|
|
|
Мертваго Дмитрий Борисович |
1760-1824 |
БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ |
XPOHOCВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТФОРУМ ХРОНОСАНОВОСТИ ХРОНОСАБИБЛИОТЕКА ХРОНОСАИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИБИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫСТРАНЫ И ГОСУДАРСТВАЭТНОНИМЫРЕЛИГИИ МИРАСТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫМЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯКАРТА САЙТААВТОРЫ ХРОНОСАРодственные проекты:РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙДОКУМЕНТЫ XX ВЕКАИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯПРАВИТЕЛИ МИРАВОЙНА 1812 ГОДАПЕРВАЯ МИРОВАЯСЛАВЯНСТВОЭТНОЦИКЛОПЕДИЯАПСУАРАРУССКОЕ ПОЛЕ |
Дмитрий Борисович Мертваго
Мертваго Дмитрий Борисович (1760—1824) — государственный деятель. Из дворян Симбирской губернии. 1803—1807 гг. — таврический губернатор, генерал-провиантмейстер (1807—1810 гг.). С 1817 г. — сенатор. Использованы материалы кн.: А.А. Григорьев, В.И. Гасумянов. История государственных резервов России (с IX века по 1917 год). 2003.
Мертваго Дмитрий Борисович (5.08.1760—23.06.1824), государственный деятель, тайный советник, мемуарист. В конце XVIII — начале XIX века Мертваго служил сначала таврическим губернатором (1803—1807), затем генерал-провиантмейстером (1807—1810), московским губернатором (1817) и, наконец, сенатором. Мертваго оставил после себя интересные «Записки» («Русский архив», отд. изд. М., 1867), ярко и живо характеризующие как время пугачевщины, так и русский служебный и общественный быт конца XVIII — начала XIX века. В последние годы жизни поддерживал тесные отношения с митрополитом Филаретом (Дроздовым). Использованы материалы сайта Большая энциклопедия русского народа.
Мертваго Дмитрий Борисович (5.VIII.1760 - 23.VI.1824) - автор «Записок», ценного источника по истории России 2-й половины 18 - начала 19 веков. Из дворян Симбирской губернии. В 1803-1807 годы - таврический губернатор, с 1817 года - сенатор. В «Записках» Мертваго имеются сведения о Крестьянской войне под предводительством Е. И. Пугачева, аракчеевщине и графе А. А. Аракчееве, характеристика генерала А. П. Ермолова. Политические события оцениваются с крайне реакционных позиций. «Записки» писались в течение нескольких лет по совету Г. Р. Державина, близкого к Мертваго. Впервые полностью напечатаны в «Русском архиве» (1867, No 8, 9). Советская историческая энциклопедия. В 16 томах. — М.: Советская энциклопедия. 1973—1982. Том 9. МАЛЬТА - НАХИМОВ. 1966.
Аксакова С. Т.О Дмитрии Борисовиче Мертваго(Письмо к В. П. Безобразову) М.<илостивый> г.<осударь> Владимир Павлович! Вы просили меня, чтобы я сообщил вам все то, что было лично мне известно при моих сношениях с покойным Д. Б. Мертваго: исполняю очень охотно ваше и мое собственное желание. Едва ли кто-нибудь из читателей мог так обрадоваться появлению в печати «Записок Дмитрия Борисовича Мертваго»*, как обрадовался я, для которого это было совершенною неожиданностию. Мне и в голову не входило, что он оставил после себя Записки». Прибавить какую-нибудь черту к этим «Запискам» я считаю за счастие. Многоуважаемая память моего покойного крестного отца, в обширном и строгом смысле честнейшего человека, которого вся жизнь была борьба правды и чести с ложью и подлою корыстью, постоянно жила и живет в моей душе. Его «Записки», без сомнения, будут драгоценным приобретением для всей читающей образованной публики. Биографическое сведение об авторе «Записок», составленное братом его, С. Б. Мертваго **, написано совершенно беспристрастно, несмотря на горячую, всем известную, взаимную дружбу обоих братьев. Оно имеет один недостаток — краткость. С тех пор, как я начал себя помнить, я помню, что Дмитрий Борисович, мой крестный отец, бывал у нас в доме очень часто, во все время пребывания моего семейства в Уфе. В 1797 году мы переехали на житье в деревню, а Дмитрий Борисович еще прежде оставил Уфу и поступил в Петербург на новую службу. Несмотря на мой детский возраст, я очень замечал, да и другие говорили, что мой крестный отец не так ласков ко мне и не так занимается мною, как другие друзья или короткие ____ * Говорится о первой главе «Записок», появившейся в «Русском вестнике» 1857 г.— Примеч. Бартенева. ** Оно напечатано здесь, на с. 18.— Примеч. Бартенева (здесь и далее в сносках указаны страницы настоящего издания) [07] наши знакомые. К этому замечанию обыкновенно прибавляли, что он не любит маленьких детей, особенно таких, которых родители балуют. Я сам не один раз слышал, как Дмитрий Борисович подтрунивал и подшучивал над моею матерью, говоря, что «она не любит, а обожает своего сынка», и у меня поселилось неприятное чувство к моему крестному отцу; но это не мешало мне замечать, что он был всеми любим и уважаем, что все слушали его остроумные и веселые разговоры с необыкновенным вниманием и удовольствием, и что все называли его «душой компании». Я тогда еще слыхал от моих родителей, что Дмитрий Борисович не только сам честный человек, но других принуждает быть честными. Разъехавшись в разные стороны, мы не видались несколько лет, и я уже забыл моего крестного отца, как вдруг пришло известие, что Дмитрий Борисович Мертваго вышел в отставку и приехал в Старую Мертовщину к своей матери и сестре, которые жили от нас в 30 верстах. Марья Михайловна Мертваго, его мать, пользовалась необыкновенным уважением от всех своих соседей и всех знакомых; она считалась женщиною великого и политичного ума; дочь ее, Катерина Борисовна Чичагова, была дружна с моею матерью, да и муж ее, П. И. Чичагов, любил все наше семейство. 1 Через несколько дней мы поехали в Мертовщину, и мать всю дорогу твердила мне, чтобы я не дичился и не играл бы в молчанку, потому что она желает, чтобы мой крестный отец увидел во мне умненького мальчика, довольно образованного для своих лет, а не деревенского неуча. Такие слова не прибавили мне бодрости, а еще более меня смутили. Представляя меня Дмитрию Борисовичу, мать сказала, что я его помню, люблю, уважаю и дорожу тем, что он мой крестный отец. В этих словах было мало правды: мне стало неловко, я покраснел и молчал. Дмитрий Борисович, погладив меня по головке, сказал: «А, какой молодец вырос!» — и потом уже не обращал на меня ни малейшего внимания. Матери моей это было очень досадно: как это ее сынок, такой книжный чтец и декламатор сумароковских трагедий, 2 а подчас говорун, не умеет разинуть рта перед своим крестным отцом, важным (бывшим) петербургским чиновником и умным человеком, который может подумать, что она не дала сыну никакого образования! Она не вытерпела и через несколько время, обратясь ко мне, сказала: «Что это ты все молчишь, Сережа? Крестный отец подумает, что ты глуп». Я покраснел еще более, а Дмитрий Борисович из шутливого и веселого разговора вдруг перешел в серьезный тон и, быстро взглянув на меня, строго сказал: «Не слушай, Сережа, своей матери! Никогда не вмешивайся [08] в разговоры старших, покуда тебя не спросят!» Это не прибавило моего расположения к крестному отцу; но на этот раз я был ему благодарен: м:ать уже не принуждала меня разговаривать. Мы прожили в Мертовщине еще два дня. Родных и соседей съехалось туда такое множество, что негде было помещаться; петербургской гость очаровывал всех, старых и молодых, особенно дам и девиц, своею ласковою любезностью. Он был очень хорош собою, хотя в это время небольшая лысина уже светилась на его голове; его называли даже красавцем, но притом говорили, что у него женская красота; он немножко пришепетывал, но это не мешало приятности его речей, и некоторые дамы находили, что это даже очень мило. Он был постоянно весел, шутлив, остроумен без колкости. Я слышал, что ему отдавали преимущество перед Петром Ивановичем Чичаговым, который также был в обществе необыкновенно весел и остроумен, но меткие эпиграммы нередко срывались с его языка. Дмитрий Борисович всегда оказывал своей матери глубокую почтительность и нежность. Сестре своей, К. Б. Чичаговой, брату Степану Борисовичу, а также и зятю, он был друг в настоящем значении этого слова; даже третьему брату, Ивану Борисовичу, который уже несколько лет имел несчастие потерять рассудок (от безнадежной любви, как мне говорили), показывал он такое нежное внимание, так заботился о нем, что Марья Михайловна, со слезами благодарности к Богу, при мне говорила о том моей матери. Дмитрий Борисович, объезжая всех родных и соседей, разумеется, вместе с матерью, сестрой и зятем, гостил везде по нескольку дней, — что было тогда в общем обыкновении, а у нас прожил он с своим семейством целую неделю. Тут я рассмотрел поближе своего крестного отца, и несмотря на свою детскость, бессознательно почувствовал глубокое уважение к высоким качествам его ума и сердца. Через несколько времени он уехал в Крым, опять на новую службу, и я до 1808 года его не видал. В 1808 году я нашел в Петербурге своего крестного отца уже женатым, постаревшим и переменившимся. Беззаботной веселости в нем уже не было. Он служил тогда генерал-провиантмейстером, и хлопотливая, тяжелая эта должность, казалось, очень его озабочивала. Впоследствии я узнал, что находились другие причины, от которых служба была для него так невыносимо горестною. Неподкупная его честность была известна всем; но не всем, может быть, было известно, до какой строгости и чистоты возводилась эта честность во всех его служебных отношениях: мог ли такой человек не иметь врагов по службе?.. Он [09] встретил мое семейство как старинный друг, а меня если не так ласково, как желалось моей матери и уже мне, то, по крайней мере, очень внимательно; много расспрашивал меня о Казани, об университете 3, о службе, в которую я намеревался поступить,— но я никак не мог заметить, доволен ли он мною или нет? Он приказал только, чтобы я ходил к нему каждую неделю. Первые мои посещения после отъезда из Петербурга моего семейства ничего хорошего не предвещали. Крестный мой отец обыкновенно говорил: «А, здравствуй! Как поживаешь? Что пишут отец и мать? Что поделываешь на службе?» В словах этих не слышно было никакого особенного участия, и они держали меня в постоянном и холодном отдалении. Случалось даже, что, выслушав мои короткие ответы, он говорил: «Ну, брат, мне некогда; ступай к Варваре (так звал он свою жену) и оставайся обедать». Весьма естественно, что такие приемы не могли нравиться молодому человеку, и я намеревался уже ограничить мои посещения двумя-тремя праздничными визитами в год, как вдруг случилась следующая перемена. Пришел я один раз к Дмитрию Борисовичу довольно рано поутру; он велел меня провести в свой кабинет и сказал, что сейчас придет. Я бывал в этом кабинете при других и мало обращал внимание на окружающие меня предметы; теперь же, от нечего делать, я начал все рассматривать, и мне кинулась в глаза небольшая картинка, висевшая над письменным столом моего крестного отца; я подошел поближе и увидел, что это был вид деревни Званки и сельского дома Гаврила Романыча Державина; внизу находились следующие четыре стиха: Средь сих лесов, болот и ржавин, С бессмертным эхом вечных скал, Бессмертны песни повторял Бессмертный наш певец Державин. Картина была нарисована водяными красками 4 и кем-то подарена Дмитрию Борисовичу, кажется, женщиной. Кем написаны стихи — до сих пор не знаю. Я был страстным почитателем Державина; забывшись, с восторгом и довольно громко, повторял я эти четыре стиха наизусть, не заметив, что крестный отец стоял уже за мною. «А, брат, ты, видно, любишь старика!» — сказал он, и я, покраснев до ушей, с волненьем высказал все, что чувствовал и думал о Державине 5, прибавя, что знаю все его стихи наизусть. Хозяин из любопытства сделал мне экзамен, и я прочел [10] ему две-три пьесы, декламируя напропалую, по-студентски. «Ого, брат, — сказал с усмешкой мой крестный отец,— да ты не вздумай в актеры!» Он посадил меня возле себя, чего прежде не делал, и рассказал не про свое знакомство с Державиным, прибавя, что он «не только великий стихотворец, приносящий честь и славу своему отечеству, но честный сановник, и добрейший человек, и что все, что говорят про его дурного, выдумка подлых клеветников и завистников». С этого счастливого утра я стал сближаться с моим крестным отцом. Сам ли он того пожелал, или я, найдя в нем сочувственную себе струну, стал искать его расположения — не знаю, только через полгода он уже охотно, хотя без особенной ласковости, иногда долго говорил со мной о своей прежней и настоящей службе, об общественных отношениях и горько сетовал, что мало честных людей не на словах, а на деле. Дмитрий Борисович жил на Фонтанке в каменном доме или, лучше сказать, в третьей части дома, принадлежавшего его жене (урожденной Полторацкой) и сестрам ее, Сухаревой и Олениной 6. Принадлежность владения обозначалась разностью красок. Часть Мертваго была