тянет поговорить о своей новой, кажется, лишь недавно начатой, работе и вместе с тем он не позволяет себе этого.

Придерживаясь хронологической последовательности, мы касаемся повести «Последняя командировка».

— Это тоже невыдуманная история,— сообщает Чуковский.— В самом конце войны я был командирован в Берлин. И описал эту командировку. Немка нарисована с натуры. Шарлотта Фенске — так ее и звали. Главная мысль этой вещи: для Германии нет иного пути, иного выхода, кроме социализма. И еще вот что: фашизм — это результат поражения немецкой пролетарской революции 1918 года.

Я слушаю Николая Корнеевича, своего давнего друга, и как-то заново, более ясно ощущаю значение мысли, сверлящей мысли в его книгах. Спрашиваю об «Аэродромных рассказах».

— По существу, это эскизы к «Балтийскому небу», — отвечает Чуковский.— Все они тоже написаны по записям, которые я вел в годы войны. Пожалуй, можно выделить лишь рассказ «Суд». Он с одной стороны как бы подытоживает эту группу рассказов, а с другой стороны...— Николай Корнеевич запинается, явственней проглядывает его смущение: — С другой стороны этот рассказ уже означает для меня преодоление документальной манеры, выход к чему-то иному.

Он не хочет расписывать свои литературные планы, — кто знает, ведь каждого из нас может постигнуть неудача,— но все же сообщает кое-что о вещи, над которой трудится. Это будет роман, который охватит большой отрезок

[579]

времени, несколько десятилетий революции, а сам по размеру будет небольшим. История одной судьбы. Жизнь одной женщины от рождения и до наших дней. Новые рассказы Чуковского, например «Последний разговор», напечатанный в «Литературной газете», являются поисками нового для Николая Корнеевича, вольного, не стесненного документальностью стиля и как бы пристрелкой для романа. Возможно, Николай Чуковский на новой основе возвращается к себе, молодому и, обогащенный, нагруженный впечатлениями жизни, вверяется воображению. Прежняя слабость становится его нынешней силой. Впрочем, это лишь мои домыслы. Обдумывая услышанное, я произношу:

— Вы, Николай Корнеевич, настоящий военный писатель. Ваша тема — война и война.

Он меня мягко поправляет:

— Моя тема — революция. Всю жизнь писал только об этом.

Что же, пожалуй, не найдется лучших слов, чтобы завершить эту заметку.

1963

[580]

Цитируется по изд.: Бек А.А. Собрание сочинений в четырех томах. Том четвертый. Почтовая проза. Такова должность. На своем веку. Литературные заметки, дневники. М., 1976, с. 575-580.

Вернуться на главную страницу Н. Чуковского

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС