|
|
|
Корнилов Борис Петрович |
1907-1938 |
БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ |
XPOHOCВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТФОРУМ ХРОНОСАНОВОСТИ ХРОНОСАБИБЛИОТЕКА ХРОНОСАИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИБИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫСТРАНЫ И ГОСУДАРСТВАЭТНОНИМЫРЕЛИГИИ МИРАСТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫМЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯКАРТА САЙТААВТОРЫ ХРОНОСАРодственные проекты:РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙДОКУМЕНТЫ XX ВЕКАИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯПРАВИТЕЛИ МИРАВОЙНА 1812 ГОДАПЕРВАЯ МИРОВАЯСЛАВЯНСТВОЭТНОЦИКЛОПЕДИЯАПСУАРАРУССКОЕ ПОЛЕ |
Борис Петрович Корнилов
Берггольц О.Продолжение жизни...Вероятно, не только стихи, но и само имя русского советского поэта Бориса Корнилова будет ново для большинства читателей, особенно юных: Корнилов погиб двадцать лет назад, не переиздавались с тех пор его стихи, поэмы и песни, а значит — не читались и не звучали... Впрочем, нет! Одна его песня все эти годы бродила по свету, — она жила, радовала людей — старых и молодых, звала их упрямо и весело, строго и легко: Вставай, не спи, кудрявая! В цехах звеня, Страна встает со славою На встречу дня. .. ...И радость никак не запрятать, Когда барабанщики бьют: За нами идут октябрята, Картавые песни поют. Отважные, картавые, Идут, звеня. Страна встает со славою На встречу дня! Сорвавшаяся с киноэкрана, окрыленная искрящейся мелодией молодого Дмитрия Шостаковича, — жила и живет знаменитая песенка из фильма «Встречный», и только очень немногие — даже среди литераторов — знают и помнят, что слова этой песни принадлежат Борису Корнилову. [03] В этом сборнике, где собрано лучшее из написанного поэтом, Корнилов возвращается к нам таким, каким был тогда, двадцать лет назад: ничуть не постаревшим, азартным, озорным, часто сумбурным, всегда тревожно влюбленным, умеющим безоглядно грустить и взахлеб хохотать, прямо и дерзко глядящим в будущее — в наши дни... Как многого он не знает, не предвидит даже, из того, что уже знаем, что собственной жизнью испытали мы — его сверстники и погодки! Поэтому, например, То, что он говорит о будущей войне (а таких стихов в сборнике немало), нам, прошедшим пути Великой Отечественной, кажется порой наивным, хотя и эта наивность, вернее — чистота душевная, тоже волнует... Но то главное, что есть в его военных стихах — о будущей ли, или о гражданской войне, скажем в чудесной «Интернациональной», — волнует нас не только как тогда, неопытных и молодых, но даже больше. Это потому, что к поэтической силе стиха присоединилась неодолимая сила Времени и Опыта, — даже, точнее сказать, не присоединилась, а хлынула в стих и озарила его изнутри новым светом. А стих-то такой, что он может вобрать в себя эту силу, этот свет! Борис Корнилов, заканчивая свою «Интернациональную», посвященную братанию отряда английских и русских солдат в дни гражданской войны, писал: Ребята, ну... как мы шли на войну, говори — полыхает закат. .. Как мы песню одну, настоящую одну, запевали на всех языках. Ать, два... Про одно про это ори друзьям: Да здравствует планета, да здравствует планета, планета рабочих и крестьян! И если тогда, в тридцать втором году, нас, молодых, «опоздавших родиться» ко времени Октябрьской революции и гражданской войны, в напористой ритмической качке этого [04] стихотворения увлекала и будоражила комсомольская удаль,размах мечты, то сейчас, когда после Великой Отечественной войны столько народов и стран встали под знамена социализма, — рефрен корниловской «Интернациональной» воспринимается нами не просто как дерзкая комсомольская удаль, но как некое смелое предвидение, принадлежащее не столько даже поэту, сколько его времени... Это ощущается не только нами, старшим поколением, но и молодежью современной, умеющей мечтать и творить еще более дерзостно, чем мы в эпоху первых лет первой пятилетки. Так стихотворение, написанное более четверти века тому назад, поднялось вместе с эпохой, вместе с народом, потому что оно проникнуто бессмертной идеей ленинского интернационализма. И очень-очень многое в творчестве Корнилова — от стихов о гражданской войне и первых годах коллективизации до интимнейших стихов о любви — может вбирать, в себя и излучать свет и силу сегодняшних наших дней, так же как их трепетный драматизм и крутую сложность... А это значит, что жизнь стихов и жизнь поэта — продолжается. Она будет продолжаться по-разному в разных сердцах. Как много, например, может напомнить он нам, его сверстникам, не памятью ума, но