Некрасов Николай Алексеевич

1821-1877

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Николай Алексеевич Некрасов

Н.А. Некрасов. Фотография 1861 года.

Жданов В.

Задолго до славы

Господи! сколько я работал! Уму непостижимо, сколько я работал, полагаю, не преувеличу, если скажу, что в несколько лет исполнил до двухсот печатных листов журнальной работы; принялся за нее почти с первых дней прибытия в Петербург.

Некрасов. Автобиографические заметки, 1877

До «славы» было еще очень далеко, однако прошло не больше двух месяцев со дня приезда в Петербург, как первое его стихотворение уже увидело свет. Молодой поэт,

[11]

вероятно, и сам был немало удивлен столь внезапным успехом; в октябрьском номере журнала «Сын отечества» (1838) появилась элегия «Мысль» (позднее вошла в сборник «Мечты и звуки») с подписью автора и с примечанием редактора, сообщавшего, что читателям предлагается «первый опыт шестнадцатилетнего юного поэта». Сам поэт был очень доволен таким примечанием и бегал, по его признанию, высунув язык от радости. Он обрадовался еще больше, когда в следующем номере журнала нашел еще два своих стихотворения, потом еще одно...

Успех этот объяснялся очень просто. Едва появившись в столице, Некрасов где-то случайно познакомился с преподавателем инженерного училища офицером Николаем Федоровичем Фермером. Это был добрый и благородный человек. Он привел юного провинциала в свой дом, познакомил с семьей. Вскоре выяснилось, что Фермор бывает у Николая Алексеевича Полевого, редактора «Сына отечества». Фермор повел Некрасова к Полевому, тот получил в свои руки грешневскую тетрадку, отобрал из нее несколько стихотворений и напечатал.

Конечно, первое появление в печати еще не означало, что судьба молодого поэта была устроена. Неожиданный успех пока не сулил жизненного благополучия. Главные трудности только начались.

Деньги, привезенные из дома, таяли на глазах. К тому же петербургские знакомые Алексея Сергеевича, к которым молодой Некрасов привез рекомендательное письмо, узнали о его намерении поступить в университет и написали об этом в Ярославль. Алексей Сергеевич пришел в ярость и отправил сыну сердитое письмо, угрожая лишить материальной поддержки. Сын хорошо знал, что с отцом шутки плохи, и тем не менее нашел в себе силы ответить ему весьма решительно: «Если вы, батюшка, намерены писать ко мне бранные письма, то не трудитесь продолжать, я, не читая, буду возвращать вам письма».

После этого переписка надолго прекратилась. «Я был один-одинехонек в огромном городе, наполненном полумиллионом людей, которым решительно не было до меня никакой нужды». Так говорит о себе Тихон Тростников, герой незаконченного автобиографического романа Некрасова.

Петербургские мытарства — так называют обычно это время в биографических работах о Некрасове. Трехлетние скитания по городским трущобам, по углам и подвалам, где ютилась нищета. Упорная, ежедневная борьба за сущест-

[12]

вование. Поиски грошового заработка. Соблазны и пороки городского дна... И все-таки он сумел вырваться из трясины, которая легко могла бы засосать человека менее стойкого, менее твердого.

— Я дал себе слово не умереть на чердаке, — так сказал Некрасов в конце жизни одному из своих собеседников.

Он брался за любую работу, чтобы раздобыть хоть немного денег. За пятачок или кусок хлеба писал прошения и письма крестьянам на Сенной площади, где находились торговые ряды. В казначействе расписывался за неграмотных. Переписывал бумаги, давал уроки за копеечную плату, составлял по заказу афиши,  азбуки, объявления. В зимнюю стужу и в осеннюю слякоть его можно было встретить на Невском, продрогшего, бледного, с красными руками, в холодной шинели, дырявых сапогах и в соломенной шляпе, купленной на толкучем рынке.

— Ровно три года,— вспоминал Некрасов,— я чувствовал себя постоянно, каждый день голодным. Приходилось есть не только плохо, не только впроголодь, но и не каждый день.

Несмотря па жизненные трудности, он не забыл о своем намерении поступить в университет и тем самым обрести почву под ногами. Осуществить это было нелегко, но молодой Некрасов проявил завидное упорство. Сначала ему повезло: он встретил в столице прежних товарищей по ярославской гимназии, и один из них — Андрей Глушицкий, уже студент, взялся подготовить земляка к экзаменам по физике и математике. Другой удачей было случайное, чуть ли не на улице, знакомство с учителем семинарии Д. И. Успенским — он не только обещал пройти с будущим студентом курс латыни, но и пригласил его к себе жить на Малую Охту («у Малоохтенского перевоза в доме купца Трофимова» 1), где поселил в темном чулане за перегородкой.

Успенский оказался запойным пьяницей и картежником, но латынь знал хорошо и кое-чему успел обучить своего квартиранта. Некрасов прожил в чулане довольно долго, вероятно, не менее полугода (до конца сентября 1839 года), пока не поссорился с хозяином. В те времена Малая Охта была далекой окраиной Петербурга, почти десять верст надо было шагать до университета. И он шагал. Именно отсюда, с Охты, отправился он, кое-как подготовленный, сдавать экзамены на факультет восточных языков.

____

1. С. А. Рейсер. Революционные демократы в Петербурге, Л., Лениздат, 1946, с. 44.

[13]

Сохранилось его «Покорнейшее прошение», обращенное к ректору университета:

«Желая вступить в число своекоштных студентов императорского Санкт-Петербургского университета по факультету восточных языков, для продолжения своего образования, и представляя вследствие того при сем документы мои о рождении и крещении и о дворянстве, покорнейше прошу Ваше высокородие дозволить мне держать приемный... экзамен и, по выдержании мною оного, допустить меня к слушанию профессорских лекций.

К сему прошению дворянин Николай Алексеев сын Некрасов руку приложил. Июля 14-го дня 1839 года. С. П. Б.» (XII, 59).

Чем все это кончилось — известно. Только по одному предмету — по российской словесности — он получил тройку, на других экзаменах единицы пошли одна за другой; всего же предметов, подлежащих сдаче, оказалось четырнадцать (в том числе четыре иностранных языка)!

Это было летом 1839 года, а осенью он поступил вольнослушателем на философский факультет и стал ходить на лекции, впрочем, не слишком исправно. На следующий год он повторил попытку сдать экзамены, и снова неудачно, хотя отметки на этот раз были выше. После второго провала с мечтой об университете пришлось проститься. Это было для Некрасова крушением всех надежд. Он долго не мог забыть своей неудачи. Немного позднее в незавершенном романе Некрасов-Тростников, обращаясь к тем, кто руководил университетским образованием, восклицал: «О мудрые! Если бы вы знали, скольких пожертвований, слез и тревог, скольких душевных борений и самопожертвований желудка стоил мне небольшой запас сведений, который со страхом и трепетом принес я на суд ваш в памятный для меня день моего испытания! Если б вы знали, что у меня не было другого наставника, кроме толкучего рынка, на котором я покупал старые учебные книги... Если б вы знали...» (VI, 137).

Все, чего в дальнейшем сумел добиться Некрасов с помощью самообразования,— результат твердой воли, приведенной в действие, упорной работы над собой, усердного чтения.

В те ранние годы на пути Некрасова не раз встречались люди, помогавшие ему выбраться из трудных обстоятельств. Первым среди них, после Фермера, надо назвать

[14]

офицера Григория Францевича Бенецкого. Познакомились они, по всей вероятности, также через Фермора. В некрасовских автобиографических записках говорится:

«Перебиваясь изо дня в день, я насилу добыл место гувернера у офицера Бенецкого — содержателя пансиона для поступления в Инженерное училище. За сто рублей ассигнациями в месяц я обучал его десяток мальчиков с утра до позднего вечера» (XII, 11). Это было на исходе первого и самого трудного года петербургской жизни Некрасова. Небольшой заработок заметно облегчил — на несколько месяцев — его существование. Кроме того, когда Некрасову пришла мысль издать сборник стихов, Бенецкий и Фермор поддержали эту мысль и обещали помочь распространению будущей книги.

Некрасов начал действовать. Он и в этот год продолжал писать стихи, некоторые из них (возможно, написанные еще дома) изредка появлялись в газетах и журналах. Так, «Библиотека для чтения» в июле 1839 года поместила стихотворение «Жизнь», одно из наиболее интересных среди этих ранних опытов. Молодой поэт — явно в духе лермонтовской «Думы» — обращался с укором- к современникам, осуждал «бездейственную лень»:

...Но чуждо нам добро, искусства нам не новы,

Не сделав ничего, спешим мы отдохнуть;

Мы любим лишь себя, нам дружество — оковы,

И только для страстей открыта наша грудь.

Некоторые стихотворения, только что появившиеся в печати, были замечены критикой, упоминались в обзорах, ободрявших «не первоклассное, но весьма замечательное дарование» начинающего автора. Словом, у него к этому времени уже были основания помышлять о выпуске книжки стихов.

Незадолго до попытки поступить в университет, 26 июня 1839 года он отнес начисто переписанную рукопись в цензурный комитет, а через месяц (25 июля) узнал, что она одобрена. После этого рукопись лежала у него довольно долго: для ее издания нужны были деньги, а их не было. За это время он успел подать прошение в университет (14 июля), провалиться на экзаменах, покинуть Успенского и снять убогую комнату где-то на Васильевском острове, в полуподвальном этаже. Окна его нового жилья смотрели на улицу и приходились вровень с тротуаром; мимо шли люди, они с интересом заглядывали в комнату, где на полу лежал человек и что-то писал. Мебели не было никакой. «По целым дням я лежал в старой своей шинели

[15]

на полу. Толпы любопытных не отходили от моих окон», — вспоминал позднее об этом Некрасов в разговоре с Н. В. Успенским.

Со слов другого мемуариста — Валериана Панаева мы узнаем, как в этой каморке произошло знакомство Некрасова со студентом Академии художеств Даненбергом. Студент случайно появился на его пороге, как раз в тот день, когда хозяйка объявила своему жильцу, что скоро выгонит его, если он не заплатит за квартиру. Лежавший на полу неприветливо встретил незнакомого гостя, высокого молодого человека в светло-сером плаще, и продолжал писать. Но увидев, что он не уходит, спросил:

«— Что вам нужно? Небось любуетесь на мою обстановку?

— Признаюсь,— ответил он,— ваша обстановка озадачила меня; хотя я тоже не в завидном положении, но у меня есть в кармане двадцать рублей и довольно хорошая квартира; не пожелаете ли поселиться у меня? Пожалуйте хоть сейчас, я живу очень близко отсюда.

— Мне нужно заплатить хозяйке пять рублей, — сказал я.

— Вот вам пять рублей, заплатите и идемте со мною.

Я тотчас же расстался с хозяйкой, взял под мышку коврик и подушку, и мы отправились вместе с господином в плаще. Фамилия этого человека была Даненберг...» 1

До последнего времени биографы Некрасова располагали самыми скудными сведениями о незаурядной личности этого рано умершего некрасовского приятеля. Да и об их отношениях почти ничего не было известно. Недавно обнаруженные материалы позволяют получить довольно полное представление и о том, и о другом.

Клавдий Андреевич Даненберг был на пять лет старше Некрасова. Одаренный художник, музыкант и поэт, он учился несколько лет в Казанском университете, откуда уволился в начале 1839 года и переехал в Петербург, чтобы — вопреки воле отца — поступить в Академию художеств. Встреча его с Некрасовым произошла, по-видимому, в первой половине октября. Они быстро сблизились на почве общей судьбы и общих интересов. В том же разговоре, что записал В. Панаев, Некрасов припомнил, как они по очереди выходили из дому, располагая одной парой сапог и одним плащом на двоих. Но главное было в том, что

____

1. Н. А. Некрасов в воспоминаниях современников. М., «Художественная литература», 1971, с. 43.

[16]

уже в первые дни совместной жизни они начали делиться своими замыслами, составлять общие литературные планы. Мы узнаем об этом из недавно опубликованных писем Даненберга: так, 17 октября 1839 года, только что поселившись вместе с Некрасовым, он уже пишет в Казань Н. И. Второву: «За новость тебе скажу, что я написал повесть... помещу ее, кажется, в Альманахе,- который мы хотим издать с моим сожителем Некрасовым, — его стихи ты встречал в «Сыне отечества» и «Библиотеке для чтения» 1. Мы узнаем также, что друзья задумали сочинить оперу «Испанка» на либретто, которое должен был написать Некрасов. Тогда же он познакомил своего нового приятеля с Николаем Полевым и тот поручил Даненбергу переводы с французского для «Сына отечества», за что платил шестьдесят рублей с листа.

Об укреплении дружбы свидетельствует и стихотворение «Мелодия», посвященное Некрасовым Даненбергу 2, оно было напечатано тогда же в журнале «Пантеон русского и всех европейских театров» (1840, № 3).

Издательские начинания двух приятелей не осуществились, но примечательно, что первый замысел некрасовского альманаха относится к столь раннему времени. Выяснилась и еще одна деталь: оказывается, не только Фермор и Бенецкий принимали участие в распространении «билетов» на еще не вышедшую книжку «Мечты и звуки» (чтобы собрать деньги на печатание), но также и Даненберг, действовавший весьма активно. В письме от 12 декабря 1839 года он просит своего казанского корреспондента раздать «своим и моим знакомым» прилагаемые «билеты» на будущую книгу стихов. «Я пустился на аферы — вместе с товарищем издаем его стихи. Здесь в Питере пущено 50 билетов; но все-таки, мало, чтоб на эти деньги можно было напечатать... Напечатаны будут на хорошей бумаге, в цветной обертке...» 3. Из другого письма видно, что Даненберг прислал в Казань шестнадцать экземпляров некрасовского сборника.

Книга «Мечты и звуки» вышла в свет 6 февраля 1840 года. Она включала 44 стихотворения и была облачена в бледно-розовую обложку. Вместо фамилии автора ее украшали инициалы — Н. Н.

_____

1. Письма опубликованы В. Э. Вацуро в статье «Некрасов и К. А. Даненберг».— «Русская литература», 1976, № 1.

2. Установлено О. В. Ломан.— См. сб.: «Н. А.-Некрасов и русская литература». Ярославль, 1975, с. 193—196.

3. «Русская литература», 1976, № 1, с. 140.

[17]

Критика заметила эту книжку, появилось несколько рецензий, среди них были и одобрительные, и снисходительные, не забывавшие упомянуть о молодости и неопытности автора, и сердито-насмешливые, и, наконец, неотразимо убедительные — такой была рецензия Белинского в «Отечественных записках». Она произвела особое впечатление, на-молодого поэта. Суждения критика о том, что отличает истинную поэзию от гладких виршей, заставили его изменить отношение к собственному творчеству.

«Вы видите по его стихотворениям, — писал Белинский,— что в нем есть и душа, и чувство, но в то же время видите, что они и остались в авторе, а в стихи перешли только отвлеченные мысли, общие места, правильность, гладкость, и — скука» 1.

Несмотря на всю суровость окончательного приговора, вынесенного Белинским, нельзя не заметить, что критик все-таки почувствовал одаренность молодого автора, угадал его еще скрытые возможности. Во всяком случае он отделил его от стихотворцев, лишенных всякого чувства и всякой мысли. И действительно, при всей незрелости первых опытов Некрасова, они интересны тем, что уже содержат некие зерна, из которых впоследствии выросли многие мотивы его поэзии. Можно сказать, что он уже тогда начинал поиски своей темы, своего направления.

В то же время несомненно, что стихи первого сборника были лишены жизненного содержания, носили подражательный характер, в них варьировались мотивы, заимствованные у Жуковского, Бенедиктова, Лермонтова и других поэтов. Стремление к романтическим эффектам, поэтизация экзотики, «ужасов» обнаружились в ранних некрасовских балладах и песнях в то время, когда они уже были преодолены русской поэзией. В этом и была главная причина неудачи сборника.

Неудача стала особенно очевидной, когда выяснилось, что у сборника «Мечты и звуки» нет читателей (поэзия вообще не пользовалась спросом в эти годы). Некрасов отдал свою книжку на комиссию в книжный магазин. От него самого мы узнаем, чем это кончилось: «...Прихожу в магазин через неделю — ни одного экземпляра не продано, через другую — то же, через два месяца — то же. В огорчении отобрал все экземпляры и большую часть уничтожил. Отказался писать лирические и вообще нежные

____

1. В. Г. Белинский. Полн. собр. соч., т. IV. М., Изд-во АН СССР, 1954, с. 118.

[18]

произведения в стихах» (XII, 12). После этого девятнадцатилетнему поэту, жившему в столице всего второй год, пришлось снова заняться поисками работы.

Его уже определенно тянуло к журналистике, к печати. Тот же Бенецкий познакомил его с Федором Кони, читавшим лекции вместе с ним в Дворянском полку. Кони был известный литератор, его водевили шли на сцене, он редактировал «Литературную газету» и театральный журнал «Пантеон русского и всех европейских театров». Здесь-то (в феврале и марте 1840 года) было напечатано первое сатирическое произведение Некрасова — фельетон «Провинциальный подьячий в Петербурге», подписанный замысловатым псевдонимом: Феоклист Онуфрич Боб. Этот фельетон, в непринужденной манере, в легких стихах изображавший нехитрые развлечения провинциального чиновника в столице, резко отличался от только что вышедшего сборника стихов, он говорил о других возможностях молодого поэта, гораздо более для него органичных. Интересно, что и фельетон был замечен Белинским — удостоился его похвалы.

Вскоре, видимо, по совету Кони, Некрасов впервые принялся за прозу. В том же «Пантеоне...», в том же 1840 году появился его первый опыт — повесть «Макар Осипович Случайный»; подписана она была псевдонимом.Н. Перепельский, который приобрел немного позднее довольно широкую известность. При всей неопытности молодого автора, при всей незрелости его пера, в повести есть и кое-что интересное. Уже на первой странице мы находим рассуждение о людях «случайных», занявших место рядом со знатью не по причине «породы», а в силу «табели о рангах». Это рассуждение помогает понять не вполне обычную фамилию героя и придает его фигуре некоторый обобщенный смысл: автор задумал обличить выскочку, человека, добившегося продвижения по службе случайными и темными путями.

Первая повесть Некрасова интересна для нас и как свидетельство неожиданно широкого кругозора автора, его несомненной начитанности. Он свободно цитирует здесь русских и иностранных писателей, подкрепляет свои суждения ссылками на авторитеты. Так, при описании петербургского бала упомянув о неравноправии между мужчиной и женщиной, назвав его злом, которое искоренить нельзя, он тут же обращается к Жорж Санд с такими словами: «Попробуйте, госпожа Дюдеван! вы представляли пропасть примеров невыгоды и несправедливости нынешнего

[19]

порядка вещей. Составьте теперь проект и смету на исправления; я думаю, недостанет капиталов — сил человеческих...»

Несомненно, что молодой автор обнаружил здесь знакомство с романами Жорж Санд, содержащими критику социально-семейных отношений. Выступления французской писательницы в защиту прав женщины рано привлекли внимание Некрасова. Его интерес к этой теме не укрылся от современников. Вспоминая свое первое знакомство с будущим автором «Русских женщин», И. И. Панаев рассказывает, что тот «очень увлекался в это время Жорж Сандом... Я звал его к себе и обещал прочесть ему отрывки, переведенные мною из «Спиридиона». Некрасов вскоре после этого зашел ко мне утром, и я тотчас же приступил к исполнению своего обещания...» 1.

После повести о Макаре Случайном — первом сочинении в прозе, положившем начало целому периоду в литературной жизни Некрасова, он начал писать рассказы, повести, позднее романы. Среди них выделяются те вещи, в которых нашел прямое отражение жизненный опыт молодого автора, его петербургские впечатления.

— Опишите себя, свое недавнее положение,— советовал ему издатель «Пантеона» Федор Кони.

И он описывал. Так появился рассказ «Без вести пропавший пиита», где иронически представлены бедствия молодого человека из провинции, оказавшегося без всяких средств в столице; затем была написана более зрелая «Повесть о бедном Климе», рассказы «Карета», «Жизнь Александры Ивановны». В этих и других сочинениях, относящихся к 1840—1843 годам, мы встречаем будущих чиновников, жаждущих «места», голодных поэтов, не имеющих средств на покупку чернил, бедных девушек, обманутых столичными хлыщами, алчных ростовщиков, в сети которых попадают бедняки... Тогда же Некрасов задумал и более крупное сочинение в прозе — роман «Жизнь и похождения Тихона Тростникова».

Ранняя, во многом автобиографическая проза Некрасова служит теперь одним из источников сведений о трудном времени в жизни поэта. Она имеет и историко-литературное значение. Его рассказы и повести появились на жур-

____

1. И. И. Панаев. Литературные воспоминания. М., Гослитиздат, 1950, с. 248.

[20]

нальных страницах как раз в то время, когда русская литература вступала в новую полосу своего развития — она обратилась к таким сторонам жизни, какие еще недавно считались недостойными искусства. Некрасов примкнул к молодым писателям-реалистам 40-х годов, образовавших так называемую натуральную школу. Их учителем был Гоголь: его «Шинель» определила гуманистическую тему «маленького человека», в которой так нуждалась отечественная литература, его «Невский проспект» утвердил тему большого города, раздираемого противоречиями бедности и богатства. Теоретиком нового направления, разработавшим его художественные принципы, явился Белинский. По его выражению, в русской литературе наступила пора «смиренной прозы», гораздо больше отвечавшей запросам и вкусам новой читательской аудитории, чем стихи, явно отступившие в это время на второй план.

В таких условиях обращение Некрасова к прозе было вполне закономерно. Если отбросить рассказы, написанные им явно «из хлеба» и «на заказ», то в остальных нетрудно обнаружить отчетливую социальную тенденцию, сознательное стремление показать, что в «низах» общества есть люди, имеющие право на лучшую участь. «О, как далеко Выборгской стороне до Невского проспекта!» — восклицал молодой автор в одном из рассказов. Он не раз и настойчиво указывал на социальные контрасты столицы, представшие перед ним во всей своей наготе и очевидности.

Начинающий литератор, как мы уже знаем, прошел все круги, все ступени, ведущие на городское дно. Полубродяжная жизнь (особенно в первые полтора-два года) привела к тому, что он нередко оказывался в сомнительной компании, начал привыкать к вину. Не облегчила его положения и недолгая связь с какой-то бедной девушкой — вместе с нею он поселился в жалком углу, снятом на гроши. Но счастье оказалось слишком непрочным. Отголоски этой безрадостной истории угадываются в романе о Тростникове, позднее в стихотворении «Еду ли ночью по улице темной...».

Начав печататься в изданиях Кони, Некрасов постепенно становился профессиональным литератором. Но не только этим он был обязан своему шефу: именно Федор Алексеевич сумел навсегда оторвать его от засасывающих привычек бездомной жизни, а затем и ввести в литературную среду, познакомить с журналистами, актерами. Некрасов был благодарен ему за это. 16 августа 1841 года он писал Кони: «Я помню, что был я назад два года, как я

[21]

жил... я понимаю теперь, мог ли бы я выкарабкаться из сору и грязи без помощи Вашей... Я не стыжусь признаться, что всем обязан Вам...»

К этому времени круг интересов Некрасова расширился. Он начал писать рецензии на книги, фельетоны, театральные обозрения, сблизился с театром. Его критические выступления заметно оживляли довольно вялые издания Кони — «Пантеон...» и «Литературную газету». Новый сотрудник сразу заявил себя противником охранительной литературы «булгаринского» направления. Он оказался прирожденным журналистом: несмотря на небольшой опыт, он искусно вел непринужденный разговор с читателем, развлекая его то шуткой и каламбуром, то пользуясь приемами фельетона и памфлета, иногда очерка. По этой причине многочисленные статьи и рецензии Некрасова — они составляют теперь обширный том в полном собрании сочинений — интересно читать и в наше время: они привлекают остротой мысли, выразительностью языка, полемическим темпераментом.

Критическая деятельность молодого Некрасова явилась частью той борьбы за реалистическое и социальное начало в литературе, какую вели Белинский и писатели натуральной школы. Поэтому естественно, что его газетные статьи и рецензии скоро обратили на себя внимание Белинского — еще до того, как они познакомились. Мнения их часто совпадали; порой Некрасов даже опережал Белинского в своих оценках, поскольку тот печатался в «толстом» ежемесячнике («Отечественные записки»). Белинский, несомненно, бывал удовлетворен, встречая рецензии, в которых молодой литератор язвительно высмеивал псевдоисторические повести К. Масальского и М. Загоскина, высокопарно-романтические стихи забытых ныне авторов и — что еще важнее — казенно-монархические сочинения Н. Полевого и Ф. Булгарина, претендовавших на первые места в литературе и журналистике.

Прошло то время, когда провинциальный юноша с замиранием сердца приносил свои незрелые опыты на суд известного журналиста и редактора, наивно видя в нем существо высшего порядка, перед которым должно преклоняться. Теперь он уже знал, что Полевой покончил с былым либерализмом «Московского телеграфа» и успешно сотрудничает в булгаринских изданиях. К тому же он выпустил двухтомное собрание своих пьес откровенно монархического содержания. Это издание и вызвало известный критический памфлет Некрасова в «Литературной

[22]

газете» — здесь он с блеском показал, что сусальный патриотизм, предвзятость и угодничество не могут служить основой искусства, неизбежно приводят к сухой риторике.

Высмеивая Полевого, рецензент выставлял напоказ художественную беспомощность направления, противостоящего натуральной школе.

Не менее значительным было и выступление Некрасова против Булгарина — две рецензии на его книгу «Очерки русских нравов», напечатанные в «Отечественных записках», развенчивали продажного литератора, пользовавшегося покровительством властей. Умело соединив в своем фельетоне критический анализ и сатиру, автор создал отталкивающий образ рептильного журналиста, дельца и доносчика. Рецензент писал о книге Булгарина: «Картины бледные, безжизненные, как небо от земли, далеки от действительности; веселость старческая, мешковатая, любезность ребяческая, остроумие натянутое, тяжелое, аляповатое, наконец жалкие и забавные похвалы самому себе и слабые, бессильные придирки к тем, кого он почитает своими врагами...» (IX, 79—80).

Белинский надолго запомнил некрасовский фельетон. Через несколько лет, в 1847 году, он заметил в одном из писем: «...Некрасов — это талант, да еще какой! Я помню, кажется, в 42 или 43 году он написал в «Отечественных записках» разбор какого-то булгаринского изделия с такою злостью, ядовитостью, с таким мастерством — что читать наслажденье и удивленье» 1.

Это была высокая похвала в устах Белинского.

Работа в театральном журнале и влияние Федора Кони привели к тому, что Некрасов завел дружбу с молодыми актерами, такими же бедняками, как он сам. Страстное увлечение сценой пережил тогда не только Некрасов, но и многие его современники, включая Белинского и Герцена. Это было веяние времени.

Он часто стал бывать на спектаклях, проводил время за кулисами или сидел в трактире «Феникс», напротив Александринки; там обычно играли в карты и говорили на театральные темы. Постепенно он сблизился с известными актерами, многие из них потом играли в его водевилях. Среди его друзей были комик А. Е. Мартынов (Некрасов надолго сохранил эту дружбу и в свое время откликнулся стихами на его 50-летний юбилей: «Со славою прошел ты полдороги...»), характерный актер В. В. Самойлов; Некра-

____

1. В. Г. Б е л и н с к и й. Полн. собр. соч., т. XII, с. 456.

[23]

сов подружился также с П. И. Григорьевым, А. А. Алексеевым, знаменитой В. Н. Асенковой. Она снимала квартиру неподалеку от театра, в доме купца Лопатина, на углу Невского и Набережной Фонтанки; Некрасов не раз бывал у нее вместе с молодыми актерами. С режиссером Н.И. Куликовым, писавшим стихи и водевили, Некрасова связывала дружба, а позднее и некоторые издательские начинания. Он часто бывал у него дома, был знаком с его сестрой — актрисой А. И. Шуберт.

Первым драматургическим опытом Некрасова была водевильная сцена «Утро в редакции», здесь он использовал запас своих наблюдений над жизнью журналистов.  Кони напечатал «сцену» в «Литературной газете». Затем, откликаясь на потребность театра и публики в водевильном репертуаре, Некрасов привлек на помощь сюжет одной повести В. Т. Нарежного и положил его в основу пьесы «Шила в мешке не утаишь — девушки под замком не удержишь». «Написал он ее в несколько дней у нас на квартире»,— вспоминал актер Алексеев. Именно он и переписал ее набело и тут же отнес в театр.

Вскоре водевиль был поставлен. 24 апреля 1841 года, съезжаясь вечером к ярко освещенной колоннаде Александрийского театра, зрители увидели на афишах новое имя — Н. А. Перепельский. Водевиль имел успех у публики, он прошел восемь раз в сезоне, что бывало далеко не всегда. По содержанию своему «Шило» (так для краткости называли пьесу театралы) мало отличалось от большинства водевилей, шедших в Александринке и носивших чисто развлекательный характер. Но уже следующие опыты Некрасова в этом жанре были гораздо более значительны.

Второй водевиль назывался «Феоклист Онуфрич Боб» (Некрасов использовал псевдоним, которым он подписал свое первое сатирическое произведение — «Провинциальный подьячий в Петербурге»). Роль главного героя здесь играл Мартынов, умевший создать правдивый характер даже из скудного водевильного материала. Так, в фигуре Боба он разглядел черты «маленького человека», обездоленного чиновника, и это обогатило серьезной мыслью легковесное кружево традиционного представления. Следующий и лучший свой водевиль «Актер» Некрасов написал уже для Самойлова, мастера перевоплощения; роль актера Стружкина в некрасовской пьесе едва ли не впервые дала Самойлову возможность проявить свой многогранный талант: он являлся перед публикой то в облике старухи-помещицы, то изображал итальянца, торгующего гипсовыми бюстами,

[24]

и все эти «маски» должны были, по замыслу автора, «защитить» профессию актера, доказать необходимость его благородного труда. Традиционный водевильный прием переодевания приобрел под пером молодого драматурга новый и неожиданный смысл.

Мало соответствовал привычным канонам и образ скряги, выведенный в последнем водевильном произведении Некрасова «Петербургский ростовщик». Он наглядно показывал, что автор перерос условные рамки жанра. Было очевидно, что его усложнившиеся представления о действительности и о задачах искусства нуждаются в новых формах художественного выражения. А эти новые формы Некрасов обрел к середине 40-х годов, вновь обратившись к поэзии, своему главному призванию.

Все написанное в ранние годы Некрасов в конце жизни назвал «литературной поденщиной». В этом определении была немалая доля правды. Требовательный к себе, он почти не перепечатывал впоследствии своих юношеских сочинений. Более того, он счел нужным предупредить будущих издателей и читателей: «Прозы моей надо касаться осторожно. Я писал из хлеба много дряни, особенно повести мои, даже поздние, очень плохи — просто глупы; возобновления их не желаю, исключая «Петербургские углы»... и, разве, «Тонкий человек»...» (XII, 24).

Обе названные вещи действительно выделяются в некрасовской прозе, но в целом его оценку своего труда нельзя не признать слишком суровой. Много было написано ради заработка, наспех, в расчете на сегодняший день — да и не могло быть иначе; но лучшие страницы некрасовской прозы, критики, драматургии заняли свое место в литературном процессе того времени. Они важны для знакомства с историей идейно-художественного развития писателя, формирования его таланта, ибо в них — первые попытки осознать себя как художника.

Деятельность Некрасова начала 40-х годов полностью укладывается в рамки литературного движения того времени, когда в борьбе против изживавшего себя романтизма (Бенедиктов), против охранительного направления, представленного Полевым и Булгариным, утверждались позиции натуральной школы. Белинский, опираясь на опыт Гоголя и Лермонтова, развивал в своих критических выступлениях принципы реализма и народности. В этом лагере оказались все живые силы тогдашней литературы, среди них занял свое место и Некрасов. Уже тогда, в ранние годы, определился общий демократический характер

[25]

его работы. Как критик, как прозаик, немного позднее как поэт, а затем как редактор, организатор литературных сил реалистического направления Некрасов деятельно включился в это мощное движение, вдохновляемое Белинским.

Именно ему, этому движению, суждено было образовать главное направление отечественной литературы XIX века, выдвинуть фигуры крупнейших русских писателей и критиков. В их творчестве дал себя знать процесс формирования русской демократической мысли, процесс утверждения метода критического реализма, отразивший исторические перемены в развитии общества.

[26]

Цитируется по изд.: Жданов В. Жизнь Некрасова. М., 1981, с. 11-26.

Вернуться на главную страницу Н.А. Некрасова

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС