Григорий Ефимович Распутин
Г.Е. Распутин. Фотограф К.Булла. 1900-е годы.
Встреча с Распутиным
Среда, 24 февраля 1915 г.
Сегодня днем, когда я, наконец, наношу визит г-же О., которая деятельно
занимается благотворительными делами, внезапно с шумом открывается дверь
гостиной. Человек высокого роста, одетый в длинный черный кафтан, какие носят в
праздничные дни зажиточные мужики, обутый в грубые сапоги, приближается быстрыми
шагами к г-же О., которую шумно целует. Это — Распутин.
Кидая на меня быстрый взгляд, он спрашивает:
— Кто это?
Г-жа О. называет меня. Он снова говорит:
— Ах, это французский посол. Я рад с ним познакомиться; мне как раз надо
кое-что ему сказать.
И он начинает говорить с величайшей быстротой. Г-жа О., которая служит нам
переводчицей, не успевает даже переводить, У меня есть, таким образом, время его
рассмотреть. Темные волосы, длинные и плохо причесанные, черная и густая борода;
высокий лоб; широкий и выдающийся нос, мясистый рот. Но все выражение лица
сосредоточивается в глазах, в голубых, как лен, глазах со странным блеском, с
глубиною, с притягательностью. Взгляд в одно и то же время пронзительный и
ласковый, открытый и хитрый, прямой и далекий. Когда его речь оживляется, можно
подумать, что его зрачки источают магнетическую силу.
В коротких отрывочных фразах, с множеством жестов, он набрасывает предо мною
патетическую картину страданий, которые война налагает на русский народ:
— Слишком много мертвых, раненых, вдов, сирот, слишком много разорения,
слишком много слез... Подумай о всех несчастных, которые более не вернутся, и
скажи себе, что каждый из них оставляет за собою пять, шесть, десять человек,
которые плачут. Я знаю деревни, большие деревни, где все в трауре... А те,
которые возвращаются с
[163]
войны, в каком состоянии, Господи Боже! искалеченные, однорукие, слепые! Это
ужасно! В течение более двадцати лет на русской земле будут пожинать только
горе.
— Да, конечно, — говорю я, — это ужасно; но было бы еще хуже, если бы
подобные жертвы должны были остаться напрасными. Неопределенный мир, мир из-за
усталости, был бы не только преступлением по отношению к нашим мертвым: он
повлек бы за собою внутренние катастрофы, от которых наши страны, может быть,
никогда бы более не оправились.
— Ты прав... Мы должны сражаться до победы.
— Я рад слышать, что ты это говоришь, потому что я знаю нескольких
высокопоставленных лиц, которые рассчитывают на тебя, чтобы убедить императора
не продолжать более войны.
Он смотрит на меня недоверчивым взглядом и чешет себе бороду. Затем,
внезапно:
— Везде есть дураки!
— Что неприятно — так это то, что дураки вызвали к себе доверие в Берлине.
Император Вильгельм убежден, что ты и твои друзья употребляют все ваше влияние в
пользу мира.
— Император Вильгельм? Но разве ты не знаешь, что его вдохновляет дьявол? Все
его слова, все его поступки внушены ему дьяволом. Я знаю, что говорю, я это
знаю! Его поддерживает только дьявол. Но в один прекрасный день, внезапно,
дьявол отойдет от него, потому что так повелит Бог, и Вильгельм упадет плашмя,
как старая рубашка, которую бросают наземь.
— В таком случае, наша победа несомненна... Дьявол, очевидно, не может
остаться победителем.
— Да, мы победим. Но я не знаю, когда... Господь выбирает, как хочет, час для
своих чудес. И мы еще далеки от конца наших страданий: мы еще увидим потоки
крови и много слез...
Он возвращается к своей начальной теме — необходимости облегчить народные
страдания:
— Это будет стоить громадных сумм, миллионы и миллионы рублей. Но не надо
обращать внимания на расходы... Потому что, видишь ли, когда народ слишком
страдает, он становится плох; он может быть ужасным, он доходит иногда до того,
что говорит о республике... Ты должен был бы сказать обо всем этом императору.
— Однако же, я не могу говорить императору плохое о республике.
[164]
— Конечно, нет! Но ты можешь ему сказать, что счастье народа никогда не
оплачивается слишком дорого и что Франция даст ему все необходимые деньги...
Франция так богата.
— Франция богата потому, что она очень трудолюбива и очень экономна... Еще
совсем недавно она дала большие авансы России.
— Авансы? Какие авансы? Я уверен, что это еще один раз деньги для чиновников.
Из них ни одна копейка не достанется крестьянам, нет, поверь мне. Поговори с
императором, как я тебе сказал.
— Нет, ты сам скажи ему. Ты видишь его гораздо чаще, чем я.
Мое сопротивление ему не нравится. Поднимая голову и сжимая губы, он отвечает
почти дерзким тоном:
— Эти дела меня не касаются. Я — не министр финансов императора: я — министр
его души.
— Хорошо. Пусть будет так! Во время моей следующей аудиенции, я буду говорить
с императором в том смысле, как ты желаешь.
— Спасибо, спасибо... Еще последнее слово. Получит ли Россия
Константинополь?
— Да, если мы победим.
— Это наверно?
— Я твердо в это верю.
— Тогда русский народ не пожалеет о том, что он столько страдал, и согласится
еще много страдать.
После этого он целует г-жу О., прижимает меня к своей груди и уходит большими
шагами, хлопнув дверью.
[165]
Цитируется по изд.: Палеолог М. Царская Россия во время мировой войны.
М., 1991, с. 163-165.
Вернуться на главную
страницу Распутина
|