памятью сердца и чувства, — о нашем пути, о нашей судьбе, о том, что мы сделали, и о том, что еще обязаны сделать. Как много нового может рассказать он сегодняшнему — особенно молодому — читателю «о времени и о себе»! И не только рассказать: как всякий истинно лирический поэт, своими стихами он может выразить, высказать наши сегодняшние глубинные чувства и размышления. Повторяю, для молодого читателя в поэтическом рассказе Корнилова «о времени и о себе» будет много нового, даже неожиданного, порою, может быть, непонятного и невнятного, но ты, читатель, внимательно и серьезно, и, главное, доверчиво прислушайся к его стихам, чтобы понять главное, новое, идущее к тебе издалека. То, что я пишу здесь, — не исследование о творчестве самобытного и талантливого поэта Бориса Корнилова, не статья о нем, даже не предисловие в обычном значении этого слова. [05] Поэтому мне кажется, что уже все основное я сказала, — теперь пусть говорят за себя стихи поэта. Но все-таки мне хочется добавить несколько штрихов к сказанному, — быть может, это поможет читателю лучше понять стихи Корнилова. Я впервые увидела Бориса Корнилова — кажется, в феврале 1926 года, когда еще училась в последнем классе девятилетки, уже печаталась в пионерской газете «Ленинские искры» и как о высшем счастье мечтала напечататься в комсомольском журнале «Юный пролетарий» или рабочем журнале «Резец». Я увидела Корнилова в доме № 1 по Невскому, где под самой крышей, в помещении со скошенными потолками, занималась литературная группа «Смена». Она возникла сначала как литературное объединение при комсомольской газете «Смена», затем была литературной группой ЛАППа (Ленинградская ассоциация пролетарских писателей). Здесь, на Невском дом № 1, у нас нередко бывал молодой Светлов, черноволосый, с неистово синими глазами, в длиннейшем полушубке со множеством сборок на талии, похожем на бабью юбку или ямщицкий кафтан. Вот в этом полушубке (на верхотуре нашей было холодно) он и прочел нам однажды недавно написанную им «Гренаду». Он был несколько старше нас, он, счастливец, успел повоевать на гражданской... Несколько дней мы ходили как завороженные, вслух и про себя повторяли: Гренада, Гренада, Гренада моя... Потом наша «Смена» перебралась в Домпроовет на Мойке — в бывший Юсуповский дворец, где комнаты хранили в девственной неприкосновенности графское, «буржуазное» убранство, к которому мы относились с глубоким классовым презрением. Здесь Николай Тихонов читал нам свои стихи из книги «Поиски героя», которую он тогда готовил для печати, и, помню, стихи «Гулливер играет в карты» и «Избиение трутней» понравились нам больше всего... Потом «Смена» перебралась в Дом печати на Фонтанке, где формалистически настроенные молодые художники под руководством Филонова изукрасили зрительный зал такими картинами и скульптурами, что в зале было страшновато на- [06] ходиться. Но именно в этом зале мы слушали, как Владимир Маяковский — и тоже впервые! — читал свое «Хорошо», я навсегда останется в памяти тот суровый, знобящий своей высотой взлет, который душа совершила в тот вечер, жадно и страстно внимая каждому слову поэта, настоящему «властителю дум» и душ наших, настежь открытых миру. Я отвлеклась и пишу как будто бы не о том; впрочем, это только так кажется, потому что это все — крупицы о том времени, когда формировалось сознание нашего поколения, поколения поэтов, многие из которых и поныне живут и работают... Так вот, под крышей высокого дома на Невском, в начале 1926 года, на одном из собраний литгруппы «Смена» выступал коренастый парень с немного нависшими веками над темными, калмыцкого типа глазами, в распахнутом драповом пальтишке, в косоворотке, в кепочке, сдвинутой на самый затылок. Сильно по-волжски окая, просто, не завывая, как тогда .было принято, он читал стихи. Одно начиналось так: Айда, голубарь, пошевеливай, трогай, Коняга, мой конь вороной! Все люди как люди, поедут дорогой, А мы пронесем стороной. А второе начиналось так: Усталость тихая, вечерняя Зовет из гула голосов В Нижегородскую губернию И в синь Семеновских лесов... Его просили читать еще... Он закончил выступление свое стихотворением, в котором обращался к оставленной где-то в деревне своей рыженькой лошади, и пояснял ей: Потому ты не поймешь железа, Что завод деревне подарил. [07] Хорошо которым Землю резать, Но нельзя с которым говорить. Дни-мальчишки, Вы ушли, хорошие, Мне оставили одни слова, — И во сне я рыженькую лошадь В губы мягкие расцеловал. Все эти стихи читал Борис Корнилов. Потом, уже после занятий кружка, я узнала, что в Ленинграде он совсем недавно, приехал из города Семенова Нижегородской губернии, а город Семенов действительно расположен среди мощных, дремучих лесов, невдалеке от реки Керженец, где русские бились с татарами, невдалеке от озера Светлояра, где, по преданию, затонул град Китеж. Там еще до сих пор некоторые верят, что в тихий вечер на берегу. Светлояра можно услышать звон колоколов затонувшего города. Город жив, он только живет на дне озера... Глухие, древние, кержацкие места, описанные Мельниковым-Печерским в известной его повести «В лесах». Здесь до недавнего времени были еще — в лесных дебрях — староверческие скиты. А предки Корнилова — крестьяне, а отец и мать — сельские учителя, самому ему уже девятнадцать лет, он седьмого года рождения, комсомолец. Он тоже «опбздал родиться», но в отрядах ЧОНа, совсем мальчишкой, все-таки был. Теперь приехал в Ленинград, учиться... Борису Корнилову сильно досталось в тот вечер за прочитанные стихи. Были и защитники, конечно, но нападающая сторона преобладала. Впрочем, все сходились на том, что пишет он «эмоционально крепко, но идеологически невыдержанно, — есенинщина так и прощупывается...» Тут же возник общий спор, когда некоторые ораторы доходили до неистового крика и апелляции к международному моменту, —нелепый и жаркий юношеский спор вокруг вопросов — должны ли стихи «эмоционально заражать» или «организовывать сознание», и кто «главнее» — Есенин или Маяковский? И если поэт находится под влиянием Есенина, — означает ли это, что он обязательно — во всем — повторит его судьбу?.. А Есе- [08] нин погиб менее двух лет назад, смерть его все еще болела в нас, и стихи Маяковского Есенину в те дни еще не были опубликованы, И вот с самых первых выступлений пошла за Корниловым слава очень талантливого поэта, но, однако, «есенинствующего»... Справедливого же здесь было всего-навсего то, что действительно молодой Корнилов, неопытный поэт, вначале находился под сильным влиянием Сергея Есенина, даже тематически. Есенинское влияние сохранялось в нем долго, но выражалось оно не в том болезненном, что было в поэзии Есенина, а в лучшем — в необычайном лиризме, в какой-то крайней беспощадности к себе, в предельном самораскрытии, во взволнованном драматизме, во всем том, чем и силен был Есенин, за что до сих пор мы и любим его. В литгруппу «Смена» приходила разная молодежь: ребята и девчата с предприятий, порой едва владеющие правописанием, но слагающие стихи; были журналисты, студенты, многие — комсомольцы, одетые с тогдашней естественно-аскетической простотой — в юнгштурмовках, в косоворотках, в толстовках, все очень молодые и все — прямолинейно беспощадные друг к другу, потому что были беззаветно, бесстрашно, я бы сказала — яростно влюблены в поэзию, и прежде всего в советскую, в современную нам поэзию. Еще не отдавая себе отчета, какая она. великая и необычная, мы были преданы ей словом, делом и помышлением. Мы были преданы ей потому, что в сознании нашем она была для нас неотделима от Революции. Да, Революция говорила с нами не только с трибун, с кафедр, со страниц учебников — она говорила с нами, молодыми поэтами, и голосами поэзии, разными о разном, непохожими друг на друга, иногда противоречащими друг другу, — но это были ее голоса, голоса Революции, от «Двенадцати» Блока (ближайшего и любимейшего тогда из классиков) до «Гренады» Светлова, до стихов молодого Виссариона Саянова... .. .И путиловский парень, и пленник, изнуренный кайенской тюрьмой, — все равно — это мой современник и товарищ единственный мой. [09] Эти саяновские строки недаром напевали мы тогда на мотив «Марсельезы»! Мы активно, страстно, как-то очень лично жили тогда всей политической жизнью страны, всеми событиями в партии, и так же активно и лично жили жизнью и событиями современной нам поэзии. А этих событий было в те годы много. Почти каждое из них волновало нас и вызывало споры, находило противников и последователей. Я уже говорила о том, что значил для нас Маяковский. Кстати, Борис Корнилов, очень любивший Есенина, относился к Маяковскому с тем же глубоким и суровым почитанием, что и самые «левые» маяковисты. Никогда не забуду, как в Доме печати на выставке Владимира Владимировича «Двадцать лет работы», которую почему-то почти бойкотировали «большие» писатели, мы, несколько человек сменовцев, буквально сутками дежурили около стендов, физически страдая оттого, с каким грустным и строгим лицом ходил по пустующим залам большой, высокий человек, заложив руки за спину, ходил взад и вперед, словно ожидая кого-то очень дорогого и все более убеждаясь, что этот дорогой человек — не придет. Мы не осмеливались подойти к нему, и только Борис, «набравшись нахальства», предложил ему сыграть в биллиард. Владимир Владимирович охотно принял предложение, и нам всем стало отчего-то немножко легче, и, конечно, мы все потащились в биллиардную, смотреть, как «наш Корнилов играет с Маяковским». Нет, мы не были «поклонниками», «обожателями» Маяковского — мы просто всё вместе с ним переживали... Мы переживали также «Лирическое отступление» Асеева, наизусть шпарили «905 год» Бориса Пастернака, с волнением — которое больше, чем слезы, — слушали и потом читали друг другу «Думу про Опанаса» Багрицкого, цитировали строки из «Улялаевщины» Сельвинского, пытаясь придыхать так же, как сам Сельвинский: Ехали казаки, ды ехали казаки, Ды ехали казаки, — чубы па губам... Да, было много у нас тогда лишнего — был и догматизм, и чрезмерная прямолинейность, и ошибочные увлечения (так, кое-кто в «Смене», «рассудку вопреки», продолжал предпочитать акмеистов), — я не хочу идеализировать даже любимую [10] молодость нашу, но не было одного: равнодушия. И к стихам своих сверстников и однокашников не были мы равнодушны. Я помню, каким праздником был для нас выход книжек А. Прокофьева «Улица Красных зорь», «Фартовые годы» В. Саянова, стихи начавших тогда же свой путь Ярослава Смелякова, Павла Васильева, А. Решетова, Б. Лихарева, какие споры клубились вокруг «Столбцов» Николая Заболоцкого... да разве все перечислишь? И я ведь говорю только о некоторых событиях поэзии, а были еще замечательные прозаические книги, были волнующие постановки в театрах, прозвенела, как весенний ливень, Первая симфония Шостаковича, и — главное — возводился Днепрострой, строился Сталинградский тракторный, подымался Магнитострой, на новый путь поворачивала старая русская деревня, и люди весело и дерзко распевали: Страна встает со славою на встречу дня! И вот все это вместе нераздельно и прекрасно слитое — искусство и жизнь — и формировало, как и других, поэта Бориса Корнилова и откладывалось в его стихах. И ты, читатель, непременно услышишь все это, раскрыв сборник. Корнилов испытал на себе много влияний современной ему поэзии. В некоторых стихах ты заметишь интонации Багрицкого, обнаружишь несомненное влияние Есенина. И однако же, Борис Корнилов ничей не эпигон, не компилятор, — у него самостоятельный, самобытный, ясный свой голос. С годами поэзия его становилась все более жизнеутверждающей, и все более четким и подлинным становился ее лирический драматизм, без которого и не может быть настоящего жизнеутверждения! Даже почти все его любовные стихи — драматичны, конфликтны. У Корнилова — самое главное — ничего не написано «понарошку», такого, что не пережито, не пропущено сквозь сердце. Это не значит, что у него нет неудач, срывов, порой какого-то досадного косноязычия, временами — просто недодуманности содержания... Но он уверенно шел все к более и более крупным темам народной жизни; такие превосходные поэмы, как «Триполье», «Моя Африка», стихи и поэмы о Пушкине, многие лирические стихи последнего периода сви- [11] детельствуют о непрерывном и бурном поэтическом росте Корнилова. Если б не бессмысленная гибель, настигшая Бориса Корнилова в то время, когда он начал по-настоящему набирать высоту, — вероятно, он стал бы очень крупным поэтом. Но будем благодарны ему и за то, что он успел сделать: то, что им сделано, несомненно, идет на духовное вооружение народа. В одном из лучших своих стихотворений, «Продолжение жизни», поэт представлял себе, что умрет в бою за родину, вместе со своим комвзвода: Мы в мягкую землю ушли головой, нас тьма окружает глухая, мы тонкой во тьме прорастаем травой, качаясь и благоухая. Но «эстетика смерти» была чужда поэту-жизнелюбцу, и поэтому он тут же добавляет: Зеленое, скучное небытие, хотя бы кровинкою брызни; достоинство наше — твое и мое — в другом продолжении жизни. Он верил, что жизнь его будет продолжаться в других людях, в других борцах — прежде всего в коммунистах, прежде всего в мирной народной жизни. Об этом строго и сильно сказано в том же его стихотворении: Но я поднимаюсь и снова расту, темнею от моря до моря. Я вижу земную мою красоту без битвы, без крови, без горя. И вот — она продолжается. Она должна продолжаться не только в его стихах, но и в нашем творчестве, и в творчестве тех, что идут вслед нам и будут писать во имя народа, во имя его счастья. Ольга Берггольц Сентябрь 1957 [12] Цитируется по изд.: Корнилов Б.П. Стихотворения и поэмы. Л., 1957, с. 3-12.
Вернуться на главную страницу Б.П. Корнилова
|
|
ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ |
|
ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,Редактор Вячеслав РумянцевПри цитировании давайте ссылку на ХРОНОС |