палевого цвета. Из залы был балкон на набережную; на нем любил сидеть Дмитрий Борисович, а иногда сиживал с ним и я. Один раз он сказал мне, указав пальцем: «Видишь ли ты этого господина, который тащится по набережной, так гадко одетый?» Я отвечал, что вижу. «Это великой человек! Это нищий, которому казна должна миллион, истраченный им для чести и славы отечества. Это адмирал С<еняви>н!» 7 А как он в это время поравнялся с нами, то Дмитрий Борисович назвал его по имени и сказал ему: «Зайди ко мне». Адмирал зашел. Мы все трое пошли в кабинет. Я, разумеется, пошел по приглашению хозяина. С<еняви>н пробыл с час; просто и открыто говорил он о своем крайнем положении, об оскорблениях, им получаемых, о своих надеждах, что когда-нибудь заплатят же ему и всем офицерам призовые деньги, издержанные ими на флот (этим делом занималась тогда особая комиссия) *. Адмирал ушел. Не утверждаю, но мне показалось, что Дмитрий Борисович достал деньги из ящика и тихонько отдал их своему гостю и давнишнему приятелю. Рассказ адмирала произвел на меня такое глубокое и горькое впечатление, которого никогда нельзя забыть. Крестный отец досказал мне всю историю русского с ног до головы славного нашего адмирала; рассказал и положение, до которого он был доведен. «С<еняви>н, — прибавил он ____ * Деньги точно были заплачены, только не помню, при жизни ли адмирала.— Примеч. Аксакова. [11] в заключение, — доведен до того, что умер бы с голоду, если б не занимал денег, покуда без отдачи, у всякого, кто только даст, — не гнушаясь и синенькой 8; но у него есть книга, где он записывает каждую копейку своего долга, и, конечно, расплатится со всеми, если когда-нибудь получит свою законную собственность». В 1809 году я уезжал в отпуск в Оренбургскую губернию и воротился в Петербург в первых числах января 1810 года. Крестный отец встретил меня уже не холодно по-прежнему, а напротив, очень ласково и даже с некоторым чувством. «Ну, брат,— сказал он мне один раз, — кажется, надобно будет службу бросить». — «Отчего же? — спросил я с удивлением. — Вы сами знаете, что приносите много пользы, и что государь об вас самого лучшего мнения?» — «Это правда,— отвечал Дмитрий Борисович, — да бывший непосредственный начальник мой, граф А<ракчее>в, всегда меня гнавший, поставил меня в такое унизительное и вредное для меня и службы положение, что выйти в отставку, даже прогневав государя, сделалось необходимостью. Гр.<аф> А<ракчее>в всегда не любил меня; но особенно возненавидел за то, что я запретил Варваре Марковне продолжать знакомство с г-жею П. 9, его фавориткой. Моя жена могла быть знакома с этой дрянью, как и со многими другими; но как скоро эта дрянь сделалась всемогущею особою у моего начальника, то моя жена уже не должна быть с нею знакома. Г-же П. уже отказывали три раза, она все продолжала ездить; в четвертый я велел отказать так, чтобы она уже более не приезжала. Как нарочно так случилось, что сидел я на известном тебе балконе и со мной была Варвара Марковна; вдруг подъезжает открытая коляска, в ней сидела г-жа П. Я не позволил жене уйти с балкона, позвал человека и громко сказал ему, так, что приехавшая гостья все до слова слышала: «Скажи, что барыни нет дома». Г-жа П. перестала ездить, и тут-то началось злобное преследование меня. Прежний начальник, перестав быть моим непосредственным начальником, сохранил всю свою силу и вмешивался во все дела». Недели через две я пришел к Дмитрию Борисовичу и хотел пройти к нему в кабинет уже без доклада; но человек сказал мне, чтоб я подождал, потому что в кабинете какой-то генерал и что туда не приказано никому входить. Я как-то почувствовал, что это недаром, и стал дожидаться в соседней комнате. Наконец, дверь отворилась, и Дмитрий Борисович, провожая генерала, спокойно, холодно и громко сказал: «Итак, доложите его сиятельству, что я не могу входить в объяснение по таким словесным замечаниям. Если ему угодно будет сделать их на бумаге, то [12] я стану оправдываться. Впрочем, зная, что я лично не нравлюсь его сиятельству, я уже давно подал просьбу об отставке, которая лежит у министра. Я не хочу вредить месту, которое занимаю, и губить себя без всякой вины». Дмитрий Борисович рассказал мне, что это уже не в первый роз. что его бывший начальник имел дерзость делать ему выговоры через своего адъютанта, что, разумеется, он его не стал слушать и что, вот наконец, он прислал с тем же своего фаворита, генерала К<анцеви>ча 10. «Делать нечего, надо решительно выйти в отставку, — сказал он, — тут пользы не сделаешь, а только наживешь больше врагов долгов, а у меня и так уже довольно и тех и других». Действительно, Дмитрий Борисович вскоре оставил службу. Прошло несколько лет, в продолжение которых совершились вековое, достопамятные события 1812 года, и я даже не знаю, где жил в это время мой крестный отец. Я увиделся с ним уже в 1816 году в Москве, в собственном его доме у Красных ворот, в приходе Трех Святителей. * Он не был еще тогда сенатором 11, но говорил мне, что желал бы занять эту должность. Всем известно, что впоследствии он занимал ее. Я уехал в Оренбургскую губернию на десять лет и не видался уже более с моим крестным отцом, скончавшимся в 1824 году. Вот все, что сохранила моя память об одном из достойнейших людей прошедшего времени. Москва. Января 20-го 1857 год _____ * Этот дом стоит самым оригинальным образом: 12 он не на улице, не в переулке и не на площади — к нему ведет особый проезд, точно как в чувашских деревнях. В этом доме, принадлежавшем после кончины Дмитрия Борисовича Мертваго сначала А. П. Елагиной 13, а потом покойному сыну ее Ивану Васильевичу Киреевскому, доме, воспетом звучными стихами Языкова 14, — много лет собирался известный круг московских литераторов и ученых. Сколько глубоких мыслей, светлых взглядов, честных порывов любви к просвещению и литературе было высказано и принято в этом доме!.. И как немного осталось в живых из прежних его посетителей! В числе самых горьких и свежих утрат заходятся достойные и незабвенные братья, И. В. и П. В. Киреевские. — Причем. Аксакова. [13] Здесь цитируется по изд.: Мертваго Д.Б. Записки (1760-1824). СПб., 2006, с. 7-13. Примечания издателя 1. ...муж ее, П. И. Чичагов, любил все наше семейство... — о Д. Б. Мертваго и его ближайшем родственном окружении Аксаков впервые написал в автобиографической книге «Семейная хроника» (1856), где прежде всего говорится о ссылке и женитьбе Чичагова (у Д. Б. Мертваго этот эпизод см. на с. 62—63, 66 настоящего изд.): молодожены Софья Николаевна и Алексей Степанович Багровы в небольшой размолвке приехали «в Старую Мертовщину, где жила в то время замечательно умная старуха Марья Михайловна Мертвая *, дочь которой, Катерина Борисовна (большая приятельница Софьи Николаевны), недавно вышедшая замуж за сосланного в Уфу правительством и овдовевшего там П. И. Чичагова <...>. История и вторичная женитьба Чичагова — целый роман, и я расскажу его как можно короче; расскажу потому, что мы впоследствии будем встречаться с этим семейством и особенно потому, что оно имело некоторое влияние на жизнь молодых Багровых. П. И. Чичагов был необыкновенно умный, или, справедливее сказать, необыкновенно остроумный человек; он получил по-тогдашнему блестящее и многостороннее образование, знал несколько языков, рисовал, чертил (т. е. знал архитектуру), писал и прозой и стихами. В поре пылкой молодости влюбился он в Москве в девицу Римско-Корсакову и для получения ее руки решился на какой-то непростительный обман, который открылся уже после брака, за что и был Чичагов сослан на жительство в Уфу. Жена его скоро умерла; он через год утешился, влюбился в Катерину Борисовну и увлек ее своей любезностью, веселостью, образованностью и умом; наружность же его была очень некрасива, влюбиться в нее было невозможно. ____ * Впоследствии правительство позволило изменить это страшное слово, и сыновья ее стали называться Мертваго.— Примеч. Аксакова [244] Катерина Борисовна была девушка взрослая и с твердым характером; мать и братья не могли с ней сладить и выдали за Чичагова, который впоследствии был прощен, но не имел права выезжать из Уфимской губернии» (Аксаков С. Т. Собр. соч.: В 5 т. Т. 1. М., 1966. С. 198— 199). 2. ...чтец и декламатор сумароковских трагедий... — Александр Петрович Сумароков (1717— 1777) — один из виднейших представителей русского классицизма. Писал оды, эпистолы, эклоги, идиллии, элегии, сатиры, притчи (басни), эпиграммы, песни и проч. В трагедиях, из которых наиболее известны «Хорев» (1747) и «Синав и Трувор» (1750), ставил проблемы гражданского долга. В «Воспоминаниях» Аксакова (глава «Гимназия. Период первый») упомянуто о декламации в детстве «стихов из трагедии Сумарокова, в которых я особенно любил представлять вестников, для чего подпоясывался широким кушаком и втыкал под него, вместо меча, подоконную подставку» (Аксаков С. Т. Собр. соч.: В 5 т. Т. 2. М., 1966. С. 9). Находясь в университете, Аксаков имел «первый публичный театральный успех» в домашнем представлении комедии Михаила Ивановича Веревкина (1732— 1795) «Так и должно» и пьесы Сумарокова «Приданое обманом» (Там же. С. 127— 128). 3. ...расспрашивал меня о Казани, об университете... — «Поступив первоначально в гимназию в 1799 году, С. Т. Аксаков вскоре был взят матерью обратно, так как в ребенке, вообще очень нервном и впечатлительном, стало развиваться, от тоски и одиночества, нечто вроде падучей болезни, по собственному утверждению С. Т. Аксакова. Год он прожил в деревне, но в 1801 году уже окончательно поступил в гимназию. <...> В гимназии С. Т. Аксаков переходил в некоторые классы с наградами и похвальными листами, и 14 лет от роду, в 1805 году, поступил уже в число студентов только что основанного Казанского университета. <...> Слушая университетские лекции, С. Т. Аксаков в то же время продолжал по некоторым предметам учиться в гимназии. Разделения на факультеты в первые года существования Казанского университета не было, и все 35 первых студентов слушали безразлично самые разнообразные науки — высшую математику и логику, химию и классическую литературу, анатомию и историю. В марте 1807 года С. Т. Аксаков оставил Казанский университет, получив аттестат с прописанием таких наук, какие он знал только понаслышке и каких в университете не преподавали» (Рус. биогр. словарь. Т. 1. Аарон — Император Александр I. СПб., 1896. С. 103— 104). 4. Средь сих лесов, болот и ржавин <...> Картина была нарисована водяными красками... — автор надписи — преосв. Евгений, [245] в миру Евфимий Алексеевич Болховитинов (1767— 1837) — митрополит Киевский и Галицкий (с 1822); историк, археограф, библиограф, писатель; член Российской Академии (с 1806). Его знакомство с Державиным состоялось в августе 1805 года, когда Евгений, тогда епископ Старорусский и Новгородский викарий, занимался составлением «Словаря русских светских писателей». Вскоре он первым сообщил в печати достоверные биографические сведения о Державине (Новый опыт исторического словаря о российских писателях. Державин, Гавриил Романович // Друг просвещения. 1806. Ч. 1. № 3. Март. С. 274—288). 22 июля 1807 года Евгений находился в гостях у Державина на Званке. Хозяин сообщил, что посвятил ему оду, которая скоро будет напечатана (Евгению. Жизнь Званская, 1807 г. в мае // Вестн. Европы. 1807. Ч. 34. № 16. Авг. С. 268—282). Гость просил снять копию с акварельного вида усадьбы, сделанного секретарем Державина Евстафием Михайловичем Абрамовым. Державин выполнил просьбу: в августе 1807 года Евгений получил копию акварели с четверостишием: На память твоего, Евгений, посещенья Усадьбы маленькой изображен здесь вид. Гораций как бывал Меценом в восхищеньи Так был обрадован тобой Мурза-пиит *. Вскоре с акварели была сделана неизвестным мастером резцовая гравюра «Вид Званки, усадьбы Державина вниз по Волхову от стороны Нова-города», напечатанная с надписью преосв. Евгения (анонимно), расположенной внизу листа слева и справа от картуша с изображением герба Державина (Вестн. Европы. 1810. Ч. 49. № 2. Янв. Особое прил.). Лист больших размеров был выпущен также отдельно. Воспроизведен во многих изданиях, посвященных Державину (например: Державин Г. Р. Стихотворения. Л.: Изд-во писателей в Л-де, 1933. С. 274; История русской литературы: [В 10 т.]. Т. 4. Ч. 2. М.; Л.: Изд-во АН СССР, 1947. С. 389). Копия, подаренная преосв. Евгению, сохранялась в библиотеке Киевской Духовной семинарии ([Б. п.] Вид Званки / / Маяк. 1843. Т. 8. ____ * См.: Выдержки из дружеских писем Евгения (впоследствии митрополита Киевского) к воронежскому приятелю его Василию Игнатьевичу Македонцу / [Послесл. Н. Северного] // Рус. архив. 1870. № 4/5. Стлб. 858—859, 868; Письма к Державину преосв. Евгения от 24 августа и 2 ноября 1807 г. (Соч. Державина с объяснит, примеч. Я. Грота. Т. 6. СПб., 1871. С. 186—187, 394—395). [246] Кн. 15. [Март]. С. 40—41 [паг. отд. «Смесь»]). Черно-белое воспроизведение этой акварели, факсимиле четверостишия Державина (рукой Е. М. Абрамова, подпись — автограф) и ответа преосв. Евгения см.: Derjavine, ип poete russe dans I’Europe des Lumieres / Publie sous la direction d’A. Davidenkoff. Paris: Institut d’Etudes Slaves, 1994 (Bibliotheque russe de FInstitut d’Etudes Slaves; T. XCVIII). Вкл. между с. 64— 65. Цветное воспроизведение портрета Болховитинова работы Александра Михайловича Калашникова (1837) и акварели Абрамова: Derzhavin G. R. Poetic Works: A Bilingual Album / Ed., with Introd. and Comment, by A. Levitsky; Transl. by A. Levitsky and М. T. Kitchen and with A Note on the Transl. by L. G. Leighton. Providence: Departament of Slavic Languages Brown Univ., 2001. (Brown Slavic Contributions; Vol. XII). P. 251, 252. 5. ...все, что чувствовал и думал о Державине... — в 1852 году Аксаков написал очерк «Знакомство с Державиным» (Аксаков С. Т. Собр. соч.: В 5 т. Т. 2. М., 1966. С. 304—325). Их личное общение было непродолжительным: с половины декабря 1815 года по середину марта 1816 года, но осталось одним из самых ярких событий жизни Аксакова. Почти сорок лет спустя он написал в «Воспоминании об Александре Семеновиче Шишкове»: «В 1816 году я приезжал из Москвы, где тогда жило все наше семейство, на три месяца в Петербург собственно затем, чтоб взглянуть на брата <...>. Эти три месяца я был совершенно поглощен неожиданным знакомством с Державиным, знакомством, в несколько дней сделавшимся близким и задушевным, навсегда сохранившим для меня великое значение» (Там же. С. 298). 6. ...и сестрам ее, Сухаревой и Олениной. — Упомянуты две другие дочери Марка Федоровича Полторацкого (1729— 1795), директора придворной Певческой капеллы: Агафоклея (1776— 1840) — жена Александра Дмитриевича Сухарева (1770— 1853), тайного советника, сенатора (с 1832); Елизавета (1768—-1838) — жена Алексея Николаевича Оленина (1764— 1843), директора Императорской Публичной библиотеки (с 1811), президента Академии художеств (с 1817). См. также коммент. 155 к с. 198 настоящего изд. 7. Сенявин Дмитрий Николаевич (1763— 1831) — известный русский флотоводец, адмирал (с 1826), почетный член Петербургской Академии наук (также с 1826). В русско-турецкую войну 1806— 1812 годов командовал в чине контр-адмирала эскадрой в Адриатическом и Эгейском морях (1806— 1807). Нанес поражение турецкому флоту в Дарданельском и Афонском сражениях (1807). Однако чрезмерная самостоятельность [247] его действий, приведшая к международным осложнениям (он не допустил захвата Ионических островов французами и вел переговоры с англичанами, после которых русская эскадра была интернирована), вызвала неудовольствие Александра I. В 1809 году Сенявин вернулся в Петербург и полтора года оставался без места. В 1811 году его назначили на второстепенную должность командира Ревельского порта, а в 1813 году он был вообще уволен в отставку, в которой находился до 1825 года. По словам Д. Н. Бантыша-Каменского: «Дмитрий Николаевич Сенявин был росту высокого и стройного; имел прекрасные черты и много приятности в лице, на котором изображалась доброта души и всегда играл свежий румянец. Наружность его вселяла любовь и почтение. Будучи крепкого сложения, он никогда не жаловался на болезни, и лечение его состояло в домашних простых средствах. Он отличался веселым, скромным и кротким нравом; был незлопамятен и чрезвычайно терпелив; умел управлять собой; не предавался ни радости, ни печали, хотя сердце имел чувствительное; любил помогать всякому; со строгостью по службе соединял справедливость; подчиненными был любим не как начальник, но как друг, как отец: они страшились более всех наказаний — утраты улыбки, которою он сопровождал все приказания свои и с которою принимал их донесения. Кроме того, он был исполнен преданности к престолу и дорожил всем отечественным. В обществе Сенявин был любезен и приветлив. С основательным умом он соединял острый, непринужденный разговор» (цит. по: Российские адмиралы: Биогр. словарь / Авт.-сост. С. В. Чертопруд. М., 2004. С. 269). 8. Синенькая — ассигнация пятирублевого достоинства. 9. ...с г-жею П. ... — Пукалова Варвара Петровна, урожд. Мордвинова (р. 1784) — известная в то время великосветская красавица, жена обер-секретаря Синода Ивана Антоновича Пукалова. 10. Канцевич — правильно: Капцевич Петр Михайлович (1772— 1840) — в 1808—1810 годах в чине генерал-лейтенанта состоял дежурным генералом при графе А. А. Аракчееве (Рус. биогр. словарь. Т. [8]. Ибак — Ключарев. СПб., 1897. С. 482—483). 11. Он не был тогда еще сенатором... — Д. Б. Мертваго был назначен сенатором московских департаментов 11 декабря 1817 года (см. с. 219 настоящего изд.). 12. Этот дом стоит самым оригинальным образом... — Хоромный тупик (бывш. Трехсвятительский тупик), № 4. В XVIII веке «здесь находились каменные палаты “волочильной и плющильной золотой и серебряной фабрики компанейщика” И. И. Тележникова. В конце века [248] палаты переходят к известному в Москве медику, “одному из знаменитейших московских практиков”, профессору Московского университета Ф. Г. Политковскому После 1812 года дом был во владении тайной советницы В. М. Мертваго, у которой в 1824— 1826 годах его снимал М. М. Сонцов, родственник А. С. Пушкина, женатый на его тетке Елизавете Львовне. В конце 1820-х годов дом <...> покупает штабс-капитан А. А. Елагин...» (Романюк С. К. Из истории московских переулков. М., 1988. С. 245—246). 13. Елагина Авдотья Петровна, урожденная Юшкова, по первому браку Киреевская (1789— 1877) — племянница В. А. Жуковского, мать известных славянофилов Ивана Васильевича (1806— 1856) и Петра Васильевича (1808— 1856) Киреевских. Хозяйка одного из лучших литературных салонов Москвы в 1820— 1840-е годы, который «сделался средоточием московской умственной и художественной жизни» (П. Б.[артенев]. Авдотья Петровна Елагина / / Рус. архив. 1877. № 8. С. 493). Бартенев также писал о ее доме: «Прекрасный и обширный, с большим тенистым садом, находится в так называемом “тупике”, то есть в переулке, в который можно въехать только с одного конца, а другой упирается в строения. Это целая усадьба, каких в старину было в Москве много» (цит. по: Стародуб К. В., Емельянова В. В., Краусова И. В. Я люблю этот город вязевый...: Путеводитель по лит. местам Москвы. 2-е изд., доп. и перераб. М., 1990. С. 73). Известно, что Пушкин бывал в доме Елагиной зимой 1828 — 1829 года, весной 1830 года, в августе 1833 года. 14. Языков Николай Михайлович (1803— 1846) — поэт, друг А. С. Пушкина. В 1830-е года сближается с славянофилами. Посвятил А. П. Елагиной, в доме которой он жил, несколько произведений и свой третий (последний прижизненный) сборник «Новые стихотворения» (М., 1845): Я знаю, в дни мои былые, В дни жизни радостной и песен удалых, Вам нравились мои восторги молодые И мой разгульный звонкий стих; И знаю я, что вы и ныне, Когда та жизнь моя давно уже прошла — О ней же у меня осталось лишь в помине, Как хороша она была И, приголубленная вами [249] И принятая в ваш благословенный круг, Полна залетными, веселыми мечтами, Любя студенческий досуг, — И ныне вы, как той порою, Добры, приветливы и ласковы ко мне, Так я и думаю, надеюсь всей душою, Так и уверен я вполне, Что вы и ныне доброхотно Принос мой примете, и сердцу моему То будет сладостно, отрадно и вольготно. И потому, и потому Вам подношу и посвящаю Я новую свою поэзию, цветы Суровой, сумрачной годины; в них, я знаю, Нет достодолжной красоты: Ни бодрой юношеской силы, Ни блеска свежести пленительной,— но мне Они и дороги и несказанно милы; Но в чужедальной стороне Волшебно ими оживлялось Мне одиночество туманное мое; Но, ими скрашено, сноснее мне казалось Мое печальное житье. [250] Примечания издателя цитируется по изд.: Мертваго Д.Б. Записки (1760-1824). СПб., 2006, с. 244-250.
Далее читайте:Пушкин А.С. История Пугачева. Указы Пугачева (исторические источники). Волочаева А. В. Социально-психологическая характеристика казачества в период движения Е. Пугачева. Топонимика Крестьянской войны под руководством Емельяна Пугачева (указатель-справочник). Владимир Сергеев. Французские вожжи для русского бунта. Войску Емельяна Пугачева помогали деньгами из-за рубежа. Леонид Девятых. Тайны Пугачевского бунта. Пугаческий бунт (список литературы по теме). Литература:Мертваго Д.Б. Записки (1760-1824). СПб., 2006.
|
|
ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ |
|
ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,Редактор Вячеслав РумянцевПри цитировании давайте ссылку на ХРОНОС |
