Сенковский Осип Иванович

1800-1858

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Осип Иванович Сенковский

О.И. Сенковский.

Каверин В.А.

Лицом к лицу с эпохой

1

Журналист сталкивается со своей эпохой лицом к лицу, с нею у него не шапочное, но личное знакомство. Навыки, которые она диктует ему, оказываются непригодными, едва только она уступает место другой эпохе. Позиция человека, ни с чем не соглашавшегося, ни с русской литературой ни с немецкой философией, должна была выглядеть в 50-х годах придуманной и фальшивой. И Сенковский недолго настаивал на ней. Время сбросило его со сцены, и он, умный и утомленный журналами и врагами, уступил ему — не без боя, но без того «отрицательного раскаянья в своей слабости», о котором писал Герцен 1. Нет никаких сомнений в том, что если бы он умер не в 1858 году, но в середине 40-х, в эволюции русской журналистики не изменилось бы ровно ничего. Он сам прекрасно понимал это.

«Моя преждевременная смерть,— писал он Ахматовой в феврале 1843 года,— была бы очень выгодна для меня... я знаю это и чувствую также, что, если проживу дольше, если протяну до старости, все это изотрется, завянет, обесцветится, пропадет безвозвратно. Никто не станет жалеть о старике, который не удовлетворил преувеличенных ожиданий, внушенных его молодостью воображению многих» 2.

Но он протянул до старости, и она действительно оказалась процентами на вклады, которые были сделаны в молодости; и о ней, быть может, не стоило бы писать, если

[183]

бы последний период его жизни не свидетельствовал отраженным „образом о том, чем было для него в молодости его журнальное дело.

Освобожденный от «Библиотеки для чтения», которой была посвящена почти вся его жизнь, он вернул себе черты, позволяющие обратным светом осветить то, что кажется неясным в свете свидетельских показаний его пристрастных современников.

«Библиотека для чтения» погибла не только потому, что принцип, на котором она была построена, был органически усвоен журнальными промышленниками, сумевшими опереться на более крупные капитальные вложения. Кризис, разоривший Смирдина, почти не отразился на «Библиотеке для чтения», выплачивавшей ему по три тысячи рублей серебром ежегодно 3. В 40-х годах «Библиотека для чтения» еще не была разорена и могла бы с успехом продолжать свое дело. Когда в 1845 году Герцен задумал издать свой журнал, он предполагал купить именно «Библиотеку для чтения». «Мне бы очень хотелось, — писал он Кетчеру 2 марта,— если б можно было иметь, например, ..Библиотеку для чтения“, потому что она имеет еще ход и репутацию» 4. Журнал был брошен Сенковским не потому, что он охладел к нему, как сообщает в своей автобиографии — напротив, он охладел к нему потому, что им больше нельзя было руководить 5.

Сложная дипломатическая игра, которую вела «Библиотека для чтения» в 30-х и начале 40-х годов, уклоняясь от рассмотрения основных вопросов своего времени и тем не менее рассматривая их, оказалась невозможной после 1848 года—столь знаменательного в истории русской цензуры и литературы. Холера, которой биограф Сенковского 6 приписывает охлаждение его к журналу, была не только болезнью, но и фигуральным выражением, означавшим цензурные преследования Комитета 2 апреля 7. Перенести две столь тяжелые болезни сразу не в силах был даже такой опытный и искусный журналист, как Сенковский.

Более чем внимательное отношение к «Библиотеке для чтения», заставившее Сенковского после первого же номера отказаться от обязанностей редактора, очень отчетливо видно и в дальнейшей цензурной истории журнала. Борьба с «бесплодным раздражением умов» открывала самые широкие возможности для цензурных преследований, основанных подчас не столько на фактах, сколько на

[184]

общих впечатлениях 8. С первого года существования «Библиотеки для чтения» Главное управление цензуры предписало наблюдать за ней сверх общих требований цензурного устава 9. Уваров прекрасно понимал значение и смысл литературных позиций Сенковского, и свидетельство Пржеславского о том, что Сенковский именно Уварова обвинял во всех своих затруднениях, следует считать очень близким к истине.

Не буду перечислять всех цензурных бедствий «Библиотеки для чтения» 10. Вот некоторые из них, представляющиеся наиболее характерными. Выше была рассказана история со светящимися червячками, слетающимися с тою же целью, с которой «учреждено и С.-Петербургское дворянское собрание, т. е. для соединения лиц обоих полов».

По донесении Цензурного комитета Уваров приказал, «призвав статского советника Сенковского в полное присутствие Спб. цензурного комитета, объявить ему строгий выговор, присовокупив, что приносимое им... в письме от 4 генваря оправдание найдено мною неуважительным и что при первом же подобном случае он будет лишен дозволения заниматься изданием журнала, и журнал будет прекращен».

Одновременно состоялся доклад Уварова о «светящихся червячках» Николаю I, и тот приказал, усугубив цензурную строгость, «вызвать всех редакторов периодических изданий и сделать им строжайшее внушение». Приказание это было немедленно же исполнено. За шутку Сенковского строжайший выговор получили редакторы «Отечественных записок», «Литературной газеты», «Русского вестника», «Современника», «Северной пчелы» и т. д. 11

Вот еще одно любопытное, хотя и не столь характерное дело.

В 1838 году московские литераторы прибегли к попечителю учебного округа С. Г. Строганову с просьбой о защите против «Библиотеки для чтения». Строганов написал Уварову о том, что в некоторых журналах, «особенно в „Библиотеке для чтения“, встречаются нередко сильные выходки против так называемой школы московских литераторов, против московских обычаев, промышленности, обществ, ученых и даже высших учебных заведений». Уваров немедленно сделал из этого донесения общие выводы против «Библиотеки для чтения». Признавая направление

[185]

журнала, отмеченное Строгановым, «выступающим из пределов благопристойной полемики», он предложил попечителю Петербургского округа поставить все это на вид Цензурному комитету 12.

Разумеется, преследования эти не идут в сравнение с тем, что началось после 1848 года.

Слова Никитенко о том, что «лучше Сенковскому идти в писаря, чем оставаться в литературе», наконец, оправдались.

В писаря он не пошел (для этого у него был слишком литературный почерк), но зато, вступив в союз с каким-то дельцом, он попытался открыть табачную фабрику.

В одном из писем своих к Фурману, романисту и редактору «Санктпетербургских полицейских ведомостей», он именно так и объясняет неожиданную перемену профессии.

«Почтеннейший и добрейший Петр Романович, — писал он,— мой сотрудник, табачный фабрикант Андрей Самойлович Кауль прибегает через меня к вашему покровительству... А почему он мой сотрудник, о том следует объяснение. Пейкер 13 запрещал все, что я ни напишу, — ну решительно все; не оставалось более ничего делать, как обратиться от литературы к промышленности, и я записался в купцы — открыл табачную лавочку и фабрику, и вот мы трудимся с Каулем, который обладает мудростью делать неслыханные табаки, папиросы и сигары... Маленькие мои познания в химии и растительной физиологии, которые цензура уничтожала в печати, пригодились отлично в приложении к обработке табаков» 14. Предприятие это, основанное на каком-то загадочном вымачивании табачных листов в соусе от чернослива, привело, впрочем, лишь к тому, что остатки состояния Сенковского перешли в распоряжение предприимчивого фабриканта.

Можно было бы привести очень много доказательств того, что Сенковский не из одной только мании изобретательства, охватившей его в последние годы жизни, задумал променять свой журнал на табачное дело. Вот еще два из них — интересных не только потому, что они еще никому не известны.

Одно из них — письмо к М. Н. Загоскину от 15 декабря 1850 года — кратко, но очень ясно рисует положение, в котором находилась в те годы русская литература.

[186]

«Шихматовская цензура до того всех напугала, что никто не смеет предпринять никаких изданий. Литература русская зарезана: не стоит более учить детей грамоте; публика в негодовании; книгопродавцы с горя продают обои и стеариновые свечи. Жуковский прислал сорок стихотворений своих сюда для напечатания отдельною книжкою... Ханжеская шихматовская цензура перемарала ему все, и стихотворения, обрезанные, обезображенные и уничтоженные, не выйдут... Следствие этой системы ясно: порядочная книжная торговля разоряется, писатели без хлеба, а букинисты наживают деньги старыми изданиями. И, что всего печальнее, учреждается рукописная литература, самая опасная из всех, потому что она неприступнее 15 критике и живет в тайне...» .

В письме к Корнилову все это рассказано еще короче: «Решительно нет возможности ничего издавать здесь. Свиньям отдан суд над человеческим разумом, и свиньи пустились, поднявши хвост, прыгать по русской словесности и уничтожать ее своими нечистыми копытами» 16.

Следует отметить, что «эпоха цензурного террора», окончившаяся с 1855 годом, для Сенковского продолжалась до самой его смерти. В этом вполне убеждает история его «Листков» рассказанная впоследствии Старчевским 17.

И тем не менее упадок «Библиотеки для чтения» нельзя объяснять только цензурным террором.

Журнал этот не был делом литературной школы. Он был делом лишь одного человека, а этот человек уже к середине 40-х годов сделал все, что было в его силах. Он пытался уйти и раньше — в архиве цензурного комитета сохранились бумаги, которыми он передавал журнал П. К. Губеру,— это было в 1840 году.

В 1842 году, приходя в отчаянье от нападок «.продажной сволочи, которая не умеет ничего уважать и ничем гордиться», от журналистов, сделавших литературу «мелочной лавочкой, в которой можно купить мнений на десять копеек», он снова готов был оставить «Библиотеку для чтения». «Отвращение, поселяемое во мне зрелищем этой подлости, заставляет меня решительно думать об оставлении Петербурга»,— писал он М. Н. Загоскину 18.

Но от этого отвращения еще далеко было до равнодушия, которое овладело им в конце 40-х годов,— равнодушия, которое он даже не пытался скрывать.

[187]

Вовремя бросить свое ремесло — для него это было не так уже сложно: он уходил один, без друзей и соратников; воспоминания его сотрудников, в один голос говорят о том, что полное литературное одиночество окружало его уже в начале 40-х годов.

«В цвете лет. и умственной энергии,— писал о нем Дружинин, — сильный своей известностью, поощряемый блистательным успехом издания, им предпринятого и им одним поддерживаемого, редактор „Библиотеки для чтения“, надеясь на огромную силу собственной своей личности, не заботился окружить себя людьми, из числа которых мог бы он сформировать сильный литературный круг, связанный одними и теми же убеждениями, а со временем выбрать себе помощников и товарищей. Память о годах, когда он все делал один и мог сам быть своим первым помощником, вредила Сенковскому очень много. В молодости ему было весело не нуждаться ни в ком, держать себя в стороне от молодого поколения, на сверстников своих глядеть с иронией, отчасти ими заслуженной. Но с годами пришли недуги и усталость, и здание, поддерживаемое столько лет одной, хотя очень сильной, рукой, рухнуло с треском, едва эта рука должна была опуститься» 19.

Это падение совершилось далеко не так поэтически, как писал о нем Дружинин, но постепенно, в сопровождении множества мелких, мучительных забот, неизбежных при медленной ликвидации, крупного журнального дела. Ахматова, приехавшая в 1843 году в Петербург, была поражена, не найдя в доме Сенковских ни одного русского журнала и убедившись, что «Осип Иванович даже не знает, что эти журналы о нем пишут».

«Нельзя было не разочароваться, — пишет она, — когда после переписки с Осипом Ивановичем, воображая попасть в самый центр журнальной деятельности я нашла, что в доме Сенковских не литература, а музыка занимает первое место» 20.

Насколько глубока была эта отчужденность, видно хотя бы из того, что Ахматова, провинциальная переводчица, едва вошедшая в круг петербургской литературной жизни, взяла на себя нелегкую задачу помирить Сенковского с литературой. «Но было уже слишком поздно, он устарел, утомился, его домашняя жизнь была очень тяжела».

А. П. Милюков, явившись к нему в 1847 году, нашел его лежащим навзничь на трехспальной кровати, замучен-

[188]

ным мигренью, скучающим, брезгливым и равнодушным ко всему.

«Я поблагодарил его за благосклонный отзыв в „Библиотеке для чтения“ и заметил, что особенно ценю лестный для меня приговор критика, который не любит баловать начинающих литераторов.

— В хорошем расположении духа был и похвалил, — с легкой улыбкой сказал Сенковский.— Беспокоила бы в то время мигрень — может быть, и пожурил бы немножко» 21.

Стоит отметить, что именно к этому году относится прощанье Сенковского с Петербургским университетом, профессором которого он все еще числился, несмотря на то что уже давно не посещал его, посылая взамен себя «коротенькие записочки, в которых сообщалось о невозможности прибыть на лекцию под предлогом жесточайшей мигрени». Прощание это так выразительно характеризует отношение Сенковского к академической науке, что я позволю себе следующий рассказ привести без сокращений:

«В один из 50-х годов назначен был в университете торжественный акт для закрытия учебного года перед каникулами. На этот раз была объявлена прощальная диссертация проф. Сенковского „О древности имени русского“. Собралось много почетных лиц, в том числе были министр народного просвещения князь Ширинский-Шихматов, один из архиереев, попечитель учебного округа, члены Академии наук и два или три сенатора; известные в то время писатели и ученые были также в полном комплекте. Ректор и все профессора — в парадных мундирах.

Собрание происходило в большом университетском зале, сам этот зал и даже хоры были полны.

По прочтении акта, у пюпитра, перед рядами кресел, 22 стал какой-то господин, немец , и заявил, что он адъюнкт профессора Сенковского, что последний нездоров и диссертацию свою поручил прочитать ему. Все слушали с напряженным вниманием, гак как Сенковский был в то время еще в полном блеске своей писательской славы.

С первых же страниц было видно, что положения свои автор основывает на этимологии собственных имен, названий стран, городов, рек и самих народов. Все удивлялись этому, помня, как часто Сенковский в своей „Библиотеке для чтения“ издевался над неудачными словопроизводными опытами и даже над этимологией вообще.

[189]

Все же это только как прелюдия вело к тому, что славянская нация, и во главе ее русское племя, есть первенствующее между народами, как самое древнее; что вся Европа и большая часть Азии, в отдаленной древности, была скифская, главное же из племен скифских есть славяне, у древних прозванные скифами-хвастунами, потому что с незапамятных времен привыкли превозносить и славить сами себя. Что касается собственно имени русского, то, по словам автора, рукописи, заключающие самые убедительные доводы древности этого имени, находятся в Испании и заперты в одной башне известного мавританского дворца Альямбра, куда автор и посылает желающих проверить его сказание (!).

Не менее странные выводы делал автор из аналогий слова скальд (скандинавский бард). Он отнес его к корню ,,окиольд“, из которого Немецкое „шильд“, то есть „щит“, а как „щит“ есть почти „скит“, то от последнего до названия „скиф“ или славянин уже только расстояние на одну букву. Из этого заключение, что и скандинавы были славяне, а саги (песни их скальдов) были поэмы, прямо или косвенно относящиеся к истории славян...

Однако же до сих пор все слушали терпеливо, удивлялись лишь странности Сенковского; с самого начала чтения уже чувствовалась горькая ирония, и делалось ясным, что он, по тривиальному, но энергичному, выражению, дурачит почтенное собрание.

Но когда адъюнкт, читая с невозмутимой германской флегмой, перешел к тому месту, где автор утверждает, что вся древняя история есть не что иное, как хроника славянского племени и что летописцы перепутали только географические данные и названия местностей; когда сказал, что кампании Кира происходили в Белоруссии и главное сражение выиграно им близ города Орши, что подтверждается, кроме других этимологических выводов, тем, что и Наполеон в 1812 году признавал Оршу важным стратегическим пунктом; когда это было прочитано, то уже удержаться далее от смеху стало невозможным. Первым припадком гомерического хохота разразился сидевший важно за столом университетского совета профессор и декан Игн. Ноак. Ивановский, а за ним грянул и всеобщий смех, от которого зазвенели даже окна залы.

Первый встал с места министр народного просвещения, за ним поспешили удалиться архиерей и другие почетные

[190]

лица, между тем как немец, совестливо выполняя свой долг, дочитывал до конца свою тетрадь, хотя никто не мог уже слышать ни слова. Между собранием пошли толки, и рассуждения; одни говорили, что за такую кровную обиду, учиненную целому ученому сословию, следует автора примерно наказать; другие, напротив, утверждали, что это невозможно, потому что невозможно уличить автора в умышленной мистификации, в том, что он и сам не убежден, что Кир сражался под Оршею» 23.

Редакция «Русского архива», в котором был напечатан этот рассказ, снабдила его примечанием, в котором пыталась опровергнуть некоторые детали. Просмотр «годичных актов императорского Санктпетербургского университета» убедил меня в том, что прощание Сенковского с университетом изложено в приведенном сообщении совершенно точно 24.

Так, к концу 40-х годов он оказался свободным и от литературы, и от науки, и от университета, и от «Библиотеки для чтения».

Надо отдать ему справедливость: у него нашлось достаточно мужества, чтобы заявить, что журнал — не только его журнал, но любой, во все времена, у всех народов — не имеет на общество ни малейшего влияния, и в лучшем случае является безвредной затеей авторского самолюбия. Что он занялся журналистикой, в сущности говоря, между делом и никогда не смотрел на нее, как на свое ремесло.

«В борьбе с новыми враждами, возникшими прямо из соперничества и зависти ,— писал он в своей авторской исповеди, напечатанной от имени Старчевского в словаре Края, — он соблюдал совершенное хладнокровие и равнодушие... Будучи сам журналистом и притом в великой славе, замечательно, что он никогда не верил, по наблюдению и опыту, влиянию какого-нибудь журнала на публику: он был уверен — весьма основательно,— что это мнимое влияние похоже на непоколебимость земли и движение солнца, между тем как земля увлечена им необоримо и самой себе невидимо; что всякий журнал читается с доверчивостью только теми, чьи мнения и страсти он угадывает, и только в той степени, в какой их угадывает, теряя у них милость и славу с той минуты, как вздумает идти им наперекор или уверять их в том, что им не по нутру; что по числу и разряду читателей и любителей журнала можно только знать

[191]

количество и качество людей, явно или тайно расположенных к такому-то роду мнений, но отнюдь не оценить влияния журнала. Влияние принадлежит лишь необыкновенному таланту и производится им лично; журнал просто товар, потребляемый по вкусу покупателей, род аптечной приходо-расходной книги, по которой можно определить господствующие роды болезней. Критики, похвалу, брани журнальные считает он совершенно бессильными над публикой, доставляющими ей только потеху во вред литературе. Под защитой этого убеждения основатель и руководитель „Библиотеки для чтения“ мог оставаться равнодушным к судьбам борьбы, которую поддерживал с твердостью и упрямством до того времени, как вздумал опять воротиться к любимым своим предметам — сравнительной археологии и философии» 25.

Это беспечное «вздумал опять воротиться» очень похоже на реляции турецких историков, превращавших (за что упрекали Сенковского его польские друзья) свои поражения в победы («Collectanea» и т. д.).

Он не воротился ни к сравнительной археологии, ни к философии.

Изобретатель, переделыватель, устроитель, скандалист, он берется за музыку, астрономию, химию, он делает скрипку о пяти струнах, он сам обивает мебель, разводит сады, выдумывает музыкальные инструменты. И все, что он делает, вырастает в фабрику, в сложное, запутанное предприятие, с рабочими, с немцами-мастерами, и непременно с научно-исследовательским институтом, который представляет он сам, в единственном числе.

[192]

Цитируется по изд.: Каверин В.А. Барон Брамбеус. История О. Сенковского. М., 1966, с. 183-192.

См. Примечания.

Вернуться к оглавлению статьи Каверина о Сенковском

Вернуться на главную страницу Сенковского

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС