Гашек Ярослав

1883-1923

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Ярослав Гашек

Копелев Л.З.

Бессмертие бравого солдата Швейка

5. ШВЕЙК

Гашек создал художественное произведение, суть которого он мог бы выразить подобно тому, как Маяковский определял суть своей предреволюционной поэмы в нескольких простых обращениях к врагам: «Долой вашу войну», «Долой вашу героику», «Долой вашу любовь», «Долой вашу религию», «Долой ваше искусство».

И действительно, книга о Швейке отрицает не только социальные, политические, идеологические и нравственные основы современного буржуазного общества, но и его эстетические принципы, его литературные моды.

Роман Гашека отличается прежде всего простотой, подчеркнутой, даже нарочито грубоватой простотой и во всем развитии сюжета и в каждой отдельной частице.

Веселый прощелыга, промышлявший продажей собак, накануне войны попадает в полицию по доносу ревностного шпика, затем в сумасшедший дом, в «госпиталь для симулянтов» и снова в тюрьму, становится денщиком пьяницы фельдкурата (военного священника), потом денщиком поручика — командира роты. С ним отправляется на фронт, отстает от части, его арестовывают по подозрению в шпионаже, он снова возвращается в часть, продолжает продвигаться к фронту, переодевшись «из любопытства» в русский мундир, оказывается военнопленным, потом опять попадает в тюрьму. Ему грозит виселица за «переход к противнику», но он снова благополучно возвращается в свой маршевый батальон по пути к фронту...

Каждый из этих разделов короткой военной биографии Швейка включает множество эпизодов — всевозможных похождений самого героя и его приятелей, знакомых, начальников, случайных встречных, а также огромное количество «историй», рассказанных преиму-

[38]

щественно тем же Швейком разным лицам и по разным поводам.

Но из этих необычайно разнообразных — и по содержанию, и по объему, и по их значению для основной фабулы — отдельных частиц возникает целостная огромная мозаичная картина.

Вокруг центрального образа, и как бы просвечивая сквозь него, развертывается панорама всей лоскутной Австро-Венгерской империи, с которой война срывает пестрые декоративные покровы, обнажая насквозь прогнившее нутро и хаос нарастающего разложения.

В ярком свете «невинной» ухмылки Швейка становится очевидной безнадежная обреченность всего строя бюрократии и военщины, тупо бесчеловечного, жестокого и нелепого строя, основанного на корыстолюбии, стяжательстве и карьеризме, на лжи и лицемерии.

С первой же страницы повествование развивается естественно, непринужденно, так, словно бы его движет некая стихийно-произвольная сила, совершенно случайная в своих отдельных проявлениях, и словно бы весь роман — это лишь необычайно развернутое увеличенное подобие одной из тех историй, которые так щедро, кстати и некстати, рассказывает сам Швейк.

Но в этой простоте и незамысловатости композиции, так же как в стиле и языке и в средствах создания индивидуальных характеристик всех действующих лиц и эпизодических персонажей, в описании больших и малых событий, помимо непосредственно воплощенного в них содержания, заключается еще и острая эстетическая полемика.

Гашек резко и непримиримо отвергает все традиции и старых и современных ему романтических и натуралистических бытописательных и «проблемных» романов. Он чужд их претензиям на поучительность или самодовлеющую «чисто художественную» значимость. В то же время он спорит и со всеми видами декадентского модернистского штукарства в искусстве

[39]

с его субъективистским стремлением к уходу от действительности, к погружению в «сокровенные глубины» индивидуального сознания и подсознания, к искусственной вычурной речи и нарочито сложному образному строю.

Вопреки всему этому, рассказывая о Швейке, Гашек обращается к простейшим, но вместе с тем и древнейшим традициям повествования о странствиях и «плутовского» романа, к (народным бывальщинам, побасенкам и анекдотам, к лубочным «книжкам приключений». И в то же время он свободно использует выразительные средства близких ему, но совершенно неприемлемых для любых эстетов, «низменных» жанров, таких, как газетный фельетон, политический памфлет, сатирический плакат.

Уже в авторском послесловии к первой части романа, отвечая критикам-снобам, он прямо заявил: «Эта книга представляет собой историческую картину определенной эпохи, — и поэтому все персонажи... и солдаты и штатские, будут говорить и поступать так, как они говорят и поступают в действительности».

Он презрительно высмеивал тех лицемерных моралистов, «которых коробит от сильных выражений», и доказывал, что они «просто трусы, пугающиеся настоящей жизни и... наносят наибольший вред культуре и общественной морали. Они хотели бы превратить весь чешский народ в сентиментальных людишек...»

Так, ополчаясь против самых основ буржуазной политики, идеологии и морали, Гашек с веселой яростью крушил ханжеское чистоплюйство и болезненную декадентскую изощренность буржуазной эстетики.

Так, обличительное, остро полемическое содержание «Похождений Швейка» воплощалось в художественной форме, основные элементы которой сами по себе были выражением боевой полемики. И в этом живом единстве формы и содержания повесть о бравом солдате Швейке воспринимается как чистый воздух, которым дышат, не размышляя о его полезности, как свежая вода, которую пьют, не думая о ее химическом составе.

[40]

Гашек черпал материал для своей книги непосредственно из жизни, из своих наблюдений и своего личного опыта.

Многие действующие лица романа являются изображениями реально существовавших людей. Достоверны не только отдельные характерные черты, но даже имена и звания — поручика Лукаша, фельдфебеля Ванека, капитана Сагнера, кадета Биглера и некоторых других персонажей. Денщик настоящего поручика Лукаша, солдат Вацлав Страшлипка, был приятелем Гашека и вместе с ним перешел через фронт к русским войскам. Он так же, как Швейк, отличался склонностью по всякому поводу рассказывать истории и анекдоты и, подобно самому Гашеку, умел отлично разыгрывать роль невинного болвана и с видом простодушного рвения издеваться над начальством.

Однако эта документальная достоверность повествования хотя и очень характерна для творческого метода Гашека, еще не определяет сущности идейно-эстетических достоинств романа.

Его основная тема — война.

Уже в первых главах — в нарочито нелепых, так сказать вывороченных наизнанку, военно-дипломатических рассуждениях Швейка по поводу убийства эрцгерцога, в том, как он простодушно сравнивает «августейших» лиц с незадачливыми торговцами и лесниками, во всех суждениях о войне и монархии, которые высказывает и сам Швейк и все люди вокруг «его, так же как в «патриотической» деятельности полицейских, шпиков и военных врачей, — происходит словно бы и неприметное, но последовательное и неотвратимое снижение, развенчивание всех «святынь» милитаризма.

Швейк, казалось бы, с энтузиазмом и искренним воодушевлением возглашает победные лозунги и настойчиво стремится олицетворять патриотический воинский дух империи. Но именно это его рвение побуждает всех, кому надлежит представлять государство и армию — полицейских чиновников и военных врачей, — считать его... идиотом или симулянтом.

[41]

Великолепна многоликая галерея генералов и офицеров всех званий.

«Удивительный болван» полковник Фридрих Краус фон Циллергут одержим манией объяснять самые очевидные вещи, набожен и мечтает о «германской гегемонии», ради которой требует уничтожить всех пленных и все гражданское население вражеских стран.

Генерал-майор фон Шварцбург «любит доводить офицеров до самоубийства» и требует, чтобы они «не позволяли солдатам иметь собственные суждения и вообще думать».

Жандармский ротмистр Кениг, «бюрократ до мозга костей», назойливо донимает своих подчиненных.

Безымянный инспектирующий генерал-майор «столько внимания уделял отхожим местам, будто от них зависела победа».

Капитан Тайрле сам «смеялся над собственной глупостью и идиотизмом».

Полковник Шредер — «настоящий солдат» — ненавидел штатских и всех офицеров запаса и... «ничего так не боялся, как попасть на фронт».

Генерал Финк фон Финкельштейн отличается маниакальной страстью судить и вешать.

Подпоручик Дуб — злобный тупица, склочник и доносчик. Но еще более туп, чем он, кадет Биглер — самодовольный зубрила, знаток всех уставов и предписаний, военный «теоретик» и законченный идиот.

Почти все представители армейской аристократии — это скудоумные, развратные самодуры, казнокрады, обжоры и пьяницы.

Не менее колоритны и образы многочисленных фельдфебелей, капралов, унтер-офицеров, ефрейторов, оболваненных и оскотиненных военной службой, утративших простейшие человеческие свойства во имя соблюдения воинских уставов и безропотного подчинения приказам.

Однако обличительная сила антивоенной сатиры Гашека проявляется не только в создании таких, очевидно отрицательных, часто гротескных образов. Он показывает и, так сказать, человекоподобных офице-

[42]

ров. Капитан Сагнер и поручик Лукаш отличаются от других своих коллег некоторыми несомненно положительными чертами: они порядочны, жалеют солдат, не лицемерят, презирают доносчиков, скептически равнодушны ко всем казенным «идеалам». Но и они только безвольные частицы огромной громоздкой военной машины, их духовная жизнь так же предельно убога, и они так же пьянствуют и распутничают, как все вокруг них.

Самые разноликие персонажи — каждый по-своему и все вместе — воплощают бессмысленно жестокую сущность военщины, которая в буржуазных государствах неизбежно вырождается в паразитическую касту, глубоко враждебную народу.

В целом ряде эпизодов и в высказываниях различных действующих лиц, а больше всего самого Швейка и его ближайшего приятеля вольноопределяющегося Марека, содержатся то шуточные, издевательские, скрытые в иронических притчах, то прямые, плакатно-выразительные характеристики военных событий и определения смысла «великой» войны.

«Поскорей бы нам как следует наклали, что ли, чтобы Австрия успокоилась», — мечтает случайный собеседник Швейка, вестовой.

«После войны... наступит свобода, не будет ни императорских дворов, ни самих императоров, и у князей отберут имения», — убеждены мужики в Скопицах.

Иронический хвалебный монолог о войне в стиле рекламы туристских фирм, который произносит вольноопределяющийся Марек, арестованный за то, что «поднял восстание, отказавшись чистить нужники на гауптвахте», выражает целую программу дезертирства.

Те же задачи сатирической аргументации «от противного» выполняют и проповеди воинственных фельд-куратов и все патриотические милитаристские разглагольствования генералов, офицеров, престарелых аристократов и юных карьеристов. Подобные речи произносятся обычно на фоне тусклых и зловонных будней армейского быта. Контрастное противопостав-

[43]

ление пышных слов и жалкой обстановки осуществляется очень спокойно и тщательно, со швейковской простодушной добросовестностью, словно бы невзначай, на ходу повествования, в полном соответствии с характерами персонажей. Все это становится таким убийственным разоблачением пресловутой военной «романтики», какого, пожалуй, нельзя было бы достичь никакими патетическими «лобовыми атаками».

Но не только против войны направлен сатирический поход бравого солдата.

В главах, посвященных фельд-куратам — Отто Кацу, Лещине и Мартинцу, в ряде эпизодов, связанных с духовными и светскими ханжами различных толков, беспощадно разоблачаются и внутренняя суть и внешние проявления религии.

И на всем протяжении пестрой череды событий и лиц неумолимо обнажаются подлинные основы различных форм буржуазных отношений. Национальная вражда, бездушная благотворительность, лицемерный разврат, шпионство, пресмыкательство, корыстная расчетливость во всем — в патриотизме, в любви, в дружбе, и множество иных бесчеловечных, до нелепости безрассудных, но органически неотъемлемых свойств современного буржуазного мира с убедительной наглядностью раскрываются в этой, казалось бы, на первый взгляд такой бесхитростной и «однотемной» книге.

Художественные особенности всего многослойного сатирического эпоса определяются характерными чертами творческого метода Гашека.

Прежде всего, это своеобразный внутренний драматизм повествования. Недаром «Швейка» так часто успешно инсценировали в разных странах. Весь роман— это ряд живых сцен, наполненных движением, действием, сочными диалогами, монологами и броскими репликами. Собственно авторский текст занимает сравнительно мало места и является лишь соеди-

[44]

нительной тканью между драматическими эпизодами или ремарками, характеризующими конкретную обстановку или отдельных персонажей. Тексты «от автора» необычайно экономны, по-журналистски четки и выразительны.

В романе о Швейке, так же как и прежде в рассказах, либо вовсе нет пейзажа, либо он сводится к коротким характеристикам, непосредственно связанным с основным действием.

Столь же редки и немногословны описания внешности людей. Образ самого Швейка на протяжении книги характеризуется преимущественно общими и, скорее, шутливо «психологическими» определениями, чем физическими чертами: «честная», «открытая» физиономия, «невинное выражение лица», «добродушная улыбка», «добрые глаза» и т. д. Только в 14-й главе 1-й части сообщается, что у него «коренастая фигура и мясистые ляжки», а во 2-й главе 11-й части, что его «характеризовало круглое улыбающееся лицо и большие уши, торчащие из-под нахлобученной фуражки». О других персонажах либо вообще ничего не говорится, либо коротко отмечено: «высокий», «толстый», «рыжий», «бородатый», «бледный» и т. п.

Гашек менее всего живописец, он преимущественно рассказчик и драматург. А в образо-творчестве он прежде всего график, создатель резко очерченных стремительных зарисовок. Их он если и расцвечивает, то очень широкими мазками, яркими, плакатными, даже лубочными красками.

Ему не нужны переходы, оттенки; он показывает только необходимые в данном конкретном случае детали; все лишнее просто остается за пределами повествования. Но зато нужные, «работающие» подробности гротескно подчеркиваются, настойчиво и многократно, как, например, пьянство фельдкурата Каца, злобная придирчивость подпоручика Дуба, обжорство Балоуна и т. д. И так же резко, обнаженно и откровенно раскрываются в действии и в живой речи столкновения контрастов, иронические противопоставления пышных слов и жалкой действительности, подчеркнуто будничного солдатского быта и значительных политических

[45]

Событий, претенциозных форм й убогой сущности австрийского государства, его армии, религии, полиции, суда.

Художник достигает этого разнообразными средствами, выработанными его творческим опытом сатирика-журналиста, который пишет так, чтобы воздействовать на мгновенное нетерпеливое восприятие читателя газеты, чтобы быть понятым с первого же взгляда и сразу же произвести требуемое впечатление.

Вот он рассказывает о двух священниках.

Один, проповедуя в тюрьме, «набожно закатывал глаза и говорил арестантам о необходимости реформы закона о проститутках, а также реформы касательно незамужних матерей... Его проповеди носили часто абстрактный характер и никак не были связаны с текущим моментом, то есть попросту были нудными».

А второй, вечно пьяный, потешает свою паству такими риторическими перлами: «Вам бы только слопать две порции мяса с бобовой кашей, нажраться, лечь на брюхо, ковырять в носу и не думать о господе боге. Займитесь, черт побери, исканием бога, а вшей будете искать дома».

Выразителями «воинского духа» чаще всего выступают два самых идиотических персонажа: подпоручик Дуб и кадет Биглер, разглагольствующие о величии и непобедимости империи. Именно они произносят большую часть тех высокопарных сентенций, в которых воплощены все характерные признаки официальной идеологии. Но именно они постоянно становятся жертвами самых гадких приключений, их презирают и над ними издеваются все солдаты и офицеры.

О начальнике штаба полковнике Гербихе говорится: «Это был человек больших военных способностей, которые проявлялись у него в форме подагры».

Вступление в войну Италии занимает солдат главным образом в связи с вопросом, урежут ли из-за этого пайки, а из всех офицеров только один Дуб пускается по этому поводу в рассуждения на военно-политиче-

[46]

ские темы, другие же говорят об опереточных актрисах.

Можно сказать, что вся история похождений Швейка рассказана в какой-то мере «по-швейковски» — нарочито простодушно, грубовато, с внезапными и как бы случайными отклонениями, с постоянной невинной усмешкой и в то же время с большим внутренним смыслом, определяемым сознанием и ощущением полнейшего презрения и непримиримой ненависти к миру, в котором он живет.

Но «Похождения Швейка» не просто антивоенная сатира, а вместе с тем и реалистический исторический и социальный роман в самом подлинном и точном значении этих понятий.

Непринужденные описания комических похождений Швейка в тюрьме, трактире, лазарете, в Праге, в тыловых и прифронтовых местечках и деревнях создают правдивую картину жизни чешских и словацких областей Австро-Венгерской империи в первые дни и месяцы войны. Настроения различных слоев народа, военно-политическая обстановка и общая атмосфера той поры воспроизведены реалистично, почти зримо и слышимо. При этом насмешливый художник, казалось бы занятый только своим дурашливым героем, очень точно передает действительные соотношения общественных сил в стране.

Различные классы и социальные группы представлены в книге о Швейке характерными и типичными образами, которые даже в гротескных ситуациях сохраняют черты неподдельной реальности, олицетворяют исторически-конкретные особенности общественного сознания, классовой психологии, предрассудков и настроений.

Так, внешне простыми и тем более действенными способами Гашек создавал убийственную революционную сатиру, которая одновременно становилась реалистическим, историческим и социальным романом, в котором обобщены типичные свойства австро-венгерской действительности времен мировой войны, да и буржуазного общества вообще.

[47]

«Похождения Швейка» — вершина идейно-творческого развития Гашека.

Насколько значительным был для него этот подъем, можно судить, сопоставляя этот роман с первыми произведениями Гашека об одноименном персонаже. Подчеркиваем «одноименном», потому что и довоенный герой сказочно-анекдотических солдатских приключений молодой и неподдельно глупый Швейк в рассказах 1911 года и его тезка, которому посвящена сатирическая повесть «Бравый солдат Швейк в плену», написанная в 1917 году, очень существенно, почти несоизмеримо отличаются от настоящего бессмертного Швейка, которого создавал писатель, умудренный и вдохновленный великим опытом революции и гражданской войны.

Сравнивая «Швейка в плену» с книгой, написанной всего лишь три-четыре года спустя, нельзя не поразиться тому, насколько настоящий «Швейк» выше и значительнее своего непосредственного предшественника и по глубине и богатству мыслей и по степени художественной зрелости, воплощенной в системе образов, композиции, развитии сюжета, в языке и стиле повествования.

Разумеется, необходимо учитывать, что повесть 1916—1917 годов была написана, видимо, наспех, вскоре после перехода Гашека к русским войскам. Автор, впервые получивший возможность не сдерживаясь, открыто писать об Австро-Венгерской империи, захлебывался, стараясь высказать все накопившиеся в нем чувства ненависти и презрения, высмеивая, обличая и просто бранясь.

В мировоззрении Гашека в ту пору преобладали националистические взгляды и предрассудки.

Однако такова уж противоречивая и неумолимая историческая закономерность — национализм даже при самых лучших субъективных намерениях его адептов неизбежно оказывается, в конечном счете, объективно вредным для настоящих интересов и достоинства той нации, на защиту которой он претендует.

Так и герой этой националистически окрашенной повести Гашека менее всего может представлять на-

[48]

род, потому что в большинстве случаев он оказывается и впрямь идиотом, совершенно бестолковым и к тому же истеричным, плаксивым, искренне преданным австрийскому императору. Его похождения внешне совпадают с некоторыми эпизодами будущего романа (явка на призыв в кресле-каталке, заключение в полиции, в сумасшедшем доме, пребывание в военном госпитале, служба денщиком, драка в венгерском городке, кража генеральской собаки и др.). Однако сам центральный образ служит просто общим пассивным стержнем для нанизывания случайных и очень разнородных эпизодов. Нет и намека на те философически насмешливые озорные комментарии-обобщения, которые в романе естественно возникают из рассказов и рассуждений и самого Швейка и других персонажей. В повести роль комментатора берет на себя автор, его риторические отступления обильны, многословны, прямолинейны и нередко сугубо националистичны. Ненависть вообще ко всем немцам, австрийцам, венграм, а к офицерам и чиновникам — чехам только за то, что они «плохие чехи», резко снижает художественную достоверность повествования и придает неказистую односторонность авторским лирическим «вторжениям».

В отличие от романа «Похождения Швейка», в повести отдельные мелкие эпизоды густо уснащены случайными подробностями (особенно вначале в сценах на призыве, в полиции, в суде), многословными пересказами. Образы офицеров и генералов, среди которых также есть несколько однофамильцев персонажей «большого» Швейка (Биглер, Сагнер, Лукаш), очерчены бегло, часто мало выразительно и только карикатурно. Полностью отсутствуют антиклерикальные, антирелигиозные мотивы, почти вовсе не отражены классовые противоречия. Вся повесть в целом лишена той основы живой народности, которая так явственно ощутима в настоящем Швейке.

При сравнении этих двух столь разных произведений, именно благодаря их родственной связи — преемственность фабулы и некоторых образов и многих внешних черт сходства, — особенно очевидной стано-

[49]

вится вполне определенная и закономерная зависимость творческих успехов писателя от его идейного развития.

Только освободившийся от националистических предрассудков, Гашек-интернационалист смог создать книгу, действительно утверждающую национальное достоинство своего народа, книгу, которая навсегда сделала самобытный чешский народный юмор одним из живых элементов мировой культуры.

Только освободившийся от субъективистски-ограниченных и ложных общественно-политических представлений, уже познавший великую историческую правду коммунизма, Гашек мог создать книгу неподдельной художественной правды. И в этой книге, в отличие от той, которая ей непосредственно предшествовала, гнев писателя воплощен в конкретных образах и коллизиях, а не в риторических комментариях. Потому что «настоящий» Швейк не просто обличительный памфлет, а прежде всего социальный и исторический роман. В нем самая острая гротескная сатира последовательно реалистична и никогда не снижается до примитивного шаржа, как это бывало в произведениях о его «тезках».

«Первый» Швейк (1911) был еще незамысловатым, молодым, «простецким», даже глуповатым парнем.

«Второй» Швейк (1917) более реалистичен, наделен более сложным, объемным характером, в нем уже проявляются некоторые черты его будущего замечательного тезки.

Однако подлинного, зрелого Швейка смог создать только художник, прошедший великую школу социалистической революции, умудренный и воодушевленный идеями социализма, идеями, раскрывшими перед ним и подлинный смысл и действительные закономерности развития того мира, в котором жил и против которого боролся его герой.

Первыми, кто оценил чудесное дарование Гашека, были десятки тысяч простых людей, и первыми, кто понял подлинное значение его творчества, были

[50]

представители передовой общественности — коммунисты.

«Похождения бравого солдата Швейка в мировой войне» — одна из лучших книг, когда-либо написанных в Чехии»,— отмечал уже в 1921 году Иван Ольбрахт — выдающийся народный писатель, один из основоположников литературы социалистического реализма в Чехословакии.

Книга о Швейке очень скоро шагнула через границы своей родины. Менее чем за двадцать лет — ко времени, когда началась вторая мировая война, — она уже была переведена на десятки языков и многократно инсценирована в разных странах.

Но с тем большей яростью ополчились против нее реакционеры и буржуазные эстеты, фашисты и социал-предатели всех стран и прежде всего в самой Чехословакии.

Уже в двадцатые годы в чехословацкой буржуазной печати шла «война со Швейком», как назвал эту кампанию Юлиус Фучик, решительно выступавший в защиту книги о бравом солдате. И Фучик дал точное определение причин такой неистовой вражды к литературному произведению: «Швейк не только тип комический. Швейк тип критический, и его отношение к современному обществу не очень нравится буржуазии. .. Все понятия буржуазного мира, его патриотизм, его справедливость и мораль — весь жизненный уклад — с таким совершенством высмеяны Швейком, что буржуазному обществу скорее должна быть свойственна тенденция воевать против него, чем приветствовать» 1.

Настоящие коммунисты и настоящие писатели — Ольбрахт и Фучик увидели то, чего не хотели замечать ни откровенные реакционеры, ни либеральные снобы, ни догматики и сектанты, подвизавшиеся при пролетарской литературе, — увидели живую народность Швейка и его неподдельно революционное значение.

Юлиус Фучик писал о Швейке: «Он, как червь, точит реакционный строй и вполне активно, хотя и не

_____

1. Ю. Фучик. Избранное. Гослитиздат, 1955, стр. 58.

[51]

всегда вполне сознательней, помогает ломать здание гнета и произвола» 1.

Именно поэтому книгу Гашека, появившуюся через три года после крушения австрийской монархии, так ненавидели руководители Чехословацкой буржуазной республики, а десятилетия спустя истребляли немецкие и итальянские фашисты, поэтому она проклята Ватиканом и ее изымают в современных западно-германских казармах и по любому поводу поносят реакционные критики капиталистических стран.

Швейк обладает необычайно конкретными чертами национального и социального характера, проявляющегося на коротком отрезке вполне определенного исторического периода. Он чех — солдат австро-венгерской армии 1914—1917 годов.

Но в нем воплотились и давние традиции национальной культуры. Чехословацкий народ в течение трех столетий упорно и доблестно сопротивлялся гнету иноземного владычества и противопоставлял чванной самоуверенности своих врагов, вооруженных пушками и законами, золотом и полицейскими дубинками, насмешливое презрение под личиной наигранного простодушия и беспощадную ненависть, умело скрываемую за притворным смирением и дурашливым легкомыслием.

Швейк глубоко и доподлинно народен.

Но это не возвышенный романтический герой, в котором воплощаются народные идеалы и мечты. Он, скорее, даже нарочито сниженный, земной, с комичными слабостями и недостатками, «маленький» человек своего народа и своего времени.

Однако именно поэтому так знаменательно его нравственное превосходство над всеми врагами. Превосходство Швейка над генералами и офицерами, попами, чиновниками, полицейскими и шпиками становится убедительным и радостным утверждением все-

_____

1. Ю. Фучик. Избранные очерки и статьи. Гослитиздат, 1950, стр. 291.

[52]

побеждающей силы неподдельной живой народности, здравого смысла и душевного здоровья простых людей.

В образе Швейка в новой, своеобразной реалистической конкретности проявились по существу те же черты древнейшей народной мудрости, озорной, шутливой и вместе с тем глубоко серьезной, которые воплощены и в сказочных образах Иванушки-дурачка, Ходжи Насреддина, Тиля Уленшпигеля, Гансвурста, Карагеза и в мудрых шутах Шекспира, в Санчо-Пансе, Фигаро и многих других подобных им созданиях народного творчества и классической литературы.

Но в то же {время именно национальное своеобразие, историческая конкретность и типичность Швейка и всех окружающих его персонажей стали источниками всемирного и бессмертного значения этой книги.

Ярослав Гашек был первым, кто привел чешскую литературу на широкий путь всемирной славы и всемирной значимости.

Вслед за «Швейком» международный престиж чешского художественного слова еще более расширяли и укрепляли «роботы» и «саламандры» Карела Чапека, уже в наши дни на весь мир прозвучал голос Юлиуса Фучика — пламенного борца за свободу Чехословакии и всего человечества; далеко за пределами его родины живут стихи замечательного чешского поэта Витезслава Незвала...

...В ранние эпохи развития национальной культуры общественная, литературная и научная деятельность великих чехов Яна Гуса и Амоса Коменского благотворно влияла на духовное развитие многих поколений других европейских народов. Однако в последующие столетия Чехия была скована тяжкими цепями иноземного владычества. Австрийская бюрократия и католическая поповщина старательно подавляли все проявления национальной культуры, чешскую интеллигенцию пытались полностью онемечить. Только в конце XVIII и в начале XIX века (в частности, не без влияния французской революции 1789—1794 годов) в Чехии и Словакии возникло и стало все шире и силь-

[53]

нее развиваться творчество патриотов-«будителей», которые боролись за гражданские и литературные «права» народного языка, собирали фольклор, создавали первые произведения новой чешской литературы.

На смену им пришло несколько поколений писателей и поэтов, сперва романтиков, позднее реалистов, создававших и развивавших национальные традиции в тематике, образотворчестве, стиле и языке чешской и словацкой литературы. На продолжении XIX столетия литературная жизнь в Чехии становилась все оживленней и разнообразнее.

В произведениях Гавличека-Боровского, Яна Неруды, Каэтана Тыла, Вожены Немцовой, Сватоплука Чеха, Алоиса Ирасека и других чешский народ уже к концу прошлого века обрел яркую и самобытную литературу, в которой отражались и современность и прошлое, воплощались народные думы и чаяния.

Однако значение этой богатой и многообразной чешской литературы все же почти не выходило за пределы ее отечества, лишь изредка достигая некоторых ближних славянских стран. Такое положение сохранилось и позднее, еще и в первые десятилетия XX века, когда уже публиковались произведения таких крупных художников, как Станислав Костка Нейман и Мария Майерова...

Первым чешским литературным героем, уверенно вступавшим в города самых отдаленных стран, стал бравый солдат Швейк. О нем спорили в Германии и в Австралии, над ним смеялись американцы и греки, он находил друзей и врагов во всех странах земного шара.

С тех пор прошло более трети века. И в свете исторического опыта — этих насыщенных событиями лет — становится очевидной закономерность того, что именно художник-революционер, писатель, созревший в боях за социализм, приобрел такое значение в истории культуры своего народа и всего человечества. Эту закономерность на основе других конкретных фактов уже отмечал советский исследователь. «Нельзя считать случайностью, что некоторые крупные писатели, намного усилившие международное звучание своих

[54]

национальных литератур, являются мастерами социалистического реализма» 1.

Так же как Гашек первым вывел на мировой простор литературу чешского народа, так и Назым Хикмет стал первым всемирно известным турецким поэтом, Пабло Неруда первым чилийцем, открывшим человечеству свою национальную поэзию, Николас Гильен первым кубинцем, Жоржи Амаду первым бразильцем, Халдор Лаконесс первым исландцем (нового времени) в мировой литературе.

Их всех вдохновили идеи социалистической революции. Их творчество в самых разнообразных национальных, жанровых и стилевых формах воплощает единую великую правду коммунизма.

Так, определяя историческое место Я. Гашека в истории чешской литературы, мы обнаруживаем едва ли не первое проявление одной из простых закономерностей новейшей истории.

В ряде стран, испытавших иноземный политический или экономический гнет, развитие национальной культуры оказывается впервые особенно интенсивным уже в пору последней империалистической стадии капитализма. Поэтому нередко сами условия национального развития в таких странах разрушают ложные иллюзии, которые создаются различными видами буржуазной идеологии, и наиболее значительные — притом именно международно значимые — плоды национального художественного творчества возникают прежде всего на основе революционных марксистско-ленинских идей.

Давно уже очевидна для всего мира решающая благодатная роль идеологии коммунизма в развитии национальной культуры народов Советского Союза и особенно таких, которые только при советской власти либо вообще впервые вступили на путь самостоятельного культурного развития, либо возвращались к нему после целых эпох угнетения и варваризации (татары, узбеки, казахи, туркмены, таджики и др.).

______

1. Т. Мотылева, «О некоторых вопросах реализма XX века». «Иностранная литература», 1957, Мз 5.

[55]

Но, как свидетельствует исторический опыт, та же самая по сути зависимость может проявляться при известных условиях и в несоциалистических странах.

И это совершенно естественно. Непосредственно политическое развитие идей коммунизма и всех тех животворных сил, которые разбудила Великая Октябрьская революция, ее врагам за рубежом удавалось замедлять и приостанавливать с помощью оружия, террора, демагогии.

Однако идеи странствуют без виз и не застревают в таможнях. В культурной жизни, в художественном творчестве, в многообразных воплощениях и опосредствованиях живые зерна идей коммунизма прорастали и цвели, в иных случаях даже не сразу распознанные врагами.

Ярослав Гашек оставил в России свое боевое оружие и свой партийный билет. Но он привез на родину свое сердце, в котором пылал неугасимый огонь революционной страсти и разум, оплодотворенный всемирно-исторической великой правдой Октября.

В истории мировой литературы Гашек занимает очень значительное место. Основные свойства книги о бравом солдате Швейке — все ее как общие, то есть видовые, типовые, так и особенные, то есть неповторимо своеобразные, черты — делают роман Гашека одним из первых произведений новой эпохи истории искусства и литературы.

Ведущая идея книги, воплощенная и в развитии сюжета и в образах отдельных персонажей, может быть определена как революционное отрицание буржуазной действительности во всех ее военно-политических, религиозных и повседневных, так сказать социально-бытовых, формах.

Художественные образы, которые воплощают и облекают эту идею, по-настоящему реалистичны, то есть, будучи ярко выраженными индивидуальностями, вместе с тем являются и типами, представляют вполне определенные — общественно и национально опреде-

[56]

ленные — черты мировосприятия, психологии, характера.

В то же время и судьба центрального героя, и взаимоотношения между отдельными персонажами, и все крупные и мелкие события, описанные в книге, которые составляют, собственно, ее содержание, правдиво отражают великие общественно-исторические закономерности классовой борьбы, неминуемого распада и гибели капитализма.

Итак, сатирический эпос «Швейка», оказывается, не только многими нитями связан с народными и литературными традициями, но обладает и некоторыми весьма существенными особенностями.

Прежде всего это проявляется, так сказать, в основе основ, в самом характере видения и художественного воспроизведения действительности.

Все литературные предшественники Гашека, все безымянные творцы различных творений народной сатиры, так же как все замечательные писатели, начиная от античных сатириков (Лукиана, Ювенала) и вплоть до таких великих сатириков критического реализма, как Гоголь, Щедрин, Франс, Твэн, обличали и запечатлевали в художественных образах социальные пороки своего времени, так сказать, в их статике. Они недостаточно ясно сознавали движение истории, законы изменяемости общества, и это сказывалось в их творчестве.

В «Похождениях Швейка» явственно ощутимо именно движение, развитие. В книге представлены события всего нескольких месяцев. Правда, это месяцы мировой войны. Но тем самым только подкрепляются и социально-историческая оправданность и художественное правдоподобие создаваемого всей книгой в целом ощущения нарастающего распада, неизбежности крушения австро-венгерской армии и государства.

Это ощущение создается неприметно, но властно и менее всего зависит от чьих-либо объясняющих и убеждающих рассуждений. Неотвратимо гибельное развитие мира, в котором живет Швейк, убедительно представлено именно в конкретных событиях, — хотя каждое из них, взятое в отдельности, совершенно незна-

[57]

чительно, случайно, — и в поступках, речах, общем поведении действующих лиц, прежде всего, разумеется, самого главного героя. Швейк то и дело попадает во всяческие на первый взгляд просто смешные, нелепые передряги. Но в них-то, в их общей сумме и в их, так сказать, многоликой однородности раскрывается не просто обреченность, но именно нарастающий, развивающийся упадок армии и всего государства, офицерства, полиции, духовенства.

Книгу о Швейке создавал замечательный художник-сатирик. И главной особенностью его художественного метода вйдения и воспроизведения действительности стало его новое революционно-социалистическое мировоззрение.

В революционных боях в России он постиг и в отвлеченно-логическом и в конкретно-эмоциональном восприятии историческую необходимость, великую справедливость уничтожения капитализма. Именно поэтому он смог так убедительно воплотить это свое сознание-ощущение в художественной правде сатирического эпоса, в котором отразилось исторически закономерное развитие, а не только данное состояние общества.

Другой принципиально новой и столько же идеологической, сколько эстетической особенностью книги о Швейке является характер ее народности.

Выше уже отмечалось, что образы людей из народа в романе Гашека предельно реалистичны, чужды всякой «героизации» и «идеализации», временами даже скорее нарочито сатирически «приземлены». С тем большей силой подчеркивается их общее превосходство над их правителями и угнетателями, над всеми, кто возглавляет и олицетворяет враждебные народу силы государства, армии, религии.

Однако не только в нравственном, душевном превосходстве простых «маленьких людей» суть швейковской народности. Изо всех смешных нелепых эпизодов, в которых проявляются многообразные столкновения Швейка с властями, воинским начальством, судами, полицией, священнослужителями и т. п., вырастает общее и явственное ощущение того, что именно

[58]

простой народ является главной решающей силой истории. И народ не как идеальная абстракция, а вполне реальные простые люди, очень земные, грешные, которые даже не всегда сознают свою историческую роль.

Таким образом, творческий метод Я. Гашека принципиально отличается от идейно-эстетических принципов критического реализма уже тем, что основывается на революционном отношении художника к действительности, а также и тем, что историческая роль народных масс воспринимается и изображается писателем по-новому.

Для Гашека народ не просто объект сочувствия, сострадания, а подлинный субъект истории, творец ее материальных основ и даже в угнетении, страданиях и невежестве все же главный вершитель судеб государства и стран... Сознание этой великой истины, впервые по-настоящему установленной и объясненной марксизмом, писатель выражает не в риторических декларациях, а непосредственно системой образов, внутренней логикой повествования.

Тем самым революционный реализм Гашека уже обнаруживает некоторые существенные идейно-творческие особенности, которые тождественны с основами социалистического реализма.

«Похождения бравого солдата Швейка» — не только первая чешская книга, которая приобрела мировую известность, но и одно из ранних произведений литературы социалистического реализма.

Роман Гашека наряду с боевой сатирой революции и гражданской войны, вместе с боевыми стихами В. Маяковского и Демьяна Бедного открывает в истории мирового искусства главу: сатира социалистического реализма. Новые разделы этой главы в последующие годы создавали по-прежнему В. Маяковский и Д. Бедный, а также Б. Брехт, И. Ильф и Е. Петров, Э. Вайнерт, Назым Хикмет и другие мастера современной революционной сатиры.

И сегодня в их боевых рядах Ярослав Гашек — не только славное имя, «навеки внесенное в списки части», но один из настоящих «активных штыков».

[59]

Бравый солдат продолжает шагать по свету, радуя миллионы друзей, приводя в исступление врагов. Давно забыты те, кто послужили прообразами для персонажей этой книги. Давно забыты, стали архивной пылью ее первые, да и многие последующие противники и недоброжелатели, сулившие скорый бесславный конец популярности Швейка. А он все живет, неунывающий бравый солдат. И нет и не будет ему конца...

Борясь против Австро-Венгерской империи, Швейк вместе с тем сражается против тех уродливых и бесчеловечных сил, которые действуют не только при империализме, но и во всех иных формациях классового общества, основанного на эксплуатации. Швейк борется против военщины, бюрократии, корыстолюбия, стяжательства, поповского мракобесия, лицемерия, ханжества и холопского служения господствующим классам и господствующим предрассудкам...

Поэтому книга о нем живет не только как увлекательная и смешная повесть о давно прошедших временах, но и как современное боевое оружие в борьбе за мир, свободу и счастье людей на земле.

Слава Швейка — не академическое золото-обрезное, не мраморно-бронзовое бессмертие, величественно и безнадежно сопротивляющееся забвению и почтительному равнодушию, а настоящая жизнь, земная, беспокойная. И так же, как в самые первые дни своего появления, он связан несчетными нитями с живой действительностью, с судьбами простых людей — тогда только у него на родине, а теперь во всем мире.

[60]

Цитируется по изд.: Копелев Л.З. Сердце всегда слева. М., 1950, с. 38-60.

Вернуться к оглавлению статьи Копелева

Вернуться на главную страницу Гашека

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС