Конецкий Виктор Викторович

1929-2002

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Виктор Викторович Конецкий

Конецкий Виктор Викторович (1929/2002) — российский писатель. Основу его творчества составляют путевые очерки, повести и рассказы о моряках-полярниках.

Гурьева Т.Н. Новый литературный словарь / Т.Н. Гурьева. – Ростов н/Д, Феникс, 2009, с. 135.

Конецкий Виктор Викторович [6.6.1929, Ленинград — 30.3.2002, Петербург] — прозаик, киносценарист.

Родился в интеллигентной семье: отец — помощник прокурора Октябрьской железной дороги, мать — в молодости артистка миманса Мариинского театра оперы и балета, участница Русских сезонов труппы Дягилева, брат, Олег Викторович Базунов (1927-92), — искусствовед, писатель.

До 1941 Конецкий учился в средней школе, увлекался рисованием, мечтал стать художником, надолго сохранив пристрастие к живописи.

В 1942 вместе с матерью и братом был вывезен из блокадного города по льду Ладожского озера, жил в эвакуации во Фрунзе и Омске. Зимой 1944 вернулся в Ленинград.

В 1945 поступил в Ленинградское военно-морское подготовительное училище, в 1948 переведен в Первое Балтийское высшее военно-морское училище, где окончил штурманский факультет в 1952.

С 1952 по 1955 плавал на кораблях аварийно-спасательной службы Северного флота. После демобилизации в 1955 оставался профессиональным моряком и более 20 лет совмещал писательскую деятельность с периодическими рейсами, в основном в Арктику и Антарктику, на торговых, научно-исследовательских и пассажирских судах в качестве штурмана и капитана.

Будучи военным курсантом, Конецкий сдал экстерном экзамены за 1-й курс филологического факультета ЛГУ.

В 1955-58 (вместе с А.Володиным, В.Курочкиным, В.Пикулем, В.Голявкиным, Э.Шимом, Г.Горышиным и др.) занимался в литобъединении прозаиков при Ленинградском отделении издательства «Советский писатель» под руководством Л.Н.Рахманова.

С 1956 печатался в альманахе «Молодой Ленинград» и журналах. Первая публикация — рассказ «В утренних сумерках» (Звезда 1956 №5). Первый сборник рассказов «Сквозняк» издан в 1957 в Ленинградском отделении «Советского писателя»

К принадлежит к литературному поколению, заявившему о себе во весь голос в пору либеральных надежд конца 1950-х. Его ранние рассказы (сб «Сквозняк» и «Камни под водой», 1959) — о военном детстве («Капитан, улыбнитесь!», «Петька, Джек и мальчишки»), о моряках-спасателях в Арктике («Путь к причалу»), о верной курсантской дружбе и юношеской любви («Заиндевевшие провода», «Если позовет товарищ») — повторяют эпизоды драматической биографии автора Блокадный опыт выживания и голодные мытарства научили героев Конецкого умению постоять за себя, духовный скепсис они компенсируют волевыми поступками и обостренным чувством взаимопомощи («Завтрашние заботы», 1961, «Повесть о радисте Камушкине», 1962). Однако романтический флер, склонность героев Конецкого к рефлексии и преклонение молодого писателя перед Э.Хемингуэем были с раздражением восприняты критикой, усомнившейся в нравственной состоятельности и художественные достоверности «полярных капитанов» Конецкого. Во «внежанровом» повествовании «Кто смотрит на облака» (1967) — цикле из 10 новелл, близком по своей сверхзадаче к роману,— писатель вышел за пределы современности, расширил исторический диапазон событий, разнообразил круг персонажей, но лирическое начало и здесь превалировало над действием и сюжетом

В книге «Соленый лед» (главы публиковались в журналах: Знамя. 1965. №9 и 1968. №7, Звезда. 1968. №5, отдельное издание — Л., 1969) Конецкий обратился к путевой лирической прозе, вбирающей воспоминания, исторические экскурсы, дорожные впечатления, публицистику и художественные зарисовки. Стремясь к предельному самовыражению, он принципиально отказался от вымышленных героев, маскирующих писательское «я», отдав предпочтение рассказчику, дублеру автора, и настаивая на том, что его морские плавания — не материал для сочинительства, но тяжкая профессиональная работа. Ретроспективный взгляд в прошлое подверг очередной ревизии биографию писателя и его поколения, раздвинув духовные горизонты и позволив запечатлеть живой процесс «отслаивания истории» от современности на срезе индивидуального опыта. В этом откровенно полемическом жанре, где так существенен документ и свидетельская правда участника происходящего, написаны книги «Среди мифов и рифов» (1972) и «Морские сны» (1975). Вслед за «Соленым льдом» они стали частями обширного «романа-странствия» «За доброй надеждой» (1977). Менялись маршруты, действие из Арктики перемещалось в Индийский океан, от берегов Канады в Южную Америку, менялись корабли, команды, специфика работы, но фигура рассказчика неизменно определяла собой внутреннюю цельность трилогии. В русской литературе 1970-х трудно найти аналог этому оригинальному произведению, где зыбкое постоянство движения в пространстве и во времени ощущается как естественное состояние обеспокоенной человеческой души.

Отвергая беллетристические ухищрения, иронизируя над собственной былой романтикой и Э.Хемингуэем, Конецкий в трилогии, а также в повестях «Путевые портреты с морским пейзажем» (Звезда. 1976. № 3), «Последний день в Антверпене» (Звезда. 1977. №1), рассказах «Начало конца комедии» (Аврора. 1976. №8), «Елпидифор Пескарев» (Дружба народов. 1977. №2) все охотнее опирался на юмор как «единственное средство против перепутанности и сложности мира». Бесхитростное добродушие любимого персонажа Конецкого, неунывающего Петра Ниточкина, устами которого поведано бесчисленное множество смешных и грустных «морских баек» (См.: «Глава пятая, год 1959. Ниточкин» в книге «Кто смотрит на облака»; «Из рассказов старого друга», 1987; «Начало конца комедии», 1976, и др.), постепенно уступало место глубокому сарказму и в повести «Вчерашние заботы» (1979) сменилось жесткой сатирой, с подчеркнутой оглядкой на Салтыкова-Щедрина.

В прозе Конецкого 1980-х рассказчик окончательно отождествляется с автором, выступающим уже безо всяких масок и декораций. В сборниках «Третий лишний» (1983), «Ледовые брызги» (1987), «Некоторым образа драма» (1989),— с подзаголовками «из дневников писателя», «непутевые заметки, письма» — Конецкий делится воспоминаниями о В.Шкловском, Ю.Казакове, В.Курочкине, о парижских встречах с В.Некрасовым, запальчиво, с нелицеприятными самооценками рассказывает о литературной обстановке 1950-60-х, о В.Аксенове и Е.Евтушенко.

В 1990-х проза Конецкого оказалась по-новому актуальна и созвучна общественным настроениям. «Умаление беллетристики» (С.Боровиков) в пользу документальной правды, ершистый взгляд на события «перестройки», способность героев Конецкого «существовать без сказки» (Д.Рогинский), трезвая оценка происходящих на флоте потрясений — все это импонировало читателю. Книги Конецкого на фоне заката советской литературы были активно востребованы, ибо он всегда писал «о жизни, которая корежит все наши убеждения и насмехается над самыми распрекрасными теориями. Не говоря уж об идеологических догмах» (Звезда. 2002. №5).

С первых литературных шагов Конецкий проявлял пристальный интерес к кино. Два сценария (в соавторстве с Э.Шимом), напечатанные в альманахе «Молодой Ленинград»,— «Своими руками» (1957) и «Опора» (1958) — поставлены не были. Широкую популярность заслужил фильм «Полосатый рейс» (1961), снятый по сценарию Конецкого и А.Каплера режиссером В.Фетиным на «Ленфильме». Режиссер Г.Данелия экранизировал «Путь к причалу» (1962) и поставил на «Мосфильме» кинокомедию «Тридцать три» (1965). На «Ленфильме» в 1963 осуществлена экранизация «Завтрашних забот» (сценарий Б.Метальникова, реж. Б.Метальников и Г.Аронов) и рассказа «Если позовет товарищ» (сценарий Б.Чирскова, реж. Александр Иванов).

До конца своих дней Конецкий сохранял тесные связи с людьми моря и неслучайно был почетным председателем общественного совета «300 лет Российскому флоту». По справедливому замечанию А.Битова, «он приравнял звание писателя к капитанскому, со всем антуражем еще дворянского офицерского кодекса», и похоронили Конецкого как морского офицера — с воинскими почестями, на Смоленском кладбище Санк-Петербурга.

И.С. Кузьмичев

Использованы материалы кн.: Русская литература XX века. Прозаики, поэты, драматурги. Биобиблиографический словарь. Том 2. З - О. М., 2005, с. 222-224.

Файнберг Р.

«Драться за каждое слово»

1

В первый сборник Конецкого «Сквозняк» («Советский писатель», 1957) вошли рассказы 1956—1957 годов.

Отзыв на зту книгу, написанный для издательства Юрием Германом, во многом симптоматичен. Герман живо интересовался проблемами современной «молодой» литературы, но не все в ней принимал — в статьях этих лет он не раз (и с присущим ему темпераментом) выступал против «настроенческой» прозы конца пятидесятых годов. Первую книгу Конецкого он принял безоговорочно: «Уже давно и как читатель, и как литератор не испытывал такой радости, какую узнал, знакомясь со сборником рассказов молодого писателя Конецкого. Дочитываешь книгу с ощущением праздника». Автор сборника, продолжает Герман, «пишет, потому что не может не написать», и это находит у читателя отклик: «Читателя волнуют судьбы всех героев Конецкого, он радуется их радостями, печалится их печалями и улыбается их шуткам. Он верит героям Конецкого, их мужеству, благородству, немногословности, он понимает их и благодарен Конецкому за то, что испытал радость общения и узнавания, радость открытия...»

Благосклонно отозвалась на первый сборник писателя и критика. «Если бывают книги добрые и злые, то это добрая книга,— писала Е. Усыскина,— книга о внимании и мужественной любви к человеку». 1 О мужественных людях, с которыми знакомили первые рассказы писателя, шла речь и в других отзывах. 2

____

1. Е. Усыскина, Своим курсом. — «Знамя», 1958, № 5, с. 221.

2. А. Минчковский, Свежий ветер. — «Нева», 1958, № 3; М. Синельников, Рассказы о моряках. — «Советский флот», 1958, 15 августа; Л. Михайлова, Большое в малом. Рассказы молодых. — «Москва», 1359, № 12.

[29]

Интерес к героическим ситуациям, к людям, смело вступающим в борьбу со стихией, Конецкий впоследствии связывал со своим опытом работы на спасательных судах: «Первые рассказы все были драматически построены, без кораблекрушения не обходилось, SOS, спасательные операции, гибель людей... Я служил на Северном флоте, ходил в море на самых разных боевых кораблях, на спасательных судах... принимал участие в больших спасательных операциях... Пришлось наблюдать людей в разных трагических обстоятельствах». 1

Не только личный опыт проявился в интересе к конфликтам, порожденным штормовой обстановкой, авариями на море («В море», «Последний рейс», «Под водой»). Во многом здесь сказалось и знакомство с маринистской литературой, с ее драматическими сюжетами.

Но лично пережитое заметно обогащало эти, по существу, не новые фабульные построения — волновала неподдельность чувств, владеющих героями. Так, первый из опубликованных рассказов, «В море», изобилует критическими ситуациями — трудный рейс на небольшом транспорте из бухты Провидения во Владивосток, шторм, «SOS» от терпящего бедствие рыболовного траулера, операция по его спасению... Но не на этих эффектных положениях держится драматический нерв рассказа. Канву сюжета составляют радиограммы, которые дает радист гибнущего рыболовного траулера, не забывая «неписаных правил эфирной вежливости». «Всего хорошего, дорогой товарищ» — фраза, которой заканчивалась каждая радиограмма, волновала моряков, спешивших на помощь траулеру,— «эти простые слова с гибнущего судна били по сердцу». Напряжение нарастает, и, когда оно разрешается — людей удалось спасти, —  сообщение старпома о том, что «рыбачий радист — дама», вплетает в тему морского братства и мужества ноту особенно теплую, достоверную.

Любопытно, что в первых рассказах страницы, связанные с собственным жизненным опытом, заметно выделялись на фоне «литературных» построений. Разные части рассказа «Капитан, улыбнитесь» написаны словно не одной рукой. Действие развивается в двух временных плоскостях. В настоящем — перед нами бывалый моряк

___

1. Интервью газете «Sonntag», 1977, 15 мая.

[30]

капитан судна «Норильск» Игорь Русанов, человек трудной и одинокой судьбы; в прошлом — увлеченный живописью мальчик Ики, жизнь которого круто сломала война. Случай сводит капитана «Норильска» с художницей, веселым, ярким человеком, который пытается пробить броню одиночества Русанова; соответственно — прошлому принадлежит воспоминание о девочке во Дворце пионеров, о встрече с ней позднее в страшные дни блокады.

Насколько надуманна история капитана и художницы, насколько слабо, в ненатуральных тонах она выписана, настолько достоверны страницы, посвященные детству Ики. Счастливое время, когда маленький художник спешил во Дворец, в день занятий от волнения не мог обедать; девочка с косами, которая при первой же встрече безоговорочно поверила в избранность, в талант Ики — «А хочешь, я помою твои кисточки?»; подробности блокадного быта...

Здесь если пришлось автору прибегать к вымыслу, то в подробностях несущественных; в основе перед нами искренний рассказ о собственном детстве, достоверность отдельных сцен подсказана «памятью сердца». «Он чуть не закричал от жалости и злобы, когда опять увидел в то утро, как мать делит хлеб. Не отрывая глаз от хлеба, братья просили ее взять и себе. Мать сердилась, говорила строго и устало: «Не болтайте глупости. Ешьте. Жуйте только медленно». И они, отрезав от своих кусочков по ломтику для нее, съедали хлеб. Отрезанные ломтики все лежали на столе, и, поняв, что мать все равно никогда не дотронется до них, братья, не глядя друг на друга, доедали хлеб».

Да и в биографии Русанова-моряка немало лично пережитого автором. Точны подробности рейса, впечатляют описания той особой тяги к морю, к морской работе, которая с годами становится все сильнее, «того чувства спокойствия, обычности, которое появляется только в привычной обстановке судна».

Такое несоответствие между повествованием о пережитом и событиями вымышленными на первых порах у Конецкого можно было наблюдать нередко. Наивными были поначалу попытки вести повествование от лица того или иного героя — неизменно на первый план выдвигалась фигура подлинного рассказчика. Вот на транспорт «Пионер» попал в качестве пассажира инженер

[31]

строитель («В море»). Этот персонаж рассказывает о событиях рейса. «Трудно описывать морскую корабельную жизнь: много в ней сложных деталей и сложных названий»,— замечает пассажир. Тем не менее он описывает и корабельную жизнь, и штормовую страду, и операцию по спасению терпящих бедствие людей с таким знанием дела, которое свойственно лишь моряку. Чего стоит такая подробность: «Если старший механик в таком виде — значит, в машине не все в порядке. Ему не положено пачкать руки, копаясь в механизмах. В обычных условиях достаточно появления его ботинок на верхних решетках машинного трапа, чтобы работа шла как следует».

Отнюдь не случайный пассажир ведет повествование. Не только моряк явно угадывается в рассказчике, но и штурман, но и человек, причастный к литературе: «...Описания моря похожи друг на друга ревущими валами, кровавыми закатами и ровной дорожкой кильватерного следа по корме. Забыл еще о буруне, который катится перед корабельным носом, и о чайках, которые летают над пенными гребнями и тоскливо кричат.

Вместо этого я выпишу из лоции северной части Тихого океана то, что мне пришлось наблюдать на исходе пятых суток пути, когда мы проходили мимо Командорских островов...»

Удачи на первых порах приходили в тех случаях, когда автор не пытался спрятаться за вымышленным персонажем. Тогда тональность повествования освобождалась от нарочитости. Так достоверно и естественно прозвучал рассказ о подробностях трудного рейса, о борьбе команды маленького суденышка со стихией («Последний рейс»).

Постепенно овладевал молодой писатель искусством повествовать о своих героях в третьем лице — назовем «Заиндевевшие провода», «Без конца», «Под водой», «Сквозняк». Но и здесь виден отсвет пережитого им самим. Это очень заметно в морской биографии, в самом характере Алексея («Заиндевевшие провода»); в отношениях друг к другу и к матери братьев Кузнецовых («Сквозняк»).

Вполне очевидно, что уже на раннем этапе своей литературной работы автор немало думал над вопросом, как писать, пытался по-разному (в пределах, которые были тогда ему доступны) строить свои рассказы.

[32]

Это было продолжением давних размышлений. В одной из сохранившихся в архиве писателя «Записных книжек штурмана» имеется запись, сделанная в январе 1954. года:

«Писать!

Ты обалдел, что ли? Мне письмо-то писать, и то все равно что к зубному врачу идти, — месяц надо с духом собираться.

Вот и хорошо! — драться за каждое слово будешь и сам с собой и...»

Своеобразный «диалог» этот, по сути, разговор с самим собой. Поставленная себе задача — «писать!» — отнюдь не представляется легкой. Об этом можно судить и по другим записям того времени. «Но у меня нет знаний,— читаем в одной из них.— У меня нет за спиной лет, набитых работой, опыт которой один делает из кое и чего — кое-что».

Пожалуй, начинающий писатель с дотошностью критика сформулировал для себя то главное, для чего вообще стоило «драться за каждое слово». Литературное мастерство неотделимо от опыта жизни, от «набитых работой» лет. Служба на флоте, на спасательных судах многое позволила осмыслить, понять, что в кризисных ситуациях людям приходится не только бороться со стихией, но и решать для себя трудные проблемы нравственного порядка. Эти размышления отразились в тематике первого сборника рассказов — она тесно связана с вопросами морали, с кодексом чести, исповедуемым героями. О даре человечности («В утренних сумерках»), о честности, которую требует большое чувство («Заиндевевшие провода»), о верности долгу («Последний рейс») и памяти погибших за родину («Без конца») ведет речь автор. И даже юмористическое по внешнему рисунку повествование о дворовых баталиях маленьких братьев Кузнецовых — тоже о чести, о своеобразно понятой борьбе за справедливость.

«Наталья Яковлевна плакала. Митя плакал тоже и все рвался к дверям. Петя не плакал — ему было уже одиннадцать лет.

— Пусти нас, мама, — сказал он твердо. — Мы должны быть там, где сейчас все наши. Это не просто драка, мама. Это справедливая война...

— Не смей болтать глупости, паршивый мальчишка! — уже истерично крикнула Наталья Яковлевна.

[33]

— Хорошо, — сказал Петя и стал медленно снимать пальто.— Ты делаешь нас предателями, и вся ответственность за это падает на твою голову. Вот. Ты будешь мать предателей».

Что-то и «дрогнуло» в сердце матери после этих слов, но приказания своего она не отменила. Зато старый, одинокий, больной старик отозвался на этот серьезный по сути зов детской души — с трудом он поднялся с постели и выпустил ребят из заточения. Неожиданна концовка рассказа: умирающий старик в пустой квартире, морозный сквозняк («Братья, конечно, не закрыли двери») — благородные порывы Мити и Пети оборачиваются равнодушием к чужой судьбе.

В этом рассказе, давшем название сборнику, проявился интерес молодого писателя к мотивам человеческих поступков. В этом плане наиболее зрелым в сборнике — по замыслу, по исполнению — представляется рассказ «Под водой». Повествуя о смелом, но по характеру, по результатам — жалком «подвиге» Антоненко, Конецкий тщательно прорисовывает облик человека, который любуется собой, всегда думает о том, как выглядит со стороны. Это стремление «казаться» автор прослеживает в каждом движении мысли Антоненко, в каждом его действии. Привычка любоваться созданным собственным воображением мужественным и героическим образом — желание вполне безобидное, когда речь идет о ремешке фуражки («ему всегда казалось, что опущенный ремешок делает его лицо более мужественным»), — приводит к весьма серьезным последствиям в ходе выполнения порученного задания. Урок, полученный Антоненко, жесток:. «героический» поступок в созданной им же аварийной ситуации оказывается не только бессмысленным и отчуждает его от товарищей — с беспощадной ясностью открывается ему самому и окружающим его истинное нутро. «Неужели он трус?

Ведь и сейчас он боится. Боится показаться людям, посмотреть им в глаза и сказать, плюнув на субординацию: «Да, не было достаточных причин для того, чтобы рисковать жизнью». В финале рассказа Антоненко, преодолев нестерпимый стыд, все же «решил идти наверх, в рубку»; герой делает шаг к обретению мужества.

[34]

2

«Камни под водой», второй сборник Конецкого (Л., «Советский писатель», 1959), объединил рассказы 1957—1959 годов. Как и первый, он был благожелательно встречен критикой. 1 Самый больший резонанс вызвал рассказ «Путь к причалу», развивающий мотивы подвига, долга, морского братства. А между тем книга отличалась разнообразием проблематики. В. Ф. Панова в своем отзыве написала о зрелости представленных в сборнике рассказов. Особенно она выделила «По сибирской дороге»: «Это размышления шофера, работающего на строительстве Братской ГЭС, во время одного из его долгих и трудных рейсов. Рассказ хорош прежде всего тем, что по-новому передает героизм и пафос труда — без громких слов, в будничных, повседневных и потому достоверных проявлениях».

Здесь отмечена одна из важнейших линий, проходящая через все творчество Конецкого. О том, что морскую работу он показывает и в героическом и в будничном повседневном течении, писали в отзывах на «Путь к причалу». Но только В. Ф. Панова заметила, что тема хорошо сделанной работы, дающей человеку удовлетворение, работы не экзотической, а будничной, требующей повседневных усилий, началась в творчестве писателя не только на маринистском материале.

В понятие «работа» уже тогда молодой писатель вкладывал многое — у него за плечами были годы трудной морской службы и нелегких поисков своего почерка в литературе. Разные эти области сближало в его сознании немаловажное обстоятельство: работа, несмотря на трудности, доставляла удовольствие. Характерно, что вычитанные у Жюля Ренара размышления: «талант — вопрос количества», «литературу могут делать только волы» — Конецкий отвергает решительно. «Бродяга Ренар не прав, — записывает он в своей штурманской книжке. — Талант в том, чтобы сделать любую работу легкой. 26.01.54».

«Легкой» делает работу сознание ее нужности людям и чувство удовлетворения, которое дается преодоле-

____

1. Л. Аннинский, Росомаха рубит трос. — «Литературная газета», 1960, 7 июля; В. Старикова, Испытание на человечность. — «Молодая гвардия», 1960, № 9; Г. Горышин, «Без спасения нет вознаграждения». — «Смена», 1960, 18 сентября; Р. Мессер, Еще раз о «современном стиле». — «Литература и жизнь», 1961, 26 марта.

[35]

нием препятствий, выполнением своего долга. Конецкий искал для раскрытия этой значимой для него темы самый разный жизненный материал.

Один рейс шофера Боярикова по таежной трассе — вот и вся «площадь» рассказа «По сибирской дороге». Что можно рассказать об утомительной и однообразной работе, которую выполняет очень уставший человек? А между тем это один из самых емких рассказов Конецкого той поры. Внутренний монолог шофера («научился вспоминать прошлое, коротая время за баранкой») вмещает в себя многое — и нелегкую жизнь Боярикова, и его военное прошлое. Но всего отчетливей предстают послевоенные годы — работа на Колыме, потом — в Сибири. Текут мысли Боярикова, ругает он «начальство, какое есть, отборными словами», все ругает себя, что «дурак» — поехал. «Не может человек за сутки проехать по таким дорогам чуть ли не полтысячи километров и не спать две ночи подряд. Нужно? Нужны изоляторы на шестом участке? Мало ли. .. По всей стройке что-нибудь нужно. При чем здесь он, Бояриков?» Весь длинный рейс подогревает он себя возмущением. Но по тому, как преодолевает он усталость свою и машины, как ласково «уговаривает» свой МАЗ на самых трудных участках трассы, как стремится скорее доставить на участок груз — видно, что Бояриков выполняет дело не только нужное людям, но касающееся его лично.

В рассказе «Наш кок Вася», по сути, речь идет о том же — насколько необходима человеку радость творчества. В качестве героя выступает автор — это он (как стало ясно, когда рассказ вошел в записки «Соленый лед») был капитаном сейнера, нанявшим кока, не умеющего готовить. В череде забавных недоразумений, связанных с исходной сюжетной ситуацией, развивается отнюдь не комическая тема рассказа. Тоской по настоящему делу одержим Вася. И капитан, вынужденный с коком расстаться, испытывает боль за чужую исковерканную смолоду судьбу. Но ответственность за команду в трудном рейсе имеет свои суровые законы: «Дружище Вася, нам еще долог путь. Может статься, кто-нибудь и не вернется из него... Людям будет трудно там, впереди, во льдах. Их надо хорошо кормить». В. Панова в своем отзыве указала на особую, личностную окраску повествования: «Рассказ подкупает тем, что в интонациях рассказчика, повествующего о нехитрых событиях, одно

[36]

временно звучат и чуть суровая сдержанность моряка, и отцовская нежность к своему герою».

Размышлениям о работе, ставшей для человека частью его жизни, отдано много места и в повести «Если позовет товарищ...». Написана она вроде бы о другом. О силе дружбы, преодолевающей обстоятельства, года, расстояния... Для такой дружбы не существует препятствий — больной, усталый, одинокий человек устремляется на зов друга, устраивает счастье своего робкого товарища (следует заметить, что эта сюжетная линия появилась не без влияния Ремарка, которым зачитывался в ту пору Конецкий).

Но интерес читателя сосредоточен не на этих событиях, а на герое повести. Немало места по ходу сюжета отведено воспоминаниям Шаталова о годах обучения в военно-морском училище. Сквозь дымку лет вспоминается только хорошее — курсантское братство, веселые проделки, забавные прозвища, смешной, неуклюжий, но преданный друг Маня. Отлично выписаны в потоке мыслей Шаталова переходы из настоящего в прошлое, из юности — в сегодняшний день. Они не нарочиты, возникают по связи естественных ассоциаций.

И все же лучшие страницы повести посвящены зрелому Шаталову, больному, усталому, потрепанному жизнью человеку. За плечами нелегкая биография  — авария, госпиталь, демобилизация, необходимость начинать морскую службу в новых условиях. Вначале работа в торговом флоте («ближний каботаж») казалась оскорбительной. «Потребовался целый год для того, чтобы Шаталов понял одну простую истину — не все гражданские моряки плавают к островам Фиджи... Второй после юношеских времен период романтики кончился. Но осталась тоска по своей работе».

Для этой биографии автор многое (в общих чертах — не в подробностях) заимствовал из опыта собственной жизни. Тем большее значение обретают те обстоятельства, в которых Шаталов открыл для себя новые ценности жизни. Ненужным оказалось то, чему его много лет учили («водить в атаку эсминцы»), развеяны многие романтические иллюзии. И все же осталось главное — тоска по работе. «Неважно — где и как, только пускай опять стекает с капюшона на карту холодная вода, пускай снег залепляет стекло компаса и трудно разобрать деления, пускай рвет размокшую карту игла

[37]

измерителя... Пускай все это будет... Он хороший штурман, черт возьми! Он не может не плавать».

Не в романтике экзотических странствий, не в «красивости» морской работы оказалась суть того, что нужно человеку для ощущения полноты жизни. Раньше, когда Шаталов плавал много, его злили «стекающая на карту вода, мазутные пятна на страницах навигационного журнала, туман, скрывший береговые ориентиры, и миллион других мешающих работе мелочей. Теперь же он понял, что утомительное, обыденное преодоление всего этого и есть то, без чего жизнь пуста и неинтересна».

Одна из главных тем творчества Конецкого выражена здесь. Начиная с рассказа «По сибирской дороге», она возникает во многих его произведениях, пройдет через всю автобиографическую трилогию. Писатель внес свой вклад в доныне идущие споры о том, какое удовлетворение может найти человек не только в труде, требующем творческого взлета, но и в утомительных, часто однообразных усилиях. В своих произведениях он одним из первых задумался о том, что входит ныне в понятие «хорошо сделанная работа» и что оно означает для человека нашего времени.

Ответы на эти вопросы на протяжении разных лет наполнялись новым содержанием. Но неизменным остается глубоко личный интерес писателя к этой ключевой для нашей литературы теме. К ней он обращается снова и снова, как бы проверяя и ее горизонты и собственные возможности.

Наиболее неожиданным рядом с другими в сборнике выглядит рассказ, посвященный Чехову,— «Две осени». Критик Л. Аннинский в рецензии на сборник Конецкого в «Литературной газете» отметил, что рассказ о Чехове поэтичный, но очень «литературный». «Литературностью» рассказ, действительно, грешил — автор положил в его основу известные факты биографии Чехова, использовал исследования о нем, воспоминания. Но истоки поэтичности, справедливо отмеченной критиком, лежали в другом, отнюдь не с историей литературы связанном пласте повествования.

Явственно ощущается, что насквозь «литературный» материал чем-то очень близок автору,— это свои сомнения, свои раздумья о труде писателя воплотил он в рассказе о муках и радости творчества.

Рассказ охватывает время работы Чехова над «Чай-

[38]

кой», вплоть до провала пьесы на премьере в Александрийском театре 17 октября 1896 года. В нем использованы подробности, относящиеся к истории пьесы, взаимоотношениям Чехова с женщиной, послужившей прототипом Нины Заречной. Внутренняя тема рассказа сложна.

Речь идет в нем о драме таланта, о голгофе и радостях художника. «Всю свою нерастраченную любовь, всю тоску по глубоким, сердечным отношениям между людьми он хотел отдать этой рукописи». А между тем «глубоких» отношений нет даже в ближайшем окружении писателя — акценты ненавязчиво, но точно расставлены в рассказе. И провал «Чайки» воспринимается в том же ряду — стена непонимания отделяет автора странной пьесы, «комедии», где так много грустного и тяжелого, от тех, кому хотел бы он передать «движения души».

Повествуя о своем герое, автор рассказывал не только о нем. Тоньше, искреннее всего переданы в рассказе ощущения, связанные с тревогами и счастьем творчества. «Чехов работал и сам удивлялся тому, как обычные, совсем простые слова, выходя из-под пера, вдруг наполняются тем печальным и ласковым напевом, который сейчас — этой бессонной осенней ночью — только и может передать его любовь, радость и боль.

Как через покойные паузы абзацев и точек в рукописи, через короткие примолкания запятых, всплески ударений, через повороты каких-то малозначительных слов передаются чужим, незнакомым людям движения его души — голос жизни, которая внутри и вокруг...»

Творчество, уверенность — «когда так звучит внутри, можно писать без опасения солгать даже невольно» — дают ощущение осмысленности существования. И защищают от тоски, непонимания, от ударов судьбы. После провала «Чайки» Чехов бредет по ночным улицам Петербурга. И, разумеется, Конецкий приводит своего героя в «родной» район города — на Мойку. Но приводит туда не случайно — понадобился дровяной склад. Чехову навстречу идет обоз — телеги, груженные «огромными плахами дров». Молчаливые возницы, которые, по всему судя, шли так «издалека, шли долго», то «угрюмое, сдержанное и сильное», что было «в тяжелой, усталой поступи людей и коней», бредущих сквозь темень и непогоду, — эти образы, завершающие рассказ, обобщают тему таланта как постоянной, без оглядки на трудности, требующей напряжения всех сил работы.

[39]

Личностное звучание рассказа, не услышанное критикой, чутко уловил Юрий Казаков.

В ту пору двух молодых писателей связывала не только дружба (завязалась она в 1957 году, когда оба участвовали во Всесоюзном семинаре молодых прозаиков), но и нечто вроде творческого соревнования. Во всяком случае, их часто тянуло к сходным сюжетам. Напомним, что. Казаков в 1959 году написал рассказ «Звон брегета» — об одном дне жизни Лермонтова («в этот день Лермонтов положил себе ехать к Пушкину»). В воспоминаниях современников и в литературе события рокового дня дуэли Пушкина описаны многократно и с разных точек зрения. Казаков избрал полем наблюдения душевное состояние Лермонтова, который хотел прийти к Пушкину «как поэт и не мог еще, не смел, не был уготован», которому «только сегодня наконец какой-то вещий голос» велел пойти. Невозместимость утраты, понесенной русской поэзией, Казаков пытался показать в зеркале души ее ближайшего наследника.

И по теме и по выполнению «Две осени» и «Звон брегета» — рассказы разного плана, но для авторов обращение к образу писателя прошлого не было случайным — у каждого были свои внутренние мотивы для

этого. И, естественно, каждого из них интересовали побуждения, толкнувшие другого к столь «литературному» материалу.

Приведем отрывок из письма Казакова к Конецкому, где речь идет о составе предполагаемого сборника:

«Рассказы мои идут твердо — это в сб-ке молодых: Легкая жизнь и Звон брегета. А твой Чехов, зануда, идет, но не твердо. Он под сомнением. В нем (не в пример моему Лермонтову) слишком выпирают источники. Слишком нету своего взгляда на этого хмурого представителя светлой литературы. Я, конечно, тебя защищал. Я говорил, что взгляды есть, а что, наоборот, источников нету. Я говорил, что ты вообще ничего не читал о Чехове, что ты и Чехова не читал, что там все придумано — как же могут выпирать источники?» (письмо от 23 сентября 1959 г.). 1

Если отвлечься от особенностей «жанра» — шутливого дружеского послания, можно усмотреть в высказывании Казакова серьезную мысль о том, что не на «источ-

____

1. Здесь и далее цитаты из писем к В. Конецкому даются по материалам личного архива писателя.

[40]

никах» держится повествование, что в раздумья героя Конецкий вложил много своего, личного.

Это верное наблюдение. О том, как «обычные слова», «короткие примолкания запятых, всплески ударений» могут передать «незнакомым людям» его «любовь, радость и боль», размышляет, по существу, автор рассказа. Все та же тема — хорошо сделанной, дающей радость и удовлетворение работы поставлена здесь. В. Ф. Панова в своем отзыве о сборнике особо отметила этот рассказ, смелость молодого автора, его способность «осторожно проникнуть в душу сложного героя». Истоки смелости, пожалуй, следует искать в характере дарования писателя — в его стремлении, проникая в чужую душу, заглянуть в собственную, выразить свои тревоги и надежды.

3

Работа, ее место в жизни человека, проверка нравственного заряда личности... Проблемы эти исследуются писателем все в новых аспектах.

В рассказе «Путь к причалу» действие происходит на спасательных судах. Мужественная команда, преодолевающая трудности штормового рейса, не впервые появляется у Конецкого, но впервые в этом рассказе он попробовал глубоко заглянуть в души людей, чья профессия — опасность, риск. Боцман Росомаха поставлен перед трудным выбором — пойти ли на верную гибель, чтоб выполнить свой долг спасателя. И не один Росомаха должен это решить — трое парней идут с ним на искалеченном «Полоцке», не имеющем собственного управления. И перед суровым капитаном спасательного судна «Кола», буксирующего «Полоцк», тоже поставлена нелегкая задача. Арифметически она вроде бы решается просто — спасти тридцать восемь человек на «Одессе» важнее, чем четверых на «Полоцке». Но когда речь идет о гибели людей, чья судьба в твоих руках, арифметика помогает плохо. Капитану Гастеву, быть может, труднее всех в эти часы. Люди на «Полоцке» — члены его команды, его морской семьи. «Но Гастев был капитан-спасатель. Любой, попавший в беду, немедленно должен был стать для него дороже и важнее, нежели самые близкие и родные люди,— это и было особенностью его работы, его долгом».

Критике представлялось, что рассказ написан о под-

[41]

виге Росомахи. 1 Думается, проблематика здесь иная. Впервые в жизни Росомахе было очень трудно пойти на риск — обстоятельства, с этим связанные, подробно раскрыты в рассказе. Впервые, пусть ненадолго, забыл герой рассказа об особенностях своей работы. Позволил мыслям о сыне, встречи с которым так нетерпеливо ждал, взять верх над долгом спасателя.

Весь длинный путь, которым боцман идет к единственно правильному решению, проходит перед читателем. Берет верх не абстрактное веление долга, а конкретные представления о том, что не сможет он сам купить жизнь такой ценой, что не простят ему преступления против совести ни сын, ни Мария.

Борьбу команды со штормовым морем Конецкий на этот раз описывает не только во внешних ее подробностях, его внимание сосредоточено на душевном состоянии людей, выполняющих свой долг моряка. Кроме Росомахи, на «Полоцке» еще трое. Они без колебаний принимают решение, но каждому из них непросто сделать шаг, ведущий к почти неминуемой гибели. Нелегко и команде, оставшейся на борту «Колы».

Внутреннее состояние людей на разных этапах этой драмы писатель показывает с помощью как будто незначительных деталей. Через весь рассказ проходит образ гакобортного огня «Колы», который видят четверо на «Полоцке». По-разному освещает он происходящее. В начале рассказа рулевые «Полоцка» лениво, равнодушно ищут в белесой мгле гакобортный «Колы» — это всего-навсего точка ориентира. А позднее, в момент, когда надо принять такое трудное решение, гакобортный мигал на корме «Колы», как свет того мира, от которого предстоит уйти «Полоцку». И какое роковое значение обретают пропавшие во мгле огни «Колы», когда «четверо остались один на один со штормовым морем и ночью».

И еще одна ненужная, казалось бы, подробность: рулевого Чепина на «Полоцке» волнует судьба «канадки», куртки, оставленной на «Коле». Появившаяся в первой части рассказа как несущественный штрих, «канадка» Чепина становится деталью, которая позволяет увидеть происходящее на борту «Колы», ощутить, как разгуля-

____

1. См.: Л. Аннинский, Росомаха рубит трос. — «Литературная газета», 1960, 7 июля; А. Урбан, В размышлении и действии.— «Звезда», 1971, № 12.

[42]

лись нервы у рулевого (того самого, что надел куртку Чепина) и как напряжены они у капитана, который не может позволить ни себе, ни рулевому отдаться в эти трагические минуты эмоциям.

Не все в рассказе написано на одном уровне. Легко заметить, что история любви Росомахи и Марии, их встречи после долгих лет разлуки — родителей взрослого сына, о существовании которого отец и не подозревал,— история эта построена по законам мелодрамы.

Как чужеродный элемент в строгом строе неприкрашенного повествования о том, что происходит на борту терпящего бедствие «Полоцка», о людях, мужественно совершивших столь трудный выбор, воспринимаются наивные, глуповатые вопросы моториста Ванваныча: «Теперь мы в герои попадем, да, боцман?», «А в газете будет написано, что мы подвиг совершаем, а, ребята?».

Но в целом — это один из лучших рассказов той поры, в котором проявилась способность писателя к тонкому психологическому анализу. Рассказ крепко «сработан» не только в профессиональном смысле слова; тема, поставленная в нем, значительна. Критика справедливо отмечала, что Росомахе открывается его причастность к людям, его личная ответственность за чужие судьбы.

Следует сказать, что «открытие» Росомахи стало возможным, когда его сделал для себя писатель. Открытие того, что собственные поступки, испытание чем бы то ни было имеют смысл, касающийся не одного, а многих.

В отличие от Росомахи, открытие пришло к Конецкому не в миг озарения. Оно было итогом многих лет работы в море, в течение которых приходилось не только самому проявлять мужество, но и отвечать за других. «...Что поделаешь, если в силу того, что государство дало мне образование, пришлось много командовать. Я с двадцати трех лет принялся командовать. И должен сказать, что не зря за командирство платят деньги», — читаем мы в записках «Соленый лед».

Трудная и опасная морская работа из эффектного, полного драматических ситуаций фона повествования превращается для писателя в средство проверить характер, выявить нравственный «заряд» человека, поставить его перед необходимостью сделать для себя решающий выбор.

Мотив того, что выбор этот продиктован совестью, все настойчивей звучит в произведениях Конецкого.

[43]

Цитируется по изд.: Файнберг Р. Виктор Конецкий. Очерк творчества. Л., 1980, с. 29-43.

Далее читайте:

Русские писатели и поэты (биографический справочник).

Сочинения:

СС: в 7 т. СПб., 2001-02. Доп. том. 2003;

Если позовет товарищ: рассказы. Л., 1961;

Луна днем: Повесть и рассказы разных лет. Л., 1963;

Над белым перекрестком: Повести и рассказы. Л., 1966;

Повести и рассказы / послесл. И.Кузьмичева. Л., 1970;

Соленый хлеб: избранное / предисл. Д.Гранина. Л., 1979;

Рассказы и повести разных лет / послесл. Е.Сидорова. 1988;

Никто пути пройденного у нас не отберет / послесл. Л.Аннинского. М., 1989;

Полосатый рейс: Повесть, рассказы, сценарий. СПб., 1994;

Кляксы на старых промокашках. СПб., 1997;

Эхо: Вокруг и около писем читателей. СПб., 2001;

Последний рейс: Повести, эссе. М., 2001.

Литература:

Бабенышева С. Полярные капитаны Виктора Конецкого // Литературная газета. 1961. 2 марта;

Ермонский А. Когда философия идет ко дну // Октябрь. 1961. №5;

Лакшин В. Робкие мужчины // Новый мир. 1961. №8;

Кудрова И. Возможности формы // Звезда. 1966. №2;

Гитович И. Пока в человеке есть достоинство // Новый мир. 1969. №3;

Золотусский И. Подводя итоги // Золотусский И. Тепло добра. М., 1970;

Евтушенко Е. Прекрасная тайна товарища // Литературная Россия. 1976. 21 мая;

Банк Н. Польза суровости // Литературное обозрение. 1976. №2;

Урбан А. Диалог с примесью соли // Звезда. 1979. №7;

Файнберг Р. Виктор Конецкий: Очерк творчества. Я, 1980;

Шик Э. Память и ответственность художника // Сибирские огни. 1987. №2;

Кузьмичев И. Польза географии для искусства жизни // Кузьмичев И. Мечтатели и странники: Литературные портреты. Л., 1992;

Боровиков С. Умаление беллетристики // Книжное обозрение. 2001. 12 марта;

Памяти Виктора Конецкого // Звезда. 2002. №5.

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС