Франк Леонхард

1882-1961

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Леонхард Франк

Франк Леонхард (1882-1961) — немецкий писатель, эмигрант, опиравшийся на принципы реализма, которые нередко сочетались и с другими литературными приемами, характерными для различных художественных направлений (в частности, экспрессионизма и др.). Франк написал несколько романов («Шайка разбойников», «Оксенфуртский мужской квартет», «Слева, где сердце» и др.), новеллы, рассказы.

Гурьева Т.Н. Новый литературный словарь / Т.Н. Гурьева. – Ростов н/Д, Феникс, 2009, с. 321-322.

Копелев Л.З.

Слева, где сердце (Леонгард Франк)

1. ИСПОВЕДЬ ПИСАТЕЛЯ

«Слева, где сердце» («Links, wo das Herz ist») —  та« озаглавлена вышедшая в 1955 году книга Леонгарда Франка, выдающегося немецкого писателя старшего поколения. Автор назвал эту книгу романом. Не менее справедливо было бы назвать ее поэмой в прозе или, пожалуй, всего точнее поэтической исповедью.

Все жизнеописание лирического героя, образы женщин, которых он любил, его друзей, знакомых и случайных встречных, зарисовки местностей, городов, мюнхенских и берлинских, нью-йоркских и голливудских улиц — в общем, все повествование от начала до конца лирически напряжено и приподнято, сверкает и переливается поэтически яркими красками словесной живописи. И сами слова — это характерно франконская музыкальная проза, где в каждой строке ощутимы ритмический лад и напевность. Такими средствами создана исповедь писателя, в которой он подводит итог большой творческой жизни.

Но это исповедь не только писателя — мастера художественного слова. Это вместе с тем и книга о сыне своего века — неуемном искателе человечности и правды, непримиримом обличителе всего, что враждебно людям.

Рассказывая о своей жизни, о своих мыслях и страданиях, о радостях и бедах, ошибках и успехах,

[280]

автор говорит о себе в третьем лице. При этом он ни на одно мгновение и не пытается скрывать, что герой романа Михаэль Фиркант — это и есть сам Леонгард Франк. Это он некогда был маленьким школьником, которого садист учитель запугал до заикания, до полуосознанного стремления к самоубийству, потом был слесарем, санитаром, маляром, полуголодным странствующим рабочим или голодным безработным, неудачливым художником, растерянно мечущимся в мутном омуте мюнхенской богемы, жестоко обманутым в своей первой любви; это он был тем бездомным скитальцем в каменных джунглях Берлина, который «за 8 лет обедал в среднем 5 раз в год»... И это он, уже тридцатилетним, написал первую книгу — книгу о своем детстве и юности, о своих друзьях и знакомых, — и сразу же стал известным писателем. Подробно рассказано о многих книгах, написанных Фиркантом—Франком, о том, как возникали замыслы, какие именно впечатления побуждали писателя к творчеству. Просто, правдиво и поэтично изложена история всей жизни. В ней чудесная лирическая повесть о первой жене — друге и товарище, о трагическом потрясении, вызванном ее смертью, взволнованный рассказ о борьбе писателя против милитаризма в годы первой мировой войны, о неудачном втором браке, об эмиграции после гитлеровского переворота в «чумном 1933 году», о жизни во Франции, интернировании, смелом побеге из лагеря через всю страну, оккупированную немцами, о переезде в США, об унизительном пребывании «из милости» в Голливуде, о новой любви и новом браке, о возвращении на родину, встречах с друзьями детства, героями первых книг, о тревожных мыслях, вызываемых судьбами послевоенной Германии... И, наконец, на последних страницах отмечено, что Михаэль Фиркант написал новую книгу... «Слева, где сердце».

Такое повествование в третьем лице позволяет автору, который прежде всего является художником, неукоснительно требовательным к себе мастером лаконичного и выразительного слова, избегать неустра-

[281]

нимых в обычной автобиографии мотивировок, «пояснений, оговорок, ведущих к «риторическим излишествам, и не «стесняться в описании самых интимных и сокровенных мыслей, ощущений, событий. То, что, будучи написано от первого лица, могло бы показаться нескромным, претенциозным или, напротив, Ложно стыдливым, нарочитым, в третьем лице у героя, рассматриваемого со стороны, раскрывается как простая и проникновенная правда человеческой жизни, творческих мук и любви, сомнений и самопреодолений.

Иные cypoiBo целомудренные критики, вероятно, могут быть шокированы почти безграничной откровенностью писателя, тем, как непринужденно рассказывает он о сугубо личном, о возникновении любви, о ее больших и малых событиях, об отношениях внутри семьи и т. п. В некоторых случаях щедрость художника и нам кажется избыточной, приближающейся к натурализму, слишком пряно сдобренной непреодоленными влияниями шиллеровоких рефлексий, беспощадной совестливости Достоевского и фрейдистского психоанализа.

Но все это лишь частности. Главное в книге — живая правда, рассказанная взволнованно и вдохновенно. Франк описывает свою жизнь, действительные факты и события. Но выключение писательского «я» именно этой своей нарочитостью предоставляет известный простор фантазии художника, позволяет смелее обобщать отдельные эпизоды и явления, индивидуальное изображать как типическое. К тому же автор пытается в одной книге решить двойную и даже тройную задачу. Он рассказывает «о времени и о себе» подобно тому, как некогда Гёте и Герцен, в то же время раскрывает «тайны» своей творческой лаборатории так, как до него никто еще не делал, — во всяком случае такими средствами, — и, наконец, пытается проанализировать, осмыслить и подытожить развитие своего мировоззрения и мироощущения подобно тому, как и все без исключения авторы литературных автобиографий. Однако у Франка своеобразна не только сложность такой тройной задачи, но

[282]

и средства ее решения. Маяковский любил приводить шутливую песенку «Отойду да погляжу, хорошо ли я сижу». Как раз это и старается сделать Франк в книге «Слева, где сердце». Но при этом он остается верен своему призванию: он «оглядывает себя» не как историк-мемуарист, а как художник и поэт. Для него ето творческая жизнь неотделима от интимно-личной и от общественной, от жизни народа. Поэтому и свою поэтическую исповедь он написал как роман, героем которого является писатель.

И основной, ведущий смысл этого поэтического романа, так же как и значительной части всего творчества Леонгарда Франка, заключается в страстном, неутомимом стремлении художника-гуманиста к единству творчества и жизни, к слиянию литературной и общественной деятельности.

К числу самых ярких и вдохновенных страниц в «Слева, где сердце» принадлежат те, которые посвящены истории создания и распространения антивоенной книги «Человек добр». Этот сборник лирических новелл, вернее, коротких трагических поэм в прозе, пронизанных страстной ненавистью к войне и призывом к миру и братству народов, был создан Франком в 1915—1916 годы в Швейцарии. И вот более чем 30 лет спустя писатель с неподдельной гордостью вспоминает о том, как его первая антивоенная повесть «Отец», когда ее с эстрады прочитала берлинская артистка в 1917 году, нашла немедленный и действенный отклик.

«Михаэль узнал, что пятьсот слушателей претворили ,в действительность концовку повести — революционную демонстрацию за мир—прямо из зала вышли на улицу.

Это было радостным известием для Михаэля, книга которого должна была быть не обычным прозаическим произведением, а призывным, непосредственно воздействующим манифестом против военного духа. Это событие сделало его счастливым, и он погрузился в работу...

«Человек добр» вышел в свет. Эта книга привлекла внимание в Швейцарии, и вскоре появилась

[283]

дюжина переводов. Но ввоз ее в Германию был немедленно запрещен.

...После долгих поисков Михаэль нашел в старом (городе переплетчика, у которого были большие пачки лишних обложек швейцарского уголовного кодекса и какой-то книги «Верхом через пустыню» с изображением верблюда и бедуина в белом бурнусе. .. Михаэль 'купил за счет гонорара тысячу экземпляров своей книги, дал их переплести в эти невинно выглядевшие обложки и отправил три огромных ящика в Берлин профессору X. в Министерство иностранных дел... Когда получилось письмо, в котором профессор сообщал, что он получил ящики и разослал тем лицам, имена которых были обозначены в приложенном описке, Михаэль был потрясен, как каждый, кто благодаря неожиданному счастливому случаю достигает своей цели вопреки всему...»

Когда летом 1955 года Леонгард Франк гостил в Москве, он сказал в одной личной беседе: «Я пишу потому, что не могу не писать. Я должен писать так же, как должен есть, пить, дышать... Но в каждой своей книге я ставил себе и некую вполне определенную цель... вернее, такая цель каждый раз сама возникала передо мной, когда я садился писать. Так, когда я писал «Разбойников», я хотел добиться отмены телесных наказаний в школе, добиться лучших условий обучения для детей трудящихся, бедняков... Когда я писал «Причину», хотел добиться отмены смертной казни... Когда писал «Человек добр», стремился сделать что-то, чтобы помочь прекратить войну, ускорить наступление мира, чтобы люди вообще отказались от войны, этой кровавой, грязной нелепости».

Той же мыслью пропитана вся книга «Слева, где сердце» — эта первая попытка художника-гуманиста осмыслить свое собственное творчество, свое существование…

Если сравнить «Слева, где сердце» с прежними романами и новеллами Франка, то необходимо прежде всего отметить значительно возросшую ясность, отчетливость общественно-политического (мышления  писателя.

[284]

В заключительных страницах этой книги Л. Франк вновь, как в пору создания вдохновенного манифеста «Человек добр», отступает от своего собственного правила ничего не декларировать, «не высказывать никаких суждений... стоять позади своею произведения» и, подводя итог полувекового развития своего мировоззрения, заявляет просто и строго:

«Он верит, что ход истории на ее основном пути необходимо ведет к социалистическому устройству экономики, что угнетенные и стремящиеся вперед люди и народы являются только исполнительными органами истории, только песчинками, скрежещущими в механизме существующего порядка. И он говорит всем, кто хочет и кто не хочет слушать, что победят именно эти песчинки, потому что движение истории на ее основном пути к социалистическому хозяйственному строю не может быть ничем остановлено...

Он верит, что экономический строй стяжательства и чистогана, — и без атомной войны, — в 2000-м году будет заменен социалистическим экономическим строем. Он верит, что внуки наших детей смогут быть более счастливыми, чем довелось нам».

«Слева, где сердце» — уже само название книги декларативно и вместе с тем поэтично. В нем подлинно по-франковски, то есть в предельно лаконичном, образном, музыкальном и лирически выразительном словосочетании, высказана ясная мысль: место писателя там же, где его сердце, — слева, то есть с рабочим классом, с борцами за счастье человечества, за социализм.

Но Франк не ограничивается декларациями. Новое качество его мировоззрения — ясное сознание исторической перспективы — ощутимо сказывается и в новых качествах его художественного творчества, в проясненности сюжетного развития, в большей внятности жизнеутверждающих мотивов, в большей четкости и реалистичности психологических характеристик.

Мы подчеркиваем эту новизну книги «Слева, где сердце», потому что на многих предыдущих этапах

[285]

творческого развития Франка в его романах, новеллах, пьесах и сценариях сложные внутренние противоречия мировоззрения определяли и эстетически противоречивые особенности его творчества.

2. ДОН-КИХОТ ГУМАНИЗМА

При всей острой злободневности произведений Франка, насыщенных проблемами, мыслями и страстями современности, они иногда невольно заставляют вспомнить чудесный образ, возникший более трех веков тому назад.

На рубеже двух исторических эпох — феодализма и капитализма — появился он, рыцарь печального образа, добрый, отважный и беспомощный мечтатель, пытавшийся в одиночку сражаться против жестокой и подлой действительности. Его вдохновляли высокие идеалы рыцарского служения добру и прекрасной даме, мечты о подвигах в защиту слабых и угнетенных. Отвергая низменную, грязную правду своего нестрого, буйного и безжалостного к людям века, он то бросался с ржавым копьем на ветряные мельницы и стада баранов, то фантастически преображал серую повседневность в праздничную сказку, в неказистой девке видел прекрасную Дульцинею, в тощей кляче — боевого коня Россинанта. Одинокий воин, идущий в поход за неосуществимые идеалы, он должен был быть фантазером. Ему нужно было нечто необычайное — пусть страшное, пусть привлекательное, но обязательно необычайное, для того чтобы сразиться с ним или преклонить пред ним колено... И вот уже больше трех веков скачет славный мечтательный рыцарь и рядом с ним трясется на осле его верный оруженосец Санчо — воплощение насмешливого здравого смысла, бесхитростный, грубоватый и проницательный.

Эти бессмертные воители стародавнего гуманизма могли бы послужить символическим гербом для многих книг современного одинокого рыцаря гуманизма, каким долгое время оставался Леонгард Франк.

Он тоже добрый и отважный мечтатель, который

[286]

в течение четырех десятилетий пытался в одиночку сражаться за человеческое достоинство и человеческое счастье, за неосуществимые в его мире идеалы человечности. То и дело бросался он в схватку, чтобы обличить, поразить своим рыцарским писательским оружием торжествующее зло, тупую жестокость вершителей буржуазного государства, его судей, чиновников, учителей, кровавое чудовище милитаризма, лицемерие буржуазной морали, бездушие буржуазного искусства.

И при этом он очень часто облекал и своих врагов и своих подзащитных в фантастические убранства, созданные его воображением. То и дело он вырывался за пределы реальной действительности, и тогда одинокий рыцарь гуманизма выступал вооруженным только своей фантазией. Он мчался прочь от унылой повседневности, противопоставляя ей необычайные события, фантастические сцепления случайностей, болезненные отклонения человеческого сознания и эмоций либо неожиданно преувеличенные, обостренные восприятия простейших будничных явлений и вещей.

В его первой книге «Разбойники» ребяческая тоска по разбойничьей индейской свободе была еще только по-шиллеровски преувеличена. Одиночные примеры патологических явлений и экспрессионистского гротеска лишь усиливали, подчеркивали общую картину, по сути, глубоко реалистического повествования. Но уже в следующей, второй его книге — «Причина» — основой сюжета становится маниакальная одержимость впечатлительного человека, которого обида, испытанная в детстве, болезненно мучит в зрелом возрасте. И он, взрослый писатель, убивает своего бывшего школьного учителя, мстя за поруганное детство свое и десятков других детей, мстя за их искалеченные души. Сюжет первой новеллы из книги «Человек добр» — «Отец» — также совершенно необычен: простые слова правды неожиданно возбуждают массовый экстаз.

В других его произведениях сюжетными основами служат еще более необычайные, даже сверхъестественно фантастические случайности. Одновременное

[287]

пробуждение в морге двух «не совсем умерших» самоубийц — мужчины и женщины — возбуждает их внезапно возникшую любовь друг к другу («Чета»).

Скучающий лорд дарит 100 фунтов нищему безработному («Трое из трех миллионов»). Необычайным, сказочным превращением мечты в действительность становится любовь солдата Карла к жене его товарища по лагерю военнопленных, которую он знает только по рассказам («Карл и Анна»). Но Карл слышал их так часто и так твердо запомнил во всех подробностях, что, придя к Анне, выдает себя за ее мужа,—сперва безуспешно, так как ни в чем не похож на него, — а затем и впрямь становится ее мужем, и не только принимает его имя, но и словно продолжает его прошлое, заученное наизусть и усвоенное мечтою, которая сливается с реальностью. И женщина, прежде страстно любившая мужа, так полюбила его диковинного «двойника», что осталась с ним и тогда, когда вернулся настоящий муж.

Угроза гибели — оторвавшийся вагон горного поезда мчится вниз по крутому склону, к неминуемой и лишь в последнее мгновение предотвращенной катастрофе, — вызывает панический взрыв потаенных мыслей и ощущений, выворачивает наизнанку человеческие души («В последнем вагоне»); роковая непреодолимая любовь ведет к кровосмешению («Брат и сестра»); трагическая связь старой девы аристократки с циничным лакеем обрекает ее на гибель («Немецкая новелла») и т. д. и т. п.

Необычайное как оружие, необычайное как средство вторжения в действительность, обличения ее пороков — в этом Леонгард Франк, одинокий воин гуманизма, следует традициям славного рыцаря из Ламанчи. Но если бы он ограничивался только поисками и воплощениями необычайного, он и сам, вероятно, остался бы в литературе только неудачливым «рыцарем печального образа». Но у Франка, как и у его знаменитого земляка Фауста, «две души живут в груди», он совместил в себе вдохновенную мечтательность искателя чудес, наивного идеалиста-

[288]

рыцаря и беспощадный реализм насмешливого, зоркого, лишенного иллюзий материалиста-оруженосца.

Поэтому в его произведениях фантастика самодовлеющих случайностей, нарочито внезапные фабульные повороты, а в иных случаях даже мистика причудливо сочетаются с полноценной правдой жизни. Так, словно черно-белый рисунок гротескных гравюр вписан в яркие, богатые цветовыми оттенками реалистические полотна. Необычайные образы одиночек, ни с чем не сравнимых индивидуальностей, отвлеченных «людей вообще» уживаются у него с типическими образами, воплощениями вполне определенных классовых, национальных и локальных (баварских, саксонских, берлинских) характеров.

В этом сочетании противоречивых идейных и эстетических особенностей — своеобразие творчества Франка. В этом сила и слабость его художественного мастерства и воплощение внутренних противоречий его мировоззрения и мироощущения.

Франк всегда открыто и непримиримо ненавидел мир корыстных и жестоких торгашей, бессмысленный и бесчеловечный мир капиталистической анархии, ненавидел жадных собственников, тупых и самодовольных мещан, бездушных ревнителей буржуазного порядка и государственности... И он любил всегда, нежно, мучительно и ревниво любил простых «маленьких» людей, тружеников, мечтателей, искателей счастья. С глубокой искренней приязнью описывал он революционных пролетариев, сознательных борцов за дело рабочего класса (в романе «Буржуа», в новеллах «В последнем вагоне», «У проселочной дороги» и др.). Но в то же время Франк в прежние годы не находил, не видел в окружающей действительности реальных возможностей ее преодоления.

Он симпатизировал социалистам и коммунистам как человек, но как художник он во многих своих книгах воплощал остро пессимистическое мироощущение, настроения безысходной тоски и бессильного отчаяния.

В прошлом Франк либо не понимал до конца

[289]

смысла той борьбы, которую вели революционные рабочие, либо это понимание не могло проникнуть в его писательское, творческое восприятие. Отсюда беззащитность, обреченность многих его героев, отсюда роковая всеподавляющая сила мира зла и поиски утешения в простейших радостях любви, семьи; отсюда одиночество художника-гуманиста и его стремление к необычайному, поиски необычайного как средство обличения и преодоления враждебной действительности; отсюда и смешение фантастического, гротескного с реальным, фрейдистского и мистического тумана с ясностью стихийно-материалистического, проникновенного видения мира.

Уже в первой книге Франка проявились все особенности его писательского почерка. В «Разбойниках» рассказывается история группы мальчишек-школьников и учеников из ремесленных мастерских, живущих в маленьком баварском городке Вюрцбурге в конце прошлого века. Мальчики создали разбойничью шайку, вдохновленные шиллеровской драмой. В старом подземелье они устроили «притон», куда сносят запретные книги, приключенческие индейские романы и награбленные «сокровища» — отцовские сигары, старую посуду, оружие и т. п. Юные мятежники жестоко ненавидят свой городок — скопление самодовольных, тупых, мелочных и злобных мещан, учителя Матера, с наслаждением избивающего школьников, мастера Тритта, который объясняется с учениками не иначе как оплеухами и пинками. Мальчики поклялись сжечь город и, перебив его обитателей, бежать в Америку на помощь краснокожим, а до той поры совершают дерзкие набеги на королевские виноградники. Уже в этой книге проявляется присущее Франку смешение гротеска и лирики, романтического и натуралистического повествования. Мягкая насмешка сочетается с трагически надрывным пафосом. Мятежные мальчики ежедневно сталкиваются с угрюмой и цепкой силой тех мещанских будней, против которых они пытаются бунтовать. Их поход на виноградники завершается судом и поркой. Мечты об Америке тускнеют; брат их атамана —

[290]

инженер, уехавший в Америку и ставший легендарным героем для всех мальчишек, — возвращается домой нищим оборванцем и умирает в больнице для умалишенных. Неизменны только побои, затрещины, а позже суровая необходимость работать, зарабатывать на хлеб. Постепенно угасает романтический ныл; уходит отрочество. Юность приносит другие увлечения — у одного мечта о карьере артиста, у другого спорт, у третьего женщины, у четвертого религия. Но, пройдя критические периоды восторженных подъемов, большинство «разбойников» вступают в пору рассудочной зрелости. Только двое откололись— один стал монахом, а другой — и, кстати, его зовут Михаэль Фиркант, так же как героя «Слева, где сердце», — художником. Он пытается жить иной — не традиционно-мещанской — жизнью, остается неисправимым мечтателем, но в конце концов становится жертвой мелкой подлости «друзей по искусству». На него возводят обвинение в «подстрекательстве к грабежу», юноша заболевает манией преследования и стреляется.

В невольном схематизме изложения, разумеется, нельзя передать ни содержания, ни многообразия настроений и подтекстов этой книги. Она насмешлива и грустна, неторопливо бытописательна и вдохновенно лирична. В ней чередуются натуралистические картинки школьных, семейных, трактирных и больничных будней и поэтические описания ландшафтов символически расплывчатые эпизоды, в которых участвует таинственный «незнакомец», и гротескные сцены из быта мюнхенской богемы... Сюжетная многоплановость книги как бы определяет многообразие ее стилистических особенностей. А заключительные страницы звучат не резкой, но внятной и горькой иронией. Бывший школьный товарищ «разбойников», которого они некогда не допускали в шайку и презирали за трусость, вернулся из кругосветного путешествия. Он единственный, оказалось, осмелился убежать из города, стать моряком, пуститься в приключения. А бывшие «разбойники» стали мирными обывателями и встречаются уже только в трак-

[291]

тире за картами... «Незнакомец» уходит из города и встречает бывшего «разбойника», ставшего монахом: «У него было тихое ясное лицо и угорь на ноздре».

Это последние слова книги. Ирония снимает туманную символику. Своеобразное отрицание отрицания.

Такой относительно подробный пересказ »первой книги Франка представляется необходимым, потому что она «многими нитями связана с его последующими произведениями. Из автобиографического романа «Слева, где сердце» явствует, что уже в «Разбойниках» в образе мечтательного заики — «школьника, ученика слесаря, санитара и художника—писатель воссоздал свое детство и юность. Но тогда, в 1914 году, он привел своего героя «к полному отчаянию, к самоубийству. А сорок лет спустя провел его через все труды и страдания, — наделив суровой судьбой немецкого писателя-изгнанника, — к счастью большой любви, «к счастью ясного и мудрого жизнеутверждения.

«Разбойники» (1914) и «Слева, где сердце» (1955)— вехи большого идейного и творческого пути. В течение долгих лет, отделяющих эти книги, Франк писал много и разнообразно. И несколько раз он снова возвращался к образам своих вюрцбургских сверстников. Они были друзьями его детства, они стали героями его первой книги; им же посвящено самое совершенное, самое реалистическое и, вместе с тем, самое поэтическое из всех произведений Франка — роман «Оксенфуртский мужской квартет» (1927). Пятеро бывших «разбойников»: разорившийся трактирщик и «разорившийся торговец, два безработных и один сравнительно обеспеченный владелец садоводства — в поисках средств для избавления от гнетущей нужды, долгов и голода решают создать вокальный квартет. Внезапная смерть ростовщика, который разбил себе голову, упав в обморок, вызывает подозрение, что произошло убийство. Один за другим трое друзей попадают «в тюрьму. В перипетиях розыска и следствия «раскрываются характеры

[292]

героев, их близких, дотошного следователя и др. Побочные сюжетные линии и некоторые отдельные эпизоды романа могли бы быть «самостоятельными новеллами. Таковы, например, приезд американской тетушки, за которую борются две семьи; история целомудренной даже в чувственных проявлениях любви Ганны и Томаса, любви, которую едва не разрушает вторжение экзотического, душевно опустошенного доктора; трагедия бедняка портного, потерявшего своего маленького сына, и ласковая насмешливая идиллия второго брака одного из друзей.

«Оксенфуртский мужской квартет» появился в 1927 году, в нору «временной стабилизации и пресловутого послевоенного процветания.

Леонгард Франк — сын своего века, чутко, хотя часто и безотчетно, воспринимающий колебания общественной атмосферы. И поэтому основная фабульная линия этой книги завершается как будто благополучно. Один из друзей «снова выгодно арендует трактир, другой удачно женится, третьему достается наследство... На первый взгляд все в порядке. Острой нужды больше нет; квартет больше не нужен. Но с его распадом снова слабеют возрожденные было в общих бедах и испытаниях товарищеские связи, дружба; исчезают общие беды и сомнения, а с -ними и общие надежды и мечты. Снова торжествуют мещанские будни. Только у молодежи все происходит как будто по-иному. Дети бывших «разбойников» Ганна и Томас любят, мечтают, верят в необыкновенное светлое завтра. Но Томас мечтает уже не о прериях, он член Рабочей партии, изучает политэкономию, занимается спортом. В нем воплощение новых исторических сил, еще молодых, незрелых, но здоровых, полных жизни, энергии и уверенности.

Те же, по сути, проблемы занимали Франка и в другой книге, написанной на три года раньше, — в романе «Буржуа» (1924). Но решались они тогда по-иному. Главным героем этого романа является Юрген Кольбенрейер — сын капиталиста. В детстве

[293]

он уходит к социалистам, участвует в деятельности рабочих организаций. Однако затем снова возвращается в свою среду, становится преуспевающим дельцом, но все же не может примириться с этим, сходит с ума, мечется в бреду и едва не кончает самоубийством. В заключение выздоровевший Юрген испытывает (невыразимое счастье, встретив своего до той поры неизвестного ему сына, чья мать, социалистка (также вышедшая из буржуазной среды), продолжает свою боевую работу. После этого «кающийся буржуа» снова идет на рабочее собрание.

Социально-историческая наивность и беспочвенность основной сюжетной линии романа значительно ослабляют и попытку оптимистического завершения и собственно художественное качество повествования. Как ни талантливо изображает писатель второстепенных персонажей, быт и психологию буржуазного общества и общий исторический фон, как ни искусен он в передаче сложных и запутанных переходов человеческих мыслей и ощущений и, прежде всего, их болезненных отклонений — истерии и шизофрении, — это не может спасти роман как целое. Он так и остается историей необычайной, из ряда вон выходящей, случайной, сугубо индивидуальной судьбы, незаслуженно развернутой в масштабах социального романа.

Написанный три года спустя «Оксенфуртский мужской квартет» был значительно более зрелым и более реалистичным произведением. Детективная фабула с реминисценциями из Достоевского не препятствовала развертыванию яркой живой картины общественного бытия и повседневною быта немецкой провинции. И вместе с тем властно звучали лирические мотивы влюбленности писателя в людей и природу родного города. Но прошло еще три года, и наметился новый поворот в его творчестве. В 1930 году вышел роман «Трое из трех миллионов» — трагически безнадежное описание необычайных похождений трех безработных. Снова это были бывшие вюрцбургские «разбойники» и бывшие участники квартета. Они ушли из родною города голодными, нищими

[294]

безработными. Фантастический »случай—чудак англичанин неожиданно подарил одному из них 100 фунтов стерлингов — позволил им осуществить детскую мечту; уехать за океан. Только теперь это была уже не романтическая мечта, а стремление сохранить жизнь, найти работу. В Аргентине они то сталкиваются с обычными типичными бедствиями безработных эмигрантов, в которых погибает один из троих, то оказываются вовлеченными в самые необычайные приключения. Еще в пути одного из них принимают за беглого преступника, который оказывается его двойником. После долгих скитаний они участвуют в мятеже и случайно, из-за незнания языка, оказываются в рядах защитников правительства. Будучи поэтому арестованы победившими «либералами», надеясь привлечь симпатии нового «революционного» правительства, они называют себя... коммунистами, после чего их, разумеется, тотчас же высылают обратно «в Европу. В Марселе один находит временную работу в качестве живой рекламы краски для волос. В Италии их избивают за то, что они не встают при исполнении фашистского гимна. Они нищенствуют в Берлине и наконец, совершенно опустившиеся, постаревшие, больные, возвращаются в родной город, так как только там могут рассчитывать на пособие.

В этой книге звучит предельная безнадежность, полное отчаяние. Все необычайные случаи и происшествия, включенные в нее, в конечном счете служат лишь для того, чтобы показать, что никакие чудеса не способны спасти от кризиса и безработицы. Они только подчеркивают страшную, неотвратимую, бессмысленно губительную силу капиталистического кризиса.

Вспоминая об этой книге позднее в «Слева, где сердце», Франк иронически писал о критике, который некогда упрекнул автора за то, что он «не знает средств против кризиса и безработицы». В данном случае ирония писателя — одно из проявлений все еще не преодоленных внутренних противоречий мировоззрения.

[295]

3. ВОЗРОЖДЕННАЯ ЮНОСТЬ

В первой своей послевоенной книге «Ученики Иисуса» (1947) Франк снова обратился к образам родного города, к образам детства и непосредственно к тем воспоминаниям, которые вдохновляли создание самой первой из его книг.

Не случайно в «Учениках Иисуса» так внятно звучит романтическая мелодия «Разбойников», и сама сюжетная основа «Учеников Иисуса» как бы повторяет ведущую тему первого произведения писателя.

Однако само собой напрашивающееся сопоставление историй вюрцбургских «разбойников» 90-х годов и их внуков, живущих полвека спустя, интересно не столько чертами сходства, сколько существенными различиями идейных выводов и средств художественного воплощения.

Между этими двумя книгами — двумя значительными вехами идейного я творческого пути Леонтарда Франка — пролегли три десятилетия, насыщенные такими событиями, что их хватило бы на целые столетия. Первая мировая война, Октябрьская революция, революционные бури послевоенных лет, возникновение первого в мире социалистического государства, экономический кризис 1929—1934 годов, поразивший весь капиталистический мир, кровавое нацистское владычество в Германии, вторая мировая война, разгром гитлеровского государства и страшное разрушение немецких городов и промышленности, начало восстановления нацизма в Западной Германии, новые победы социализма на огромном пространстве от Эльбы до Вьетнама...

Все это не могло не сказаться на идейно-эстетическом развитии чуткого, восприимчивою художника.

После четырнадцати лет разлуки, за тысячи километров от Германии, едва начинавшей оправляться от чудовищной катастрофы, Франк написал книгу, в которой и тема, и образы, и все воплощенные в них мысли и чувства выражают самые насущные, самые злободневные и прежде всего непосредственно

[296]

социально-политические проблемы послевоенной немецкой действительности. Вспоминая об этом в заключительной главе «Слева, где сердце», он так определил те задачи, которые ставил себе в «Учениках Иисуса»:

«Заклеймить постыдные преступления нацистского режима и одновременно указать на то, что распространенное (в мире мнение, будто весь немецкий народ в целом совершал эти постыдные преступления, является всемирной ложью... В этом романе заклеймен не Вюрцбург и не жители Вюрцбурга, а кровавые чудовища нацистского режима. Заклеймить их было для меня делом совести».

Итак, основной замысел романа и его ведущая идея совершенно определенны, однозначны. Об этом свидетельствуют и развитие сюжета и, как видим, признание автора.

Решая эту задачу, Леонгард Франк пошел по линии наибольшего сопротивления. Он не стал прибегать к аллегориям, не обратился к историческому прошлому, не воспользовался даже опытом недавних лет, тем, что наблюдал непосредственно сам. Он погрузился в живое, трепетное сегодня своей родины, не смущаясь ни долгой разлукой, ни удалением. Он хотел как художник показать, что в Германии есть здоровые народные силы, непримиримо враждебные фашизму, что честные простые немцы всех поколений ненавидят и презирают своих кровавых властителей и стыдятся, что еще недавно покорялись им.

Но вместе с тем он знал, что военный разгром гитлеровцев еще не означает их полного уничтожения, что ядовитые семена лживых нацистских лозунгов, ложных представлений и предрассудков, привитых в годы фашизма, не истреблены окончательно и некоторая часть немецкой молодежи все еще испытывает их тлетворное воздействие.

Так возникла очень взволнованная, наивная и фантастическая книга «Ученики Иисуса».

Мечта о всепобеждающей доброте человека, о животворной силе любви и дружбы, наивная, идеалистическая, но искренняя и, в конечном счете,

[297]

в большой исторической перспективе осуществимая мечта озаряла многие произведения Франка.

О большой дружбе, о братской помощи далеким индейцам мечтали маленькие «разбойники» — вюрцбургские мальчишки 1890 года. Их дети и внуки — вюрцбургские мальчишки 1957 года, — «Ученики Иисуса», — уже не просто мечтатели, а пусть ребячливые, иногда смешные, но неизменно отважные и деятельные подвижники воинствующего человеколюбия. Их голодное детство на пепелищах среди развалин неизмеримо труднее, чем детство их дедов-«разбойников», их ребяческая романтика по-новому целеустремленна и деятельна.

«Мы, ученики Иисуса, заступники справедливости, 'берем у богатых, у которых есть все, и отдаем бедным, у которых ничего нет».

Таков девиз тайного содружества ребят — содружества, которое придумал художник-мечтатель как фантастическое воплощение действительно существующих здоровых сил своего народа. Франк за тысячи километров чует эти силы еще и потому, что ощущает их в себе самом и воплощает их в художественных образах, чтобы ускорить, усилить их развитие в живой действительности.

В этом — новое качество его творчества, проявившееся уже в первой послевоенной книге, обращенной к немецкой молодежи, в этом новые черты мироощущения Франка, новый характер его отношения к своим героям и к основным социальным проблемам действительности.

В «Разбойниках» вначале был коллектив ребят, который постепенно и неумолимо раскрошила безрадостная жизнь. Вначале была мечта, озорная романтика, потом разоблачение, унизительное наказание и распад коллектива на одиночные незадачливые судьбы, а в конце — тусклые будни, обреченность, тоска...

В «Учениках Иисуса» боевая игра мальчиков, по-своему борющихся за социальную справедливость, — это ряд славных успехов, десятки облагодетельствованных бедняков, посрамленные богачи и нацисты.

[298]

Разоблачение их тайны становится не поражением, а моральной победой. И в конце коллектив не распадается, а по-новому преобразуется, ребята идут в организацию социалистической молодежи. Причем подчеркивается, что они идут, чтобы всерьез бороться. Нацисты еще не устранены. Напротив, они сплачиваются, готовятся... Предстоит борьба, долгая, суровая, но конечно же победоносная борьба.

Так совершенно по-разному развиваются и завершаются очень сходные между собой сюжеты.

У советского читателя повесть об «Учениках Иисуса» сразу же вызывает воспоминания о «Тимуре и его команде». Мы не знаем, читал ли Леонгард Франк славную книгу А. Гайдара, слышал ли о ней от кого-нибудь. Скорее всего нет. К тому же совершенно очевидно и сюжетное и психологическое родство юных «учеников» с их дедами-«разбойниками», подвизавшимися в том же Вюрцбурге за полстолетия до них.

Но в то же время ясная близость новых героев Л. Франка к «тимуровцам» отсюдь не просто случайное совпадение.

Их сближают с образами советских ребят прежде всего именно те черты, которые отделяют их от непосредственных предшественников — «разбойников». Это черты целеустремленно доброй общественной активности, существенно отличной от стихийно-романтического «разбойничьего» бунтарства. Это политическая определенность ребячьих симпатий и антипатий, настойчивое желание участвовать в великом общем всенародном деле, в борьбе...

Все эти «новшества» возникли, разумеется, как естественные плоды нового этапа в развитии мировоззрения и мироощущения чуткого художника, в развитии, определяемом тем же новым «климатом эпохи», одним из несчетных живых литературных проявлений которого было все творчество Аркадия Гайдара. Если Франк прочтет «Тимура», то наверное увидит в этом еще одну из тех милых ему чудесных необычайных случайностей, которых столько

[299]

рассыпано в его книгах. Но в действительности здесь не случайность, а закономерность. Два художника различны во многом существенном, но и тот и другой очень любят детей, и тот и другой взволнованно следят за событиями своего времени и хотят рассказать о нем неподдельную правду.

Ярким свидетельством новой творческой молодости Л. Франка становится то, что он сумел приблизиться к. тому пути, которым на десять лет раньше прошел молодой художник социалистического реализма.

«Учеников Иисуса» писал уже зрелый, опытный мастер, и был он вдвое старше, чем тогда, когда вышла его первая книга «Разбойники».

Тем более удивительно, что книга, созданная стариком и, естественно, во многом превосходящая его первенца по художественным достоинствам, вместе с тем отличается и большей степенью душевной молодости.

Леонгард Франк — тридцатидвухлетний начинающий писатель — создал правдивую, основанную на личном опыте книгу о своем детстве, и кончалась она печально, тоскливо.

Леонгард Франк — шестидесятисемилетний зрелый мастер слова — написал несколько фантастическую книгу, рожденную его гуманистической мечтой и творческим воображением и посвященную незнакомым ему внукам, но кончается она боевым призывным аккордом. Героям предстоит борьба, и они готовы к ней.

Создатель необычайных фабул и характеров, Л. Франк достигает необычайного и в собственном творческом развитии. За треть века он стал и старше и моложе. Старше опытом и умением, моложе творческой силой, остротою взгляда, боевым задором.

Всю жизнь он сам был одиноким рыцарем гуманизма и героями своих книг избирал чаще всего тоже одиноких чудаков и мечтателей. Но вот он стал

[300]

певцом боевого содружества молодежи и свою поэтическую автобиографию заканчивает гордым и радостным провозглашением своей веры в торжество социализма.

На старости лет художник-гуманист обрел новую творческую молодость, в которой наглядно проявляется благодатная сила тех исторических условий, которые определили его развитие от «Разбойников» до «Учеников Иисуса» и «Слева, где сердце». Это развитие непосредственно связано прежде всего с мирными и военными победами нашей страны, с могучим разливом идей революционного социализма во всем мире.

Прежняя любовь Франка к простым людям, к озорным ребятам и мечтательным девушкам, сохраняя все обаяние неподдельного горячего чувства, обретает новую силу. Теперь это любовь, зовущая к борьбе.

И ненависть его — ненависть к бесчеловечности и лицемерию — наполняется новым конкретным содержанием. Она обращена уже не только на отдельных мерзавцев и ханжей, а на вполне определенную социально-политическую силу. Наглый гитлеровец, убийца и спекулянт Цвишенцаль, тупые, бессовестные и злобные молодчики из подполья СС и гитлеровской молодежи Шарф, Цик и другие представляют собой уродливые, смертоносные силы, все еще реально существующие в Западной Германии. Образы нацистов в книге не только воплощают ненависть и отвращение писателя, но становятся конкретным грозным предостережением, настойчивым тревожным напоминанием: враги человечества еще действуют; люди, будьте бдительны!

В книге, последовавшей за «Учениками Иисуса», — в повести «Возвращение Михаэля» — лирический герой снова бывший вюрцбургский школьник. Он стал писателем и затем эмигрантом-антифашистом. Также как славные «Ученики», он стремится бороться против конкретного зла и убивает гитлеровца, погубившего его сестру, после этого он борется против суда, против западно-немецких судей — наследников фашизма, не только за свою свободу, а прежде всего за необходи-

[301]

мость решительного уничтожения всех корней, всех последов гитлеровщины. Правда, и в этой повести присутствует и неотъемлемо слита со всем развитием ее сюжета все та же франковская страсть к необычайному. Герой случайно обретает возлюбленную, которой он раньше, сам того не зная, являлся именно таким, как он есть, в полубредовых мечтах-снах наяву. С ее помощью ему удается стремительно «перевоспитать» начальника тюрьмы, бывшего нацистского служаку, который устраивает ему побег. Но, так же как в «Учениках Иисуса», так и в «Возвращении Михаэля» все необычайные случайности и фантастические смещения реальных обстоятельств служат для воплощения нового, недвусмысленно оптимистического мироощущения художника. Именно мироощущения, а не мировоззрения, так как в своих философских и политических взглядах Франк все еще во многом противоречив и непоследователен.

И поэтому новая встреча с друзьями детства в 1950 году, о которой он бегло рассказывает в «Слева, где сердце», вызывает у него уже не отчаяние, не тоску, а ласковую, грустную и насмешливую, мудрую улыбку. Все слабости его сверстников, их ограниченность и старость не мешают писателю видеть за ними и даже в них самих неумирающие здоровые силы, те силы, благодаря которым и весь народ продолжает существовать после самых мучительных, самых позорных испытаний.

Можно было бы еще многое рассказать о своеобразии идейных и творческих исканий одинокого рыцаря .гуманизма, как они проявлялись в его новеллах, пьесах, сценариях. Но, пожалуй, даже немногих приведенных выше примеров из основных романов достаточно для того, чтобы судить, насколько значительным шагом вперед, насколько существенно новым этапом в его идейном и творческом развитии явилась глубоко лирическая и вместе с тем подлинно реалистическая книга «Слева, где сердце».

А ведь создавал ее писатель уже в возрасте семидесяти лет (Л. Франк родился в 1882 году). В такие годы, после долгого и нелегкого пути, он не только

[302]

сохранил прежние силы, но даже сумел наращивать их, решился заново начинать жизнь, преодолевая собственные слабости и сомнения и все же оставаясь самим собой, ненасытно жизнелюбивым мечтателем. И всегда и во всем Франка отличает умение заразительно радоваться своей собственной душевной молодости.

Всю жизнь Л. Франк был «социалистом сердца» — Gefühlssozialist, как говорят немцы. Чисто субъективное и эмоциональное мироощущение «сердечного социализма» сохранилось у него и в старости во всей живой теплоте. Но оно дополнилось и обогатилось значительно более ясно осознанным объективным пониманием исторической перспективы, которое вырастало из многолетнего опыта художника— взволнованного наблюдателя своей современности, деятельного участника больших идеологических битв.

4. РЕАЛИЗМ Л. ФРАНКА

Однако говорить только о чисто идеологических сторонах развития Франка значило бы еще очень мало сказать о нем, так как он прежде всего и преимущественно художник. Он мыслит не столько отвлеченными категориями и понятиями, сколько — прежде всего и преимущественно — конкретными представлениями, зримыми, слышимыми, осязаемыми и обоняемыми, и его мировоззрение воплощается в пластических и красочных образах.

Как же можно определить основные черты художественного мастерства Франка?

Уже отмечалось, что существенно новой особенностью романа-исповеди «Слева, где сердце» является преобладание в нем реалистических элементов.

Значит ли это, что предшествующие произведения Франка не были реалистичными?

Франк несомненно один из лучших мастеров немецкой прозы нашего века. Его по праву называют одним из первых в ряду таких замечательных литературных имен, как Томас Манн, Г. Гессе, Б. Келлерман, Генрих Манн, Б. Брехт, И. Бехер, Арнольд

[303]

Цвейг, Бр. Франк, А. Деблин, А. Зегерс, Л. Фейхтвангер и другие. Творчество Леонгарда Франка имело значительное влияние на многих писателей последующих поколений. Его литературными учениками были в известной мере Г. Фаллада и Э. Глезер, а из молодых — Э. Штриттматтер, 3. Зоммер и другие. Но, пытаясь дать характеристику основных особенностей Франка-художника, неверно было бы говорить только о реализме. В творчестве Л. Франка все время сталкиваются, переплетаются, теснят и дополняют друг друга два творческих метода — экспрессионистический и реалистический. «Разбойники» были первым романом немецкого экспрессионизма, но ему же присущи и подлинные реалистические черты.

Реализм Франка, то есть его способность, правдиво отражая и обобщая действительность в своих произведениях, создавать типические характеры в типических обстоятельствах, — это очень своеобразный, так сказать, «экспрессионистский реализм». Потому что писатель создает образы и описывает события, не столько стремясь обобщать и типизировать отдельные явления живой действительности, сколько стараясь воплотить в них свои представления о внутреннем смысле, о глубинных, неявных сущностях и значениях наблюдаемых им явлений и людей. При этом он пытается прежде всего выразить свое отношение к действительности. И Франк осуществляет это, противопоставляя осуждаемой и отвергаемой им капиталистической действительности чаще всего именно не типичные, не обычные, а сугубо индивидуальные необычайные образы и явления.

Однако в то же время он стремится писать так, чтобы, как он сам говорит, «читатель (видел, слышал и чувствовал, как пахнет то, что описано».

Экспрессионизм Франка проявляется в образах многих его героев, в подчеркнутой индивидуализации и графической односторонности их характеристик, в преувеличенности эмоциональных излияний, в отдельных субъективно-идеалистических мотивировках поступков и поведения людей. По-экспрессионистски строит он наслоение, нагнетание мыслей и ощущений

[304]

в описаниях иных действующих лиц. При этом он повторяет определения или 'нанизывает синонимы, чередует фразы, лишь незначительно отличающиеся одна от другой, либо последовательно усиливает однородные слова и сходно построенные периоды и этим достигает ощущения удушливой напряженности, густоты, конденсации, нарастания взрыва...

Ландшафты, портреты, интерьеры, описания погоды у Франка также часто обладают экспрессионистски подчеркнутой выразительностью, служат фонами или символическими вступлениями к событиям или раздумьям персонажей.

Но в то же время Франк — реалист, и реализм его проявляется не только в определенных разделах до и после тех, в которых преобладают экспрессионистские средства художественного выражения. Но чаще всего непосредственно внутри них, вплетаясь в их живую ткань.

Реалистичен уже самый язык писателя, предельно точный, лаконичный и простой. Реалистичны описания природы, городов, жилищ, внешности людей, их поведения. Самыми скупыми средствами, с помощью самых простых слов Франк достигает того, что его описания становятся зримыми так, будто слова проникают в глаза читателя или слушателя уже в виде цветных пятен, линий, пластических форм.

Реалистом является Франк и во всем, что относится, так сказать, к соединительной ткани его крупных произведений, то есть к большинству второстепенных и эпизодических образов, описаний, деталей. В некоторых случаях его можно даже упрекнуть в натуралистических излишествах, в преувеличенном стремлении к предельной точности воспроизведения.

Поэтому не приходилось удивляться и нельзя было не согласиться с Франком, когда он в одной из своих московских бесед, заявив, что своими литературными учителями считает великих реалистов Стендаля, Флобера, Толстого и Достоевского, сразу же после этого оказал, что сам он «был и остается экспрессионистом».

[305]

Это на первый взгляд противоречивое утверждение справедливо именно своей противоречивостью. Франк действительно и экспрессионист и реалист. В этом внутреннее эстетическое противоречие его творчества, закономерно отражающее идейные противоречия его мировоззрения: идеализма и материализма, абстрактного субъективистского морализма и очень конкретного «сердечного» социализма.

Однако при всем этом в своих основных и лучших произведениях Франк является настоящим реалистом, прежде всего в воспроизведении общественно-исторической атмосферы, в мотивировках главных, решающих событий и основных сюжетных линий. Поэтому, например, в конечном счете реалистичен и такой почти фантастический по фабуле и остро экспрессионистичный во многих своих частях роман, как «Трое из трех миллионов».

Франк-реалист смело вводит правду большой жизни во многие фантастические лабиринты необычайных фабул, созданных Франком-экопреосионистом. А необычайные фабулы действительно характерны для него. Он словно не верит в возможность того, что обыденное, массовидное может само по себе, в своем обычном состоянии, служить предметом художественного творчества. В этом его писательское мироощущение полярно противоположно мироощущениям Толстого и Чехова.

Толстой находил обычное и простое в необычном и особенном — в Наполеоне, Кутузове, военных событиях. Он развенчивал 'мнимое величие «монархов и полководцев, мнимые таинства церкви, военного искусства, закона...

Франк, напротив, ищет в обычном необычайное, стремится к «остранению» заурядного. Школьный учитель и владелец мастерской вырастают у него в демонических злодеев. В сознании обывателей, чиновников, проституток, мальчишек, лавочников он открывает таинственные пропасти, сложнейшие лабиринты полуосознанных эмоций, внезапные взрывы страстей... Истоки такого восприятия действительности, такого нарочитого ухода от простого и типич-

[306]

ного к сложному и индивидульному кроются еще в начальной эпохе истории новой немецкой литературы, в субъективистской философии писателей «Бури и натиска», в юношеских исканиях Гёте и Шиллера, а позднее романтиков и Гофмана. Однако, пожалуй, ближе всех к Франку из его литературных предшественников Ф. Достоевский.

Именно от Достоевского пришли к нему неуемные стремления к поискам необычайного в обычном, необычайных людей и необычайных человеческих взаимоотношений, необычайных событий, взрывающих тусклые будни, или хотя бы необычайных черточек в психологии и поступках обычных «маленьких людей». От Достоевского у него и постоянная склонность к вскрыванию, к выворачиванию наизнанку самых потаенных слоев человеческого сознания, «потрохов души».

Тень Достоевского легла и непосредственно на фабульные построения некоторых произведений Франка. Так, уже во второй его книге «Причина» явственно ощутима атмосфера «Записок из Мертвого дома» и «Преступления и наказания». О том же напоминают и смерть ростовщика и образ следователя в «Оксенфуртском мужском квартете». А кроткая и самоотверженная проститутка Мария в сценарии «Свихнувшиеся» (1929) в своих отношениях с опустившимся чиновником Гефером становится своеобразным немецким вариантом Сони Мармеладовой.

Знакомство с творчеством Достоевского, по собственному признанию Франка, произвело на него «огромное впечатление».

Влияние Достоевского является одной из центральных проблем в истории современной западноевропейской и американской литературы. Многих западных учеников Достоевского увлекают прежде всего теневые, болезненные стороны того трагического мировосприятия, которое впервые с такой гениальной силой проявилось в творчестве русского писателя, страдальчески безжалостного в своих поисках правды и смысла человеческого существования. Он сам неподдельно исступленно мучился неразрешимыми для него

[307]

огромными «вселенскими» вопросами — о причинах и путях преодоления несчастий людей, пороков, преступлений, всего, что уродует жизнь человека. Однако многие его современные зарубежные наследники более спокойны, и если волнуются, то скорее от любопытства исследователей, чем от сострадания, когда «влагают персты в язвы» общественной жизни.

В то же время едва ли не во всех странах мира есть писатели, которых привлекает в Достоевском прежде всего неутолимая «боль о человеке», то страстное, до надрыва, волнение, что не позволяет художнику успокаиваться, пока в мире есть горе, несправедливость, страдания и унижения людей.

Именно так воспринимал свое «родство» с Достоевским и Франк.

Но и он не избежал болезнетворного влияния «озападненного», то есть разбавленного, Ницше и подперченного Фрейдом и к тому же поверхностно усвоенного наследства Достоевского. И Франка, так же как Мориака или Фолкнера, эти влияния в иных случаях заводили в глухие тупики психопатологических и биологически сексуальных литературных опытов (например, в драме «Подковные гвозди», в романе «Спутники снов»).

Однако, несмотря на все эти болезненные срывы и блуждания, в мироощущении Франка преобладают несомненно здоровые, жизнеутверждающие начала.

Именно этими началами и определяется творческое развитие честного и проницательного писателя, решающие черты эстетического своеобразия и неизменное торжество художественной правды в его повествовании.

Растущая из подлинно народного, подлинно демократического мироощущения писателя живая правда реального мира в большей или меньшей степени присуща всем произведениям Л. Франка и полностью торжествует в его последних книгах, несмотря на отдельные по-прежнему фантастические, необычайные образы и эпизоды, которыми причудливо расцвечены иные страницы «Учеников Иисуса» или «Возвращения Михаэля».

[308]

Правда почти безраздельно господствует в автобиографическом романе «Слева, где сердце».

Но в то же время именно в этой книге отразилось, пожалуй, самое необычайное из всех необычайных событий, когда-либо описанных Франком, — его собственная жизнь; его дерзкое вторжение в литературу, когда мечтательный бродяга первою же книгою завоевал славу писателя; его полувековое донкихотски одинокое служение идеям отвлеченного гуманизма и, наконец, его новая молодость — на восьмом десятилетии жизни, — молодость писателя и общественного деятеля, вступление одинокого рыцаря в многомиллионный строй борцов за Мир, Человечность и Социализм.

[309]

Цитируется по изд.: Копелев Л.З. Сердце всегда слева. М., 1950, с. 280-309.

Далее читайте:

Вторая мировая война (хронологическая таблица).

Германия в XX веке (хронологическая таблица).

Исторические лица Германии (биографический указатель).

Литература по истории Германии в XX веке.

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС