|
|
|
Гнедич, Петр Петрович |
1855-1925 |
БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ |
XPOHOCВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТФОРУМ ХРОНОСАНОВОСТИ ХРОНОСАБИБЛИОТЕКА ХРОНОСАИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИБИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫСТРАНЫ И ГОСУДАРСТВАЭТНОНИМЫРЕЛИГИИ МИРАСТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫМЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯКАРТА САЙТААВТОРЫ ХРОНОСАРодственные проекты:РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙДОКУМЕНТЫ XX ВЕКАИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯПРАВИТЕЛИ МИРАВОЙНА 1812 ГОДАПЕРВАЯ МИРОВАЯСЛАВЯНСТВОЭТНОЦИКЛОПЕДИЯАПСУАРАРУССКОЕ ПОЛЕ |
Петр Петрович Гнедич
Гнедич, Петр Петрович [18(30).X.1855, Петербург, - 16.VII.1925, Ленинград] – русский писатель, переводчик, историк искусства. Сын инженера путей сообщения. Внучатый племянник Н.И. Гнедича. В 1879 году окончил академию художеств в Петербурге. С конца 70-х годов печатал повести, романы, очерки, фельетоны. Много писал по вопросам искусства (его трехтомная «История искусств с древнейших времен», 1885, неоднократно переиздавалась). Из театроведческих трудов наибольшую ценность представляет работа о постановке «Горе от ума» (СПб, 1900). Гнедич выступал как драматург. Его первая пьеса «На хуторе» была поставлена в Пушкинском театре в Москве (1881, издана 1883). Постановки многочисленных драматических произведений Гнедича, отличавшихся общей либеральной направленностью, сценической занимательностью, живым диалогом, пользовались в свое время успехом: «Перекати поле» (1889), «Горящие письма» (1890), «Зима» (1905), «Холопы» (1907), «Болотные огни» (1909) и др. Гнедич также автор переводов трагедий Шекспира. После Октябрьской революции Гнедич состоял (1918-1919) членом репертуарной секции Петроградского отделения Театрального отдела Наркомпроса. Краткая литературная энциклопедия в 9-ти томах. Государственное научное издательство «Советская энциклопедия», т.2, М., 1964.
Гайк АдонцП.П. Гнедич. Литературно-биографический очеркП. П. Гнедич представляет собою, как писатель, чрезвычайно поучительное и в высшей степени характерное явление сравнительно недавнего литературного прошлого, тесно связанное с предреволюционной буржуазной общественностью. Гнедич не принадлежал к перворазрядным талантам этой эпохи. Писатель необыкновенно плодовитый — драматург, историк искусства, романист и фельетонист — он всегда держался на уровне серединной литературы; читательские симпатии никогда не концентрировались на нем с особой силой, но все же его читали охотно и не без удовольствия, а пьесы его занимали в современном буржуазном репертуаре довольно прочное место. Любили почитывать чисто газетные, бойкие, гладкие фельетоны Гнедича в «Новом Времени», подписанные псевдонимом «Старый Джон». И тут Гнедич не возвышался над средним уровнем: ему далеко было до размашисто-скандальных фельетонов Амфитеатрова, до ядовитых, терпких артиклей Власа Дорошевича. Оба последние были несомненно талантливы в своем жанре и по даровитости стояли выше Гнедича... И все же «Старого Джона» читали с приятностью, нововременский Ювенал чиновничьих канцелярий и средне-буржуазных гости- [07] ных — нравился. Он деликатно щекотал нервы благодушных обывателей, давая, так сказать, умеренную порцию горчицы и перцу в их застоявшуюся пресную духовную пищу. Тем же занимательным, технически-ловким и удобочитаемым рассказчиком был Гнедич и в своей беллетристике. Он написал массу рассказов и романов, одинаково гладких, легких и умеренно либеральных. Самые большие и лучшие его произведения преимущественно печатались в «Книжках Недели», литературном прибавлении к умеренно-оппозиционному органу — газете «Неделя». Эта газета была выразительницей взглядов земских либеральных кружков и средне-буржуазных мягко-оппозиционных говорилен. Пьесы Гнедича отличались теми же скромными достоинствами: гладкостью и бойкостью языка и умелой, слегка старомодной сценичностью. Последнее качество в то время тоже являлось для драматурга несомненным плюсом: до глубоких и жгучих литературно-творческих проблем тогдашний зритель не был в своей массе охоч. Вспомним провал чеховской «Чайки»... И в драматургии Гнедич был бледнее и, так сказать, бескровнее своих коллег современников. Не» будем уже говорить о фальшиво-пафосном, но все же, до известной, степени, ярком и своеобразном Леониде Андрееве с его «Анатемой», «Саввой» и другими «раздирательными» пьесами; не будем уже говорить о Чехове, упадочно-тоскливом,, но неподдельно-искреннем драматурге... До их уровня Гнедич никогда не поднимался. Пожалуй, даже, эфемерид тогдашней драматургии Виктор Рышков был как-то цельнее и красочнее драматурга Гнедича. Место последнего — рядом с Крыловым и Шпажинским, от которых Гнедич, выгодно отличался лишь литературной отшлифованностью, приличной, так сказать, причесан [08] ностью сценических диалогов и реплик. В своих пьесах Гнедич обнаруживал стремление к сатирическому уклону, выливавшееся, однако, в конце концов, в умеренно-сдержанную, не крупно-сортную юмористику. Более серьезные заслуги числятся за Гнедичем как за репертуарным хозяином двух крупнейших театров той эпохи: Суворинского — Малого и Александринского, императорского. Здесь в актив ему надо записать постановки «Власти тьмы», «Царя Федора Ивановича», «Гамлета» в новом переводе и нескольких классических пьес. Как переводчик «Гамлета» и других шекспировских вещей, Гнедич тоже должен быть по заслугам отмечен. Это переводы художественно исполненные, довольно точно передающие подлинник, обнаруживающие широкую историко-литературную эрудицию переводчика в ряде сопровождавших их ценных примечаний и критических очерков. Менее ценен труд Гнедича «История искусств», но по обилию сведений историко-справочного характера «История» значима для специалистов, пожалуй, и в наше время. * * * Уже в перспективе сравнительно недалекого прошлого (умер П. П. Гнедич в 1925 году, писать начал с 70-х годов прошлого столетия) для нас выясняется чрезвычайная легковесность обильного по количеству литературного багажа писателя. Вместе с тем приходится констатировать и его несомненный, хотя не громкий успех у современного ему буржуазного читателя предреволюционного периода. В оценке этих как будто противоречивых фактов дружественная к писателю критика старалась прибегнуть к некоторой натяжке. Сплошь да рядом эта критика навязывала ему какую-то гордую обособленность, независимость от литературных и политических течений и [09] группировок. Как будто и сам писатель в своих романах неоднократно делал попытки закрепить за собой эту нейтральную, небезвыгодную, позицию литературного субъективизма, которую более крупный талант, Алексей Толстой, тоже в применении к себе, характеризовал известным хлестко самонадеянным стихом: «Двух станов, не боец, а только гость случайный...» Несомненно автобиографичны тирады гнедичевских персонажей в повести «На окраине» и в романе «Купальные огни». Старый литератор в названной повести изливается в таких, например, брюзгливых ламентациях: «Есть какой-нибудь модный вопросец, жгучий, вот его и пристегнуть к делу, в цензурных размерах, разумеется. В моде студенты — герой студент; в моде психопаты — психопат; либералы — либерал. И в обрисовке надо не своего взгляда держаться, а того, который больше в моде, по ветру нос держать. Тогда на всех парусах идти можно. Ну, а я этого никогда не делал, и потому ни к какому приходу причислен не был». В «Купальных огнях» имеется такая же презрительная тирада о тем, что для завоевания литературного успеха надо писать о «рабочих бунтах». Автор, видимо, со словами своего персонажа вполне согласен. Это ясно чувствуется между строк. Наконец, Гнедич прямо говорил о себе одному из газетных интервьюеров, что «нередко раздражал одновременно противоположные лагери, выводя параллельно отрицательные типы правой и левой партии». Однако при внимательном анализе литературного творчества Гнедича и идеологических установок этого творчества претенциозность вышеназванных утверждений ? выясняется с полной неопровержимостью. От гордой [10] позиции литературного Манфредовского одиночества не остается ни пылинки и теснейшая духовная связь писателя с определенной общественной средой устанавливается крепчайшим образом. Эта среда — мягкотелая, исподтишка брюзжащая интеллигенция предреволюционной эпохи. Та интеллигенция, которая пугливо, но едва ли искренно либеральничала на словах, а на деле преспокойно процветала и полнела на казенных хлебах. * * * Долгую жизнь прожил П. П. Гнедич, долга и плодовита была его литературная работа. В то время старая Россия переживала неоднократно жгучие, импульсивные периоды своего духовного, своего социального роста. Пробуждался пролетариат, проблескивали первые молнии классовой борьбы. В глубинах, в низах русской общественности зрели новые движущие силы, решающую значимость которых немногие предугадывали под ровной, в общем, поверхностью скованного насильственными цепями старого режима общественного уклада. Как писатель несомненно талантливый, — хотя и не перворазрядный — Гнедич обладал и соответственной дозой необходимой для беллетриста наблюдательности, умением схватывать яркое, интересное, значительное в жизни. Но эта наблюдательность выше среднего уровня тоже не поднималась... При нем, когда он был уже писателем-профессионалом, совершилось крупнейшее событие, финал революционной вспышки семидесятых годов — казнь Александра II в марте 1881 года; при нем происходил разгром «Народной воли». Блестящая террористическая работа русских революционеров, предшествовавшая этим событиям, не могла не быть известна ему... Какими яркими, героическими эпизодами изобиловал [11] этот революционный период взволнованной старой России! Подкопы и мины под Александровском, под Москвой (1879 г.), знаменитый динамитный взрыв Халтурина в Зимнем дворце (5 февраля 1880 года), напряженная работа Исполнительного Комитета, наконец — метательный снаряд Гриневицкого, разорвавший царя Александра II, аресты, громкие политические процессы, казнь Перовской, Желябова и их соратников!.. Даже уравновешенный, олимпийски спокойный и ясный Тургенев претворил и отразил в своем творческом восприятии более ранние порывы и дерзания молодого революционного русского поколения. «Порог», «Новь» — художественные отображения тогдашней бурной действительности... Гнедич в это время занимался живописью, Гнедич затем писал исторические повестушки в журнале А. Ф. Маркса для семейного чтения в «Ниве». Характерно для него, что даже в своих воспоминаниях, в своей «Книге жизни», касаясь этих бурных дней, Гнедич дает только сухой, бледный, беглый рассказ о том, как он наблюдал из окна своей квартиры за процессией препровождаемых на казнь революционеров, совершивших приговор Исполнительного Комитета над царем. «...Впереди ехало несколько рядов солдат, точно очищая путь для кортежа. А затем следовали две колесницы. Люди, со связанными назад руками и с черными досками на груди, сидели высоко наверху. Я помню полное, бескровное лицо Перовской, ее широкий лоб. Помню желтоватое, обросшее бородой лицо Желябова. Остальные промелькнули предо мною незаметно, как тени». Затем гадливое, но очень краткое описание толпы, спешившей за «позорными колесницами» цареубийц… [12] Более ярких образов, более жгучих слов не находится у Гнедича даже в воспоминаниях! Действительно, эти герои, эти мученики революционного долга были, видимо, для него только «тенями...» Наступило тяжелое, гнетущее время реакции. «Успокоенное» виселицами и каторгой, революционное движение опять ушло в глубокое подполье... Но на смену революционному терроризму, на смену передовым, партизанским отрядам революционной интеллигенции уже формировались, зрели, ширились, объединялись могучие кадры протестующего пролетариата. Пробуждался рабочий, пробуждался трудящийся класс, осознавая свое положение, пробуя свои силы, понимая уже неизбежность предстоящих ожесточенных классовых боев. Экономическая борьба уже начиналась... За 6 лет, с 1881 по 1886 год историками пролетарского революционного движения отмечено в России 48 значительных рабочих стачек, охватывавших 80000 человек участников. Период 1895 — 1904 гг. — новый подъем рабочего движения — насчитывает уже 1765 забастовок с внушительной цифрой 431000 участников рабочих. Марксисты, в печати и словесных схватках, победоносно боролись с народниками. Созрели рабочие-агитаторы, рабочие-пропагандисты, рабочие-вожди, борцы за свой класс. Нельзя сказать, чтобы Гнедич, как писатель, прошел совершенно без внимания мимо этих бурных симптомов назревающей социальной грозы. Он чувствовал, что задача литератора-бытописателя обязывает его занести и эти явления на свою беллетристическую палитру. Но не под силу оказалось это его легкому, неглубокому таланту занимательного, изящного рассказчика. Тут не выручал уже поверхностный скептицизм, тут уже оказалось мало того умеренно сатирического подхода, с которым Гнедич принимался за обличение тупых царских [13] сановников, псевдо-либеральных перевертней-профессоров и старорежимного чиновничьего болотца. Да и время было уже не то... Прежде сходили с рук такие расплывчатые филиппики, как, например, страничка признаний некоего собирательного персонажа в «Черных туманах», где Гнедич думал, что говорит от лица всего кающегося старого режима: «Я могу убить всякое дело, всякое начинание. Я не только торможу все дела, — я торможу искусство, литературу, религию. Я не только граблю, взяточничествую, морю голодом людей, разоряю губернии,—я учительствую и довожу учеников до самоубийства. Я управляю школами и довожу учительниц до отравления. Я проигрываю в карты казенные деньги, я насилую женщин и девиц. Я руковожу литературой, я распоряжаюсь академиями, театрами. Иногда думают, что я профессор, — ничуть не бывало: я чиновник и только чиновник. Иногда даже под рясой священника я ношу тот же форменный фрак, — и никто про это не догадывается»... В понимании Гнедича, в его умственном и моральном охвате тогдашней общественности, этот страшный призрак разъедающего жизнь чиновничества был главным злом, главным несчастьем. Более глубоко взглянуть на дело, вскрыть основную первопричину — классовые противоречия общественного уклада он не мог уже потому, что сам был костью от кости, плотью от плоти этого самого общественного класса, недостатки и грехи которого бичевал легкими уколами нововременского фельетона и поверхностно-оппозиционной беллетристикой. И в вышеприведенных как будто пафосных строках, в сущности порядком избитых, сказанных ранее уже другими с боль- [14] шей художественно-творческой силой, Гнедич оставался не более как остроумным, немного брюзгливым, поверхностным наблюдателем. Новых, движущих сил близящейся социальной революции Гнедич не мог понять и оценить по существу. Изображая в своих романах и повестях рабочих-революционеров, Гнедич не находил нужных, ярких жизненных красок. Брал верх его легкий скептицизм фельетонного сатирика; автор все как будто посмеивался над, своими новыми героями, к тому же он не знал этих новых людей, органически не мог понять их идеалов и стремлений. Более того, уверенный, в тайниках своего истинно-буржуазного, узко-классового сознания, в незыблемости существующего общественного строя, который, конечно, нуждается в реформах и довольно значительной ломке, но сам по себе жизнен и самодовлеющ, — Гнедич к «мечтам» о новой жизни, о всемирном социальном перевороте, относился свысока, небрежно, по привычке своей — юмористически. В рассказе «На том берегу» выведена девушка-революционерка, приехавшая в бурное время революции 1905 года на социал-демократический съезд в Финляндию. В изображении Гнедича молодая революционерка до-нельзя, до комизма наивна и идеологически беспомощна... Ироническая усмешка автора проскальзывает в намеренно-юмористической, чтобы не сказать резче, передаче ее слов... «Вот вы улыбаетесь, — говорит она, — а нам виднее». — «Кому вам?» — она запнулась. — «А вот тем, кто на этот съезд ездит. Зачем я сюда ехала да еще на свой счет? Кто меня тянул? Не знаю, А думала, что так надо. И не знаю, почему надо, а только мне кажется. И вот еду, и непонятно мне, а в то же время кажется, что я долг совершаю и что [15] иначе поступить нельзя. И мы все добра хотим. Есть люди, что уверяют, что мы только зло приносим. А может быть, нас не так понимают, отсюда и зло. А я так хочу, чтоб было хорошо, что если бы мне сказали: «вот тебя сейчас убьют и от этого многим легко будет», я бы сказала: «убейте, я очень рада». Такая революционерка, с таким наивным лепетом, конечно, сочинена автором от первого до последнего слова и сочинена не без известной задней мысли — вселить в читателе недоверие к тому общественному течению, к тому революционному молодому кадру, представительницей которого, по замыслу Гнедича, является эта институтски наивная девица, зачем-то приехавшая на съезд, видимо, партийных деятелей. Так изображал Гнедич революционную молодежь периода первой революции, 1905 года... Да он и не мог изображать ее иначе, он не знал ее!.. Сам Гнедич твердо стоял по ту сторону баррикады. Его классовая сущность, его писательский эстетизм, его замыкание в себе и обособление от свежих, бурных порывов новых общественных веяний диктовались ему всей жизнью, всей деятельностью, литературной и служебной. Замкнувшись в тесных рамках профессионального литераторства, умеренно борясь с театральной чиновничьей системой, отдыхая над переводами шекспировских пьес, насаждая классиков на сцене Александринского театра — разве мог он горячо и красочно отзываться на молодые, бурные революционные лозунги? Разве мог он осознать величие и глубину совершавшегося постепенно, но настойчиво, преображения русской жизни? И можно сказать определенно, что до самого последнего времени, почти вплоть до революции, Гнедич не ждал и не принимал ее. [16] Характерен в этом отношении один из рассказов Гнедича, появившийся в 1915 году под названием «Непосредственные натуры». Вспомним, какое бурное время было тогда. Шла ужаснейшая, кровопролитная, несчастливая война. Царила распутиновщина ПРИМ1. Созывались и разгонялись Государственные думы. Зрело негодование трудящихся масс, ведомых на убой капитализмом. Все бурлило, волновалось... А Гнедич пишет и печатает эпикурейски-скептический рассказ о неудавшемся романе молодого поэта с девушкой из народа, тонко и ядовито высмеивая ее «непосредственность», расхолодившую страстные вожделения эстета-ухаживателя .. . Рассказ анекдотичен, но на первом плане в нем не персонажи его, а сам автор — спокойный, улыбающийся, скептический, равнодушный, брезгливый... А почему? Потому что объект его легкой сатиры — другой класс, низший, недоступный тонким эротическим эмоциям... Не глумление, не ядовитая насмешка сквозят в легких, изящных, по обыкновению остроумных деталях рассказа. Нет, до этого живого, непосредственного проявления своих симпатий или антипатий к изображаемой среде Гнедич редко опускается... Тут — снисходительная, но в то же время полная пренебрежения усмешка... Сверху вниз смотрит Гнедич на «непосредственность» своей героини, наивной хохлушки Оксаны, и в этой усмешке чудится презрительное пожатие плеч и небрежный вопрос: «чего же больше ожидать от них... от этих?» Под другим углом зрения автор не может взглянуть на смешной для него казус в любовном приключении столичного поэта с деревенской девушкой-хохлушкой. Изображает он, словами своего героя, эту сцену брезгливо-юмористически... [17] «Сперва по аллее мы прошлись раз, другой. Потом я говорю: «Хочешь, сядем на скамью?» Она все молчит. Сели мы. Обнял я ее, чувствую молодое крепкое тело под рубашкой. Она жмется ко мне, не говорит — «пустите!» как я думал. Но все молчит. Я и говорю ей: «Что ж ты ни слова не скажешь, Оксана?» А она отвечает: «Что же мне говорить, вам?» — «Скажи, что ты чувствуешь?» А она отвернулась и молчит. Я опять спрашиваю: «Ну, скажи мне, скажи, Оксана!» А она вдруг говорит. — «Мне стыдно». — Пристал я к ней, осыпаю поцелуями: — «Скажи, не стыдись», и жду, что она мне скажет, и дрожу весь от восторга. А она повернулась ко мне и говорит: «Живот болит!» У меня и руки опустились. И только я мог выговорить: «Отчего?» Она отвечает — «Простоквашу сегодня делали»... — И все мои воздушные грезы вдруг разлетелись прахом... И легкая, воздушная Оксана вдруг перестала быть для меня легкой, воздушной и сбежала с нее вся прелесть, исчезла вся поэзия...» Любители легкой юмористики с некоторым привкусом клубнички, каковыми были тогдашние читатели Гнедича, конечно, заливались смехом, читая эту сценку. Конечно, они соглашались с рассказчиком, что из его летней любовной авантюры «пропала вся поэзия»... Они понимали, почему столичный ухаживатель после этого совершенно охладел к простодушной Оксане, сжег лирические стихотворения, обращенные к ней... Автор тоже вполне понимает и разделяет разочарование своего утонченно чувствующего героя. Когда прочитаешь этот рассказ, перед глазами встает Гнедич, тонкий эстет, смакующий классиков, брезгливо косящийся; на бурную, беспорядочную, крикливую для него совре- [18] менность, уделяющий ей разве только мимолетную карикатуру, небрежный гротеск, скользящую юмористику... Так, вероятно, древнеримский изящный патриций эпохи Нерона, знаменитый arbiter elegantiarum Петроний с цинически-легкой усмешкой следил за каким-нибудь романом черного раба и смуглой рабыни из своего беломраморного триклиния... В легкой юмористике Гнедича, в его презрительно тонком беглом гротеске, отражающем, как в кривом зеркале, современность, чувствовалась в значительной мере эта откровенно циническая нотка. Взгляд сверху вниз, снисходительная улыбка — и ничего более... Гнедич стоял на определенной позиции в своей литературной и служебной деятельности. Он сотрудничал в «Русском Вестнике», в «Новом Времени», изданиях явно реакционного характера. Недалеко от них, собственно говоря, стояла и «Неделя» с ее мнимой расплывчато-трусливой оппозиционностью... В 90-х годах Гнедич издавал и редактировал еженедельный журнал «Север». Следует отметить, что соиздателем и соредактором Гнедича по «Северу» был Всеволод Соловьев, автор патриотических исторических романов, вроде «Сергея Горбатова», пользовавшихся шумным рыночным успехом в мелко-буржуазной читательской массе того времени. В «Ниве» А. Ф. Маркса Всеволод Соловьев получал за свою псевдо-историческую беллетристику крупнейшие гонорары, угождая невзыскательным вкусом многочисленной аудитории с ее мещанским влечением к альковным тайнам царей и цариц и эффектным сценам из жизни екатерининских и павловских вельмож. Всеволод Соловьев был типичнейшим писателем-ретроградом. С П. Гнедичем несомненно соединяла его общность литературных взглядов. Совместная работа с Всеволодом Соловьевым дает личности Гнедича, [19] как писателя, вполне определенную характеристику. «Север» обслуживал ту же мещанскую, низкопробную читательскую массу, что и «Нива», но еще более отстранялся от жгучих тем современности. Редактора, Гнедич и Соловьев, били на чистую эстетику, на «искусство для искусства», а в сущности давали ту же приторную «семейную» читательскую жвачку своим подписчикам. Далее, нельзя не упомянуть о близости П. П. Гнедича к «Новому Времени» и его издателю А. С. Суворину, этому газетному Макиавелли своего времени. Не только долголетняя работа в качестве фельетониста («Старый Джон») в разухабистой, продажной суворинской газете, но и театральная деятельность тесно связывала Гнедича с А. С. Сувориным. Гнедич был управляющим труппой Литературно-художественного суворинского театра, где на ряду с «Властью тьмы» и «Царем Федором» шли такие специфические пьесы, как бесстыдно юдофобская стряпня Ефрона-Литвина «Контрабандисты», возбудившая негодование даже в суворинских зрителях. Служба Гнедича в Александринском театре особыми реформаторскими мероприятиями не отличалась. Несколько классических пьес — и только... Бюрократизм формализм, чиновничьи шары — с этим не Гнедичу было бороться... Были «трения», как пишет Гнедич в своих воспоминаниях, но борьбы не было, да и не могло быть в атмосфере придворного, «императорского» театра. Гнедич, конечно, знал, на что он идет... Узкие рамки «театрального чиновника» были не особенно симпатичны ему, но, видимо, и не тяготили его серьезно ... Думается, он относился к своей службе с той же привычной ему легкой скептической усмешкой... Итак, ни обильный литературный багаж Гнедича, ни его служебно-театральная деятельность не дают никакого основания закреплять за ним выгодную, повторяем, роль [20] независимого, протестующего, ярко-оппозиционного писателя. Обличительная нотка, несомненно, проскальзывала в его писаниях, в его пьесах, но она звучала как-то глухо, деликатно, как-то, если можно выразиться, по-домашнему. Свою среду, свою читательскую аудиторию Гнедич постоянно ворчливо поругивал, брюзжал на нее, подсмеивался над ней, но без всякой остроты, без подъема настоящего негодования и возмущения. Все-таки и несмотря ни на что, эта среда, эта классовая, довольно значительная прослойка была для Гнедича своею, с ней он был незыблемо связан и своим происхождением, и своими вкусами, навыками, и своей чисто-интеллигентской психикой. Потому эта среда — служилая интеллигенция той эпохи — любила читать шипучую водицу гнедичевской беллетристики... Приятно покалывало и щипало небо, никакой горечи после этих легких гротесковых, дружеских обличений не оставалось. Спор Гнедича с современной ему общественностью не выходил за рамки домашней ссоры: «Милые бранятся — только тешатся». Прибегая очень часто к приему беллетристической или драматургической фотографичности, Гнедич существенно снижал и без того некрупную значимость своей легкой сатиры, доводя ее до уровня забавной юмористики, Недаром, излюбленной формой его писательского творчества был легкий, игривый, чуть-чуть ядовитый анекдот. Над таким анекдотом смеялись: он всегда был сделан довольно свежо и талантливо... Его запоминали.... ненадолго, впрочем... рассказывали и повторяли друг другу... Но это шутил, и почти безобидно, свой человек над своими же... Много такого легкого материала собрано в толстых томах произведений Гнедича. Все эти, якобы, сатирические выпады, эпиграмматические шпильки в беллетристической форме теперь совершенно уже притупились. [21] и никакого актуального значения не имеют. Да и в ту эпоху, когда писал Гнедич, они почти не имели общественной весомости. Гнедич, как писатель, совершенно отжил для нас. Но фотографичность его писательского приема, обилие фактических зарисовок и картинок, преимущественно бытового характера, теперь неожиданно выступают на первый план и обнаруживают некоторую самодовлеющую ценность. Хроника истекшего шестидесятилетия, предреволюционной литературно-театральной жизни, фактические детали ее — вот наследие Гнедича, которым нам нельзя пренебрегать. * * * Воспоминания П. П. Гнедича — книга несомненно интересная, даже скажем более — книга несомненно полезная, нужная. Эти воспоминания охватывают огромный период времени — целых шестьдесят лет. Необыкновенное обилие фактических данных из литературно-театральной жизни старого Петербурга, потом Петрограда, встречи с крупными деятелями на этом поприще — все это очень ценно и может пригодиться, как нужный материал, историку литературы, историку театра предреволюционной эпохи. Но именно только сырым историческим материалом «Книга жизни» П. П. Гнедича и остается. Читатель, пробегающий с минутным интересом легко написанные, остроумные странички этих воспоминаний, или историк, штудирующий их с более серьезной целью, — в отношении общих итогов, общей оценки описываемой эпохи, предоставлены самим себе. Гнедич, как мемуарист — тот же, что Гнедич — беллетрист. Его отношение к тому, о чем он рассказывает, пренебрежительно поверхностное. Снисходительная, скептическая улыбка не сходит с его лица и тут. [22] Но, как сравнительно добросовестный хроникер своей эпохи, он заслуживает внимания. Мемуарная литература может причислить «Книгу жизни» Гнедича, правда, не к блестящим, перворазрядным произведениям этого рода, но во всяком случае к такому материалу, без которого многие характерные черточки ушедшей от нас эпохи были бы потеряны навсегда. Гайк Адонц [23] Цитируется по изд.: Гнедич П.П. Книга жизни. Воспоминания 1855-1918. Прибой, 1929, с. 7-. Примечания ХРОНОСа ПРИМ1 — «Царила распутиновщина» — Самого явления, которое подходило бы под слово «распутиновщина», в реальной реальности не существовало. Потоки лжи в адрес Григория Царя, Николая II и его жены-императрицы призваны были загнать правящую династию в безвыходное положение: заставить втянуть страну в большую бойню, дискредитировать власть и подготовить поражение в войне и крушение государственности. «Общество» питалась этой идейной жижей, приготовленной в Лондоне. Царь пытался сопротивляться. Он долго уклонялся от подписания указа о полной мобилизации, пробовал ограничиться частичной мобилизацией – только для противодействия Австро-Венгрии. Но рядом не было друга: Григория Распутина накануне начала войны пырнула ножом нанятая кем-то неизвестным екатеринбургская киллерша, он лежал полуживой. Выжить не должен был, но выжил и вернулся в столицу. И там уже убили, чтобы сомкнуть кольцо полной изоляции царя – в кольце высших чиновников, английских агентов. Григория все же убили. И эту вот расправу над оставшимися монархистами (после террористического истребления более 17 000 монархистов в период с 1901 по 1911 годы) либералы 1917 года окрестили словом «распутиновщина». При советской власти эта мифология была подхвачена и распространялась.
Далее читайте:Русские писатели и поэты (биографический справочник). Сочинения:Сочинения, т. 5, 6, 8-10, СПб, 1910-1915; Книга жизни. Воспоминания. Л., 1929. Литература:История русской литературы 19 века. Библиографический указатель, под ред. К.Д.Муратовой, М.-Л., 1962.
|
|
ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ |
|
ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,Редактор Вячеслав РумянцевПри цитировании давайте ссылку на ХРОНОС |
