Фет (Шеншин) Афанасий Афанасьевич

1820-1892

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Афанасий Афанасьевич Фет

Бухштаб Б.Я.

Первые стихи не предвещали в нем поэта

4

Стихи первого сборника Фета «Лирический пантеон» — типичные образцы эпигонского романтизма конца 30-х годов. Любопытно отметить большое сходство между «Лирическим пантеоном» и другим сборником, вышедшим в том же году, также под одними инициалами автора: «Мечтами и звуками» Некрасова. Начав свой путь с одного исходного пункта, два наиболее значительных поэта данного поколения быстро разошлись в противоположные стороны.

В «Лирическом пантеоне» представлены все модные жанры ходовой поэзии той эпохи: баллады ориентальные, феодальные и «народные», «антологические стихотворения», элегии.

На протяжении 40-х годов Фет отдает еще дань эпигонскому

[29]

романтизму. Наивные имитации «восточной» романтики, характерные для «Лирического пантеона» («Похищение из гарема», «Одалиска»), находим еще в таких стихах 40-х годов, как «Под палаткою пунцовой...» Циклы стихов «Гадания» и «Баллады» демонстрируют «романтическую народность». Здесь Фет преимущественно перекладывает в стихи народные поверья, заимствованные из популярных этнографических сборников. Кое-где Фет пытается имитировать народный склад речи, народные интонации:

Вот теперь — что день, то гонка,

И крикливого ребенка,

Повек девкою, качай!

И когда же вражья сила

Вас свела? — Ведь нужно ж было

Завертеться мне в извоз!..

(«Метель»)

и т. п.

Все это было очень уж явно наносным и вскоре отпало. Гораздо большее значение имели опыты Фета в «антологическом» и близком к нему «элегическом» роде, хотя и эти стихи, как выяснилось позднее, возникали на периферии творчества Фета, не были порождены основными устремлениями его творческой индивидуальности.

Попытки возрождения «антологического» жанра в 40-е годы имели большой успех. Стихи этого жанра создали славу Майкову и Щербине. Их успех отчасти объясняется исчерпанностью и утомительностью эпигонского романтизма с его аффектированной страстностью, с его симуляцией грандиозных переживаний и вдохновенных видений. «Священному безумию» романтического художника в «антологической поэзии» противопоставлено подчеркнуто спокойное, отрешенное от страстей, «гармонически» уравновешенное, созерцательное отношение художника к миру. Место поэтического экстаза занимает холодноватая рассудочность, определяющая рациональную, ясную композицию произведений, «пластический» стиль. Выдвигаются описательные задачи: описания статуй, картин становятся любимыми темами. Существенно, что и люди описываются как статуи, что и жизненные сцены даются в статике картины. Основное внимание уделяется выявлению и расположению «прекрасных» деталей. Именно это отношение лирика к объектам его поэзии ощущается как главный признак жанра; античные образы и темы могут и отсутствовать.

[30]

 «Антологические» поэты 40-х годов много переводят Шенье и подражают ему, но в их произведениях нет того культа свободы, дружбы, любви, пет той жизненности, которые ценил в элегиях Шенье Пушкин. Характерно, что, когда в 50-е годы в русской критике образуется группа сторонников «искусства для искусства», она базируется в особенности на антологической поэзии, поднимает на щит Майкова и Щербину.

В сущности антологическая поэзия 40-х годов совсем не была так далека от эпигонского романтизма, как это могло казаться. Их объединяло главное: отношение к действительности — отрешенное, приподнятое, эстетское.

Особую роль в антологическом жанре играло мастерство стиха. Антологические стихотворения писались классическими размерами, имевшими длительные и твердые поэтические традиции: александрийским стихом, гекзаметром, элегическим дистихом. Подбор звуков, соотношение ритма и фразы, замедления и ускорения в до-цезурной и в зацезурной части стиха в результате распределения ударений, в соответствии с движением эмоции — все эти «гармонии стиха божественные тайны» (Майков) требовали тонкого вкуса, большого стихового мастерства. Быть может, более всего мастерство стиха было причиной преимущественного успеха антологических стихотворений Фета в 40-е — 50-е годы. Стихотворения этого типа, вошедшие в раздел «Антологические стихотворения», частью в «Элегии» и «Вечера и ночи», единогласно признавались лучшими в сборнике 1850 года всеми его рецензентами. Ни одно стихотворение Фета на всем протяжении его творчества не вызывало таких восторгов, как антологическая «Диана» с ее пластическою выразительностью, с ее выверенными, точными эпитетами и математически строгими интонациями александрийского стиха:

Я ждал, — она пойдет с колчаном и стрелами,

Молочной белизной мелькая меж древами,

Взирать на сонный Рим, .на вечный славы град,

На желтоводный Тибр, на группы колоннад,

На стогны длинные... Но мрамор недвижимый

Белел передо мной красой непостижимой.

Некрасов, Тургенев, Достоевский, Дружинин, Боткин не находили слов для прославления этого стихотворения, уверяли, что оно «сделало бы честь перу самого Гете», что русская поэзия «ничего не знает более сильного» и т. п.

По темам, по образам, по принципам словосочетания антоло-

[31]

гические и близкие к ним стихотворения Фета 40-х годов достаточно традиционны, как, впрочем, весь этот жанр. Они восходят, в основном, к двум источникам: написанные александрийским стихом — к элелиям Шенье, написанные элегическим дистихом — к «Римским элегиям» Гете.

«Антологические» описания статуй и картин на античные сюжеты продолжаются у Фета и в 50-е годы (стихотворения «Диана, Эндимион и сатир», «Венера Милосокая», «Аполлон Бельведерский», «Нимфа и молодой сатир» и другие), вызывая одобрение критиков. Но критики уже не могут не понимать, что творческое своеобразие Фета — не в этих произведениях. В критике, начиная с первых отзывов, постоянно подчеркивается резкое расхождение двух линий поэзии Фета. Первый «пестун» творчества Фета Аполлон Григорьев писал в обзорной статье «Русская изящная литература в 1852 году»: «Дарование Фета совершенно самобытное, особенное, до того особенное, что особенность переходит у него в причудливость, подчас в самую странную неясность или в такого рода утонченность, которая кажется изысканностью... В таланте Фета явным образом различаются две стороны: как поэт антологический, он не страждет указанными нами недостатками; а антологических его стихотворениях вы видите и яркость, и ясность выражения ...Но Фет, кроме того, — поэт субъективный, поэт одной из самых болезненных сторон сердца современного человека». 1 Следует многостраничный анализ поэзии Гейне как главного, по мнению Григорьева, представителя «болезненной», субъективной поэзии. «Манера болезненной поэзии, — пишет далее Григорьев, — отличается отсутствием типичности и преобладанием особности и случайности в выражении, особности и случайности, доходящих как у немецких стихотворцев, так и у наших до неясности и причудливого уродства ...Представителем, и притом единственным оригинальным представителем этого рода поэзии в нашей литературе, назвали мы Фета... Из болезненной поэзии Фет развил собственно одну ее сторону, сторону неопределенных, недосказанных, смутных чувств, того, что называют французы le vague... Чувство в некоторых его стихотворениях как будто не созревает до совершенной полноты и ясности — и явно поэт сам не хотел довести его до такого определенного, общедоступного состояния, что он предпочитает услаждаться, так сказать, грезою чувства... И оттого никому не удается подмечать так хорошо за-

____

1. А. Григорьев. Собрание сочинений, вып. 9. М., 1916, стр. 96—97.

[32]

датки зарождающихся чувств, тревоги получувств и, наконец, подымающиеся подчас в душе человека отпрыски прошедших чувств и старых впечатлений, былых стремлений, которые «далеки, как выстрел вечерний», памяти былого, которая

Крадется в сердце тревожно». 1

Сближение Фета с Гейне по линии «болезненной» субъективности может возбудить недоумение. Надо отметить, что все статьи о сборнике 1850 года — в «Отечественных записках», «Москвитянине», «Библиотеке для чтения», «Современнике» — настойчиво подчеркивают связь Фета с Гейне. Да и через десять лет о Фете писали, что он «гораздо более принадлежит к немецкой школе поэтов — последователей Гейне, чем даже немецкие Гартманы, Гейбели и Мейснеры». 2 Характеризуя Фета в рецензии на его сборник 1863 года, Салтыков-Щедрин также называет его «подражателем и последователем» Гейне, разъясняя,- однако, что Фету совершенно чужды наиболее сильные стороны таланта Гейне, «его исполненное горечи отрицание, его желчный юмор и то холодное полуотчаяние, полупрезрение, выражающееся в постоянном и очень оригинальном раздвоении мыслей»; Фет связан с Гейне лишь как с поэтом «неопределенных мечтаний и неясных ощущений». 3

В 40-е годы в России был известен по переводам лишь узкий круг стихотворений Гейне — и Гейне воспринимался как романтический лирик.

Понимание Гейне как поэта «неопределенных мечтаний и неясных ощущений» было в эту пору настолько общим, что в романе Писемского «Богатый жених» (1851) пошлый фразер Шамилов говорит о Гейне (разумеется, с чужих слов), «что поэт этот постиг тайну производить то же впечатление словом, какое производит музыка, и что в его поэзии чувства подмечаются в первый момент их зарождения и потому не высказываются ясно и определенно, и что в этом-то состоит главная прелесть его стихотворений». 4 Это — то самое, что критика писала о Фете,

Описание природы, как бы откликающейся на настроение лирического героя, выбор отдельных впечатляющих деталей вместо

______

1. А. Григорьев. Собрание сочинений, вып. 9. М., 1916, стр. 108, 109, 111.

2. «Русское слово», 1860, № 8, стр. 42.

3. М. Е. Салтыков-Щедрин. Полное собрание сочинений, т. 5. М., 1937, стр. 330.

4. А. Ф. Писемский. Полное собрание сочинений, т, 1. СПб., 1910, стр. 124.

[33]

связного описания, иногда некоторая неопределенность фабулы при тонкой рисовке настроения — вот чему учатся у Гейне поэты 40-х годов, прежде всего Фет.

В своих воспоминаниях Фет сам говорит о сильнейшем своем увлечении Гейне в молодые годы: «К упоению Байроном и Лермонтовым присоединилось страшное увлечение стихами Гейне». 1 «Никто... не овладевал мною так сильно, как Гейне своею манерой говорить не о влиянии одного предмета на другой, а только об этих предметах, вынуждая читателя самого чувствовать эти соотношения в общей картине, например, плачущей дочери покойного лесничего и свернувшейся у ног ее собаки».  2

Присмотримся к ранним стихотворениям Фета, которые современникам казались «гейневскими». Вот стихотворение, каждая из трех строф которого начинается словами: «Я жду...» Лирический герой ждет, конечно, свою любимую, но прямо это не сказано. В конце второй строфы усиливается напряженность ожидания:

Я слышу биение сердца

И трепет в руках и в ногах.

У любого поэта той эпохи напряжение разрешилось бы приходом или неприходом любимой; у Фета конец иной:

Звезда покатилась на запад...

Прости, золотая, прости!

(«Я жду... Соловьиное эхо…»)

Создавалось резкое впечатление фрагментарности, нарочитой оборванности.

Лирическому герою снится безответно любимая им девушка. Это более чем обычная тема для лирического стихотворения. Но как развивает ее Фет?

Ах, дитя, к тебе привязан

Я любовью безвозмездной!

Нынче ты, моя малютка,

Снилась мне в короне звездной.

____

1. Ранние годы моей жизни, стр. 193.

2. Там же, стр. 209. Фет имеет в виду стихотворение Гейне «Die N?cht 1st feucht und sturmisch...» («Сырая ночь и буря...») из раздела «Die Heimkehr» («Опять на родине»).

[34]

Что за искры эти звезды!

Что за кроткое сиянье!

Ты сама, моя малютка,

Что за светлое созданье!

Образ царицы звезд вытеснил тему «безвозмездной» любви и оборвал стихотворение «по-гейневски».

Вот стихотворение «Кот поет, глаза прищуря...» Средняя его строфа занята чьим-то (матери? няни?) обращением к задремавшему мальчику; ему велят идти спать. А в двух обрамляющих строфах повторяются два мотива: кот поет и «ветер свищет на дворе». Связь трех мотивов могла не улавливаться, стихи могли казаться бессвязными.

«Гейне писал стихи точно так, как г. Фет, — издевался барон Брамбеус (О. И. Сенковский) над стихотворением «На двойном стекле узоры...» — На стекле мороз чертит узоры, а девушка умна, и г. Фет любит созерцать утомления». «Я не понимаю связи между любовью и снегом». 1

Вот еще стихотворение, приводившееся критикой в пример типично «гейневского»: «Шумела полночная вьюга...» Поэт хочет выразить настроение и без психологического анализа его, и без прояснения сюжетной ситуации, с которой оно связано. Что произошло и происходит между героями стихотворения — читатель не узнаёт; «Мы сели с ней друг подле друга» — вот, в сущности, единственная фраза, в которой дано какое-то «действие». Между тем читатель должен ощутить что-то напряженное, тревожное и грустное в эмоциональной атмосфере, которую поэт стремится передать деталями обстановки. При скрытости сюжета эти детали выступают на первый план и, окрашиваясь неясной мрачностью ситуации, становятся эмоционально выразительными: шум полночной вьюги в лесной глуши, скрип деревьев за стеной, свист горящих дров и треск смолы, красный от огня пол в темной комнате заменяют описание эмоции. Она, правда, отчасти выражена в стихах:

А в сердце ни искры отрады,

И нечем прогнать эту мглу!

Но характерно, что это — метафора, перевод в сферу душевной жизни предыдущего описания темноты, еле разгоняемой огнем печи.

_____

1. Рецензия на «Стихотворения» Фета. — «Библиотека для чтения», 1850, № 5, стр. 9, 10.

[35]

Стихотворение завершается словами:

О друг мой, скажи, что с тобою?

Я знаю давно, что со мной!

Эти слова не только не проясняют ситуацию, но даже неясно, чьи они: то ли это диалог, то ли целиком слова лирического героя, обращенные к его спутнице, то ли это вовсе не произносимые в данной ситуации слова, а лирическое восклицание, эмоционально завершающее стихотворение.

Таким образом, выражение «неясного» переживания, не определенного сюжетно и не анализированного психологически, реализуется в символических деталях внешнего мира, подобранных по их эмоциональной выразительности, вводящих в атмосферу нераскрытых отношений.

Внешний мир как бы окрашивается настроениями лирического героя, оживляется, одушевляется ими. С этим связан антропоморфизм, характерное очеловечение природы в поэзии Фета. Это не тот антропоморфизм, который всегда присущ поэзии как способ метафорической изобразительности. Когда Пушкин говорит о реке «И лижет утесы голодной волной» — это метафорическое изображение бурной реки в скалистых берегах. Когда Лермонтов говорит о пальмах:

Одежду их сорвали малые дети,

Изрублены были тела их потом —

одежда должна быть понята как листва, а тела как стволы. Но когда у Тютчева деревья бредят и поют, тень хмурится, лазурь смеется, свод небесный вяло глядит, а гвоздики лукаво глядят, — эти предикаты уже не могут быть поняты как метафоры.

Фет идет в этом дальше Тютчева. У него «цветы глядят с тоской влюбленной», роза «странно улыбнулась», ива «дружна с мучительными снами», звезды молятся, «и грезит пруд, и дремлет тополь сонный», а в другом стихотворении тополь «не проронит ни вздоха, ни трели». Человеческие чувства приписываются явлениям природы без прямой связи с их свойствами. Лирическая эмоция как бы разливается в природе, заражая ее чувствами лирического «я», объединяя мир настроением поэта.

Этому Фет, действительно, мог учиться у Гейне. Первой журнальной публикацией Фета были три перевода из Гейне, напечатанные в «Москвитянине» в 1841 году; среди них стихотворение, в ко-

[36]

тором особенно сказалась эта манера одушевлять всю природу чувствами лирического героя:

Из слез моих много родится

Роскошных и пестрых цветов,

И вздохи мои обратятся

В полуночный хор соловьев.

Дитя, если ты меня любишь,

Цветы все тебе подарю,

И песнь соловьиная встретит

Под милым окошком зарю.

Человеческие свойства в поэзии Фета могут быть приданы i таким явлениям, как воздух, мрак, цвет («устал и цвет небес») а с другой стороны, в тех же целях выражения лирической эмоций, живое существо может быть превращено в часть, в орган очеловеченного поэтом единства:

Рассказать, что лес проснулся,

Весь проснулся, веткой каждой,

Каждой птицей встрепенулся...

(«Я пришел к тебе с приветом...»)

В стихотворении «Люди спят; мой друг, пойдем в тенистый сад...» выступают как бы на равных правах люди, звезды, соловей, сердце и рука самого лирического героя:

Люди спят; мой друг, пойдем в тенистый сад.

Люди спят; одни лишь звезды к нам глядят.

Да и те не видят нас среди ветвей

И не слышат — слышит только соловей...

Да и тот не слышит, — песнь его громка;

Разве слышат только сердце да рука...

Чувство поэта находит отклик во всей природе, оно одушевляет этот мир, «где воздух, свет и думы заодно», где

.. .в воздухе за песнью соловьиной

Разносится тревога и любовь.

(«Еще майская ночь»)

[37]

О последнем двустишии Лев Толстой писал В. П. Боткину: «И откуда у этого добродушного толстого офицера берется такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов?» 1

Объединяя и оживляя лирической эмоцией и предметы, и понятия, Фет пишет:

Зачем же за тающей скрипкой

Так сердце в груди встрепенулось,

Как будто знакомой улыбкой

Минувшее вдруг улыбнулось?

(«Улыбка томительной скуки...»)

Скрипке придан эпитет, выражающий впечатление от ее звуков. 2 Характерные эпитеты Фета — такие, как «мертвые грезы», «серебряные сны», «благовонные речи» и т. п., — не могут быть поняты в прямом смысле: они теряют свое основное значение и приобретают широкое и зыбкое переносное значение, связанное с основным по эмоциональной ассоциации.

Такие эпитеты постоянно вызывали у современников Фета удивление и насмешки. В наши дни, после всего пути, пройденного русской поэзией со времени Фета, его словосочетания уже не кажутся «дерзкими», но еще в конце прошлого века литератор Ф. Ф. Фидлер, любитель и знаток -русской поэзии, с удивлением отмечает на подаренном ему Фетом экземпляре «Вечерних огней» такие выражения, как «овдовевшая лазурь», «травы в рыдании», «румяное сердце» (розы) — и на полях пишет: «Не понимаю». 3 Это же «не понимаю» преследовало Фета со страниц журналов от начала до конца его литературной деятельности.

Вначале, как сказано, при этом поминали Гейне, потом аналогии с Гейне отпали. Надо сказать, что близость поэзии Фета к гейневской, даже в тот период, когда Фет так увлекался ею, была относительной. Не говоря уже о круге тем, о направленности идей, — не схож и стиль. Если Гейне свойственны иногда недосказанность,

_____

1. Письмо от 9 июля 1857 г. — Л. Н. Толстой. Полное собрание сочинений, т. 60. М., 1949, стр. 207.

2. Ср. в другом стихотворении:

Исполнена тайны жестокой
Душа замирающих скрипок.

(«Весеннее небо глядится...»)

3. В. М. Саянов. Фет, Бунин, Фидлер (К вопросу о новаторстве).— В кн.: В. Саянов. Статьи и воспоминания. Л., 1958, стр. 13—21.

[38]

лирическая фрагментарность, описание природы, как бы откликающейся на настроения лирического героя, то способы словоупотребления и словосочетания Фета, придание словам смутного, ассоциативного значения, в котором на первый план выступают эмоциональные ореолы слова, — все это совсем не близко Гейне с его ясным словоупотреблением. Здесь Фет идет за Жуковским, за Тютчевым (в его «мелодической» линии), смело развивая принципы их поэтической семантики.

Ассоциации по эмоциональной близости играют большую роль не только в словоупотреблении Фета, но и в развитии темы, в композиции стихотворений, особенно поздних. Иногда, не учтя ассоциаций, нельзя понять смысла стихотворения, даже если эти ассоциации не субъективны, а только не прояснены. Есть случаи, когда они настолько не прояснены, что стихотворение приходится разгадывать как ребус. Так, стихотворение «Хоть нельзя говорить, хоть и взор мой поник...» (1887) приходится «разгадывать» с конца, с последнего стиха:

С благовоньем войду апельсинных цветов.

Цветы апельсинного дерева (fleurs d'orange) — традиционная деталь подвенечного наряда невесты. 1 Значит, лирическое «я» стихотворения — девушка. Значит, предпоследний стих

Если ж скажет отец: «не грусти, — я готов», —

обозначает согласие ее отца на брак. Значит, «слезы» и «грозы» предыдущих стихов говорят о борьбе с отцом за это согласие. А все стихотворение — это условный код, который девушка передает своему возлюбленному, чтобы потом сообщать ему о ходе своей борьбы. Причем этот код — не любимый Фетом «язык цветов», как может показаться при беглом чтении, а язык их запахов («дыханья цветов»), то есть духов, которыми будет благоухать героиня.

Встречаются (немногие, правда) стихотворения, где развитие темы целиком определено субъективными ассоциациями лирика, как бы пассивно воспроизводящего движение образов, смежившихся в его сознании. Характерный пример — стихотворение «На кресле отвалясь, гляжу на потолок...» (1890). На освещенном пололке вертится тень от жестяного кружка, подвешенного над висячей керосиновой лампой (чтобы не коптился потолок) и слегка вращающегося от притока воздуха. Глядя на эту вертящуюся круглую

____

1. Вспомним у Блока: «И лишь венчаться не согласна Без флер д'оранжа и фаты» («Возмездие», гл. 1).

[39]

тень, поэт вспоминает, как когда-то на осенней заре кружилась над садом темная стая грачей. А этот образ окрашен в его воспоминании горечью разлуки с любимой, которая уезжала в то время, как над садом кружились грачи. Цепью этих ассоциаций определяется движение стихотворной темы.

Уже первым критикам Фета было ясно, что особенности его художественной манеры связаны со стремлением передавать не те чувства и ощущения, которые легко определить точными словами, а неявные, смутные душевные движения, которые невозможно точно назвать, а можно только «навеять на душу» читателя. Слова Аполлона Григорьева об этом мы уже привели. Дружинин определяет основное свойство таланта Фета как «уменье ловить неуловимое, давать образ и названье тому, что до него было не чем иным, как смутным, мимолетным ощущением души человеческой, ощущением без образа и названия». 1 «Мотивы г. Фета, — пишет Боткин, — заключают в себе иногда такие тонкие, такие, можно сказать, эфирные оттенки чувства, что нет возможности уловить их в определенных отчетливых чертах и их только чувствуешь в той внутренней музыкальной перспективе, которую стихотворение оставляет в душе читателя». 2

Замечательную (хотя и резко полемическую) характеристику поэтического мира Фета дал Салтыков-Щедрин: «Это мир неопределенных мечтаний и неясных ощущений, мир, в котором нет прямого и страстного чувства, а есть только первые, несколько стыдливые зачатки его, нет ясной и положительно сформулированной мысли, а есть робкий, довольно темный намек на нее, нет живых и вполне определенных образов, а есть порою привлекательные, но почти всегда бледноватые очертания их. Мысль и чувство являются мгновенной) вспышкою, каким-то своенравным капризом, точно так же быстро улегающимся, как и скоро вспыхивающим; желания не имеют определенной цели, да и не желания это совсем, а какие-то тревоги желания. Слабое присутствие сознания составляет отличительный признак этого полудетского миросозерцания». 3

«Слабое присутствие сознания» в поэзии — не простой результат слабого интеллектуального развития автора, как можно понять Щедрина. Это своего рода эстетический догмат. По романтической эстетике Фета именно те душевные состояния наиболее близки

_____

1. А. В. Дружинин. Собрание сочинений, т. 7. СПб., 1865, стр. 119—120.

2. В. П. Боткин. Сочинения, т. 2. СПб., 1891, стр. 375.

3. М. Е. Салтыков-Щедрин. Полное собрание сочинений, т. 1. М., 1937, стр, 330.

[40]

поэзии, которые наиболее далеки от рассудочной стороны человеческой души. «Грезы», «сны», «бред», «мечты» — постоянные, любимые темы Фета. Уже в 40-е годы Фет писал такие стихотворения, как «Фантазия», где мгновенное настроение создает фантастическую феерию из обычной лунной майской ночи. Впоследствии он фантазировал еще смелее.

Фет часто подчеркивал бессознательность описываемых состояний: «Думы ли реют тревожно-несвязные», «И в темноте тревожного сознанья», «Тканью непроглядною тянутся мечты». Бессознательностью характеризуются состояния экстатические, совпадающие с апогеем стихотворения:

Уж начали звезды мелькать в небесах...

Не помню, как бросил весло,

Не помню, что пестрый нашептывал флаг,

Куда нас потоком несло!

(«Над озером лебедь в тростник протянул...»)

Эти «не помню», «не знаю», «не пойму» постоянны в вершине лирического движения, на которой обычно заканчивается стихотворение. Характерны, как и для Жуковского, и постоянные «что-то», «как-то», «какое-то»... «Где-то что-то веет, млеет», — пародировал Фета Тургенев. 1

Недоступность чувства сознанию и невыразимость его словом постоянно декларируется («Искал блаженств, которым нет названья», «Неизреченные глаголы», «Невыразимое ничем», «Но что горит в груди моей — Тебе сказать я не умею», «О, если б без слова Сказаться душой было можно», «Не нами Бессилье изведано слов к выраженью желаний» и т. п.).

Душевное состояние, не выразимое точными словами, может, по Фету, быть лишь «навеяно на душу». Постоянна у Фета тема «немой речи», раскрытия чувства вне слов: во взгляде, в движенья, на языке «любви, цветов, ночных лучей».

К этой «немой речи», раскрывающей душевные состояния, которые обычное, прозаическое слово выразить не в силах, приближается речь поэта. Поэзия в понимании Фета непреднамеренна («Не знаю сам, что буду Петь, — но только песня зреет»), бездумна, связана со «снами», «неясным бредом» и, как музыка, навевает настроение звуком.

_____

1. «Русское обозрение», 1901, № 1, стр. 255.

[41]

Очень полно выразил Фет это понимание поэзии в стихотворении «Нет, не жди ты песни страстной...» Это стихотворение 50-х годов; но еще в 40-х Фет более кратко и декларативно сказал о том же в четверостишии:

Поделись живыми снами, Говори душе моей; Что не выскажешь словами — Звуком на душу навей.

[42]

Цитируется по изд.: Фет А.А. Полное собрание стихотворений. Л., 1959, с. 29-42.

К оглавлению статьи Бухштаба про Фета

Вернуться на главную страницу Фета

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС