Сенковский Осип Иванович

1800-1858

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Осип Иванович Сенковский

О.И. Сенковский.

Каверин В.А.

Лицом к лицу с эпохой

3

Это произошло не сразу. В продолжение нескольких лет Сенковский, опираясь на самых верных из своих сотрудников, в частности, на Елизавету Ахматову, пытался, почти не выходя из своего кабинета, распоряжаться журналом. Эти попытки с исчерпывающей полнотой отразились в его многочисленных письмах к Старчевскому, хранящихся в настоящее время в рукописном отделении Пушкинского дома. Если бы материал этот не был так громоздок, я бы просто перепечатал его в этой книге, потому что никакая интерпретация его не может передать глубоко трагической истории полного падения Сенковского, рассказанной в письмах с подробностями, заслуживающими в большей мере внимания беллетриста, чем историка литературы. Но все же я приведу некоторые из них — в той последовательности, которая сама собою укажет на отдельные этапы этой истории.

1850 год. «Как Ваше здоровье, почтеннейший Альберт Викентьевич? Я принужден представить вам еще раз, что вы слишком меня забываете, никогда ко мне не пожалуете и оставляете меня в совершенной безызвестности насчет состава книжек и касательно статей, которые к ним предназначаются. Вы хотели видеться со мной раз в неделю, и это было бы недурно: между тем, если я у вас не побываю, то и вовсе вас не вижу... Нельзя же так совсем удалить меня и мой голос от состава журнала. Не сердитесь, мой друг, сообразите хладнокровно, и вы, я надеюсь, признаете сами, что понапрасну хотите забывать совершенно обо мне и что для доброго согласия и для успеха нам нужно более сообщаться, более видеться, более сове-

[196]

товаться и ведать всякое дело вместе. Назначьте сами удобное для вас время: я согласен на ваши часы, но не согласен на удаление меня от всякого сведения и соображения...» «Я уже два раза не заставал вас дома. Следовательно, надо иметь нам определенные часы и дни для свиданий и переговоров о делах. Не угодно ли вам повидаться сегодня со мною?»

1850 год. «Я уже дал вам в услужение при журнале унтер-офицера, которого квартира у меня, для того чтобы как можно чаще и скорее передавали мне все сведения, дав ему пять слов записочки вечером, когда он уходит домой. Вы и этим не пользуетесь и меня оставляете в таком глухом неведении обо всем, что я — в отчаянии. Я еще не получал от вас через этого воина ни одного уведомления».

Сенковский, с помощью унтер-офицера получающий сведения о «Библиотеке для чтения», — в 30-х годах это выглядело бы глупым анекдотом, выдуманным самым бездарным из его врагов.

1851 год. «Мой друг, вы обещали мне — вы знаете, что и я жду-пожду с величайшим нетерпением. Ради Бога, дайте мне хоть что-нибудь к первому числу, хоть 200 рублей. Вы знаете, что у вас в нынешнем году не объявлено подписки в Почтамте, и, следовательно, я не могу ничего брать из Почтамта. Я должен получить все от вас. Позаботьтесь же о моих нуждах. Я остаюсь без гроша».

1851 год. «Булгарин подлец и дурак. Его похвалы и его брань, что есть, что нет, для внутренней России, а надо постараться, чтобы книжки в самом деле были хорошие; особенно „Смесь“ доведена до страшной пустоты. Я вовсе не хотел заниматься журналом, и если берусь теперь за дело, так оттого, что вижу необходимость помочь вам».

Старчевский, надо полагать, этой необходимости не видел. Медленно, но настойчиво захватывая журнал в свои руки, он делал решительно все, чтобы освободиться от редактора, мешавшего ему вести дело так, как ему хотелось. Уже в 1852 году он чувствовал себя полновластным хозяином журнала — и без малейшего стеснения давал это понять Сенковскому, сломленному болезнями и нуждою.

Нет сомнения в том, что Сенковский прекрасно видел, что его отстраняют от руководства «Библиотекой для чтения». В 1841 году он точно таким же способом выживал

[197]

из «Сына отечества» Никитенко. Он понимал, что это неизбежно. Но он просил, чтобы это было сделано по крайней мере корректно.

1852 год. «...Если хотите, чтобы я вам работал, дайте же мне по крайней мере почетное место в журнале и почетные предметы для разбору и не отнимайте у меня хороших книг, чтобы заваливать меня дрянью... Пожалуйста, любезный друг, не делайте мне изустных советов на мои записки через моего лакея, что он мне за секретарь такой! Когда я к вам пишу, удостойте меня письменного ответа, не сообщая дела моим людям, которые бы мне говорили: роман разобран, изволили сказать — не нужно».

1852 год. «Друг мой, ради бога, сыщите мне немножко денег; я потерял три дня, ища сам, и когда у меня эта забота, я не могу работать. А я хочу работать, и беру себе чтеца-писца, который заменит мне глаза мои, и у которого еще спина не болит от сидения. С этим орудием я обещаю вам работать много — и денег с Вас не требовать, а ждать покуда разбогатеете. Но на него Вы должны дать мне 400 р. в год. За эту издержку будете иметь хорошего сотрудника. Дайте мне теперь хоть двести рублей на этот счет, а то я перестану работать...»

1853 год. «Не обманывайте меня вперед, пожалуйста; зачем не предупредить меня, что вы намерены выпустить книжку, не дожидаясь меня. Я просиживаю целые ночи, несмотря на болезнь, а вы не скажете мне ни слова о том, что хотите сделать. Я не мешаю вам выпустить книжку и без меня, но вы же должны немножко сострадать мне и не расстраивать еще хуже моего здоровья, заставляя меня в неведении моем спешить окончанием работы, которую не думаете воспользовать».

1853 год. «Покорнейше прошу вас, почтеннейший Альберт Викентьевич, оставить вперед совершенно эти неуместные шутки со мною. Мое не остаться может, а остаться должно. Кажется, что когда я пишу о чем-нибудь в „Б. для ч.“, то другим можно молчать, хоть бы из учтивости; а вы все-таки заставляете писать других. Позвольте мне сказать вам откровенно, что этот образ действия я нахожу совершенно неприличным — тем более неприличным, что я просил вас положительно прекратить его... Не стать же мне просить вас о подаянии мне местечка в „Б. для ч.“».

[198]

Но просить все-таки приходилось. Просьбы о деньгах, сперва занимающие скромное место в постскриптумах, в придаточных предложениях, начинают повторяться все чаще и чаще. Не буду приводить этих многочисленных и однообразных писем, производящих жалкое впечатление. Но вот одно из них — для того чтобы опровергнуть заведомо ложные сведения Старчевского, утверждавшего в своих воспоминаниях 35, что Сенковский по его, Старчевского, милости вовсе не испытывал нужды в последний период своего сотрудничества в «Библиотеке для чтения».

1853 год. «Да сжальтесь же надо мною! Хоть что-нибудь! У меня ровно ничего нет. Никогда не думал я, что буду поставлен в такое положение.

Неужели не можете достать сколько-нибудь у Печаткина для меня? Я без гроша!

Больной работаю — вознаграждения за это не требую — и своего получить не могу. Посудите только сами, каково должно быть мне на уме и на сердце».

Если бы я писал биографию Сенковского, я непременно рассказал бы историю его расточительства и разорения. На один только его оркестрион было затрачено целое состояние, до 10 000 рублей,— что, впрочем, не помешало Сенковскому впоследствии выкинуть инструменты, которые его составляли, а из огромного корпуса сделать альков с кроватью. Список дач, которые покупал Сенковский, чтобы избавиться от жены, мешавшей ему жить и работать, так велик, что мог бы разорить и более богатого человека. Квартиры, в которых он жил, были обставлены в английском и турецком духе, и о роскоши их ходили легенды. Он всегда был расточителен и щедр. К старости же он стал просто беспомощен в денежных делах — без сомнения, Старчевский умело воспользовался этим.

Напрасно в своих воспоминаниях он старался оправдать себя, печатая дружеские записки Сенковского и сваливая на него вину за упадок «Библиотеки для чтения». Отношения их далеко не исчерпываются журнальными делами, а в архиве его сохранились письма, которые он никогда бы не напечатал.

В руки бумажного фабриканта Петра Алексеевича Печаткина и сына его Вячеслава Петровича «Библиотека для чтения» попала очень сложным путем. Когда Сенковский сделался не только редактором, но и хозяином журнала, он написал жене Смирдина письмо, в котором сообщил,

[199]

что за честное ведение дел «Библиотеки для чтения» мужем ее он обязывается платить ей ежегодно по три тысячи рублей, до тех пор, пока будет существовать это издание. Вследствие банкротства Смирдина письмо это, после сложных коммерческих операций, попало в руки Печаткина. Это случилось тогда, когда Сенковский уже ничего не мог уплатить по этому обязательству. Все, что он мог сделать, — это передать Печаткину самый журнал, в уплату за постоянно возраставший долг, которого он никогда не делал. Одно из писем к Старчевскому подтверждает эти сведения, взятые мною из его воспоминаний 36.

Старчевский, при всех своих недостатках, на которых нет нужды останавливаться, все же в глубине души уважал Сенковского. Когда в 50-х годах Сенковский, опасаясь, что жена после его смерти издаст его письма и рукописи, не предназначавшиеся для печати, собрался сжечь все это, Старчевский утащил из печки несколько писем 37.

Он был все же литератором, он сделал это не из одного любопытства.

Зависимость же Сенковского в последние годы его жизни от Печаткина, торговца, смотревшего на «Библиотеку для чтения» только как на средство вернуть себе почти безнадежные деньги, кажется почти фатальной, если можно употребить это сомнительное в истории литературы слово. Печаткин был жестким представителем того самого меркантилизма, который в свое время был вызван к жизни Сенковским, и в полное распоряжение которого он попал, когда не имел ни сил, ни возможности сопротивляться. Приведу одно из писем к Печаткину, очень отчетливо рисующее нравственное и материальное положение Сенковского в 1855 году.

«Послушайте, любезный мой Вячеслав Петрович: перестаньте вы, пожалуйста, писать мне вещи, которых не понимаете и которых прилично и учтиво выразить не умеете.

Я оправдываться перед вами не имею нужды и никогда не буду. Мой помощник, господин Старчевский, должен был уведомлять меня обо всем, что делается, и знать, что делается со мною. Я два месяца не видал его в глаза: ему прежде всех нужно было быть у меня вовремя и все устроить вместе со мною. Меня до такой степени оставили в неведении всего, что я не только не знаю, что печатают в журнале, за который я отвечаю перед прави-

[200]

тельством, но даже и того, печатают ли что-нибудь или нет. Я имею все права быть недовольным тем порядком дела, в который пустились со мною, и я очень им недоволен. Кукольным лицом я никогда не буду. Роли чучела играть у вас не стану...

Не ваше дело, мой друг, судить, пора ли мне отдохнуть или нет, и сколько я помарал бумаги, как вы изъясняетесь. Статься может, я и мараю несколько поумнее тех, которые расписывают...

Скажу вам откровенно: вы, может статься, не понимаете этого, но между тем это всеизвестная истина. Лучше две книжки без всякой критики и летописи, по причине моей болезни, нежели десять книжек с такими критиками и летописями, какими наполнял без моего ведома „Библиотеку для чтения“ Альберт Викентьевич, которыми он и уронил журнал. Собственными ушами моими слышал я тысячу раз, как за такие статьи называли журнал на святой Руси громогласно дрянью. Сообразите и возьмите это в толк...

Возвращаю вам, любезный друг Вячеслав Петрович, записку, которой я не должен понимать, а вы не должны были писать... и желаю вам несколько более чувства христианской справедливости, когда у вас не хватает чувства приличия в потребном случае. Эти странные выражения вы позволили себе к человеку, который три недели провел безвыходно из дому, между одром болезни и письменным столом, усиливаясь работать, потребляя все свои силы, все мысли, все способности, чтобы исполнить обещанное, пользуясь для этого каждою минутою облегчения в своем болезненном состоянии, каждым часом уменьшения головной боли и лихорадки, и который, бог видит, с отчаянием написал к вам третьего дня ночью, уведомивши, что не может кончить своей работы, когда уже этими усилиями, этою борьбою с болезнью, довел себя до того, что решительно свалился со стула в сильном припадке возвратившейся горячки и увидел, что тут остается ему не писать, а обложиться горчишниками и, если можно, спасаться...

Что касается до 200 р., то я, к сожалению такому же, как и ваше, не могу удовольствоваться вашим ответом. Во-первых, обещание подождать до июля дано вам было в прошлом году, а не в нынешнем: вы ошибаетесь. В нынешнем я сказал Вам только, что могу подождать

[201]

и после срока, после 15 января, а об июле не было речи. Для облегчения вас, я предположил себе брать остальное по частям, когда мне решительно понадобится. Как бы то ни было, дело в том, что я болен, денег у меня совсем нет на это время, а мне нужно их на лекарства и на жизнь насущную, и вы сделаете мне одолжение, доставив требуемое. Если не можете дать сейчас 200 рублей, то дайте хоть 50 — пришлите с подателем — я совсем без денег, болен и выйти не могу со двора, по причине моего проклятого гриппа, с которым не могу разделаться».

Больной, запутавшийся в делах, отстраненный от собственного журнала, он все еще хотел жить литературой. Но и эта последняя возможность с каждым годом сужалась все более и более. Цензура резала его беспощадно — до такой степени, что он и сам не знал в конце концов, о чем можно писать, а о чем нельзя. Опытный журналист, перевидавший на своем веку не один десяток цензоров, он, вероятно, обошел бы как-нибудь это препятствие, если бы Старчевский, выживая его из «Библиотеки для чтения», не показывал предательским образом самим цензорам его то возмущенные, то иронические письма 38.

Но в 1856 году, когда «Библиотека для чтения» уже формально переходит в руки новых владельцев, когда в письмах к Старчевскому начинают все чаще повторяться обвинения не то в шантаже, не то в краже, когда не остается ни малейшей надежды по меньшей мере на спокойную старость, — Сенковский, преодолевая не столько болезнь, сколько отвращение к литературе, возвращается к тому, с чего он когда-то начал, и начинает печатать в обновленном (но измельчавшем) «Сыне отечества» свои «листки», свои еженедельные фельетоны, подписанные именем Брамбеуc-Redivivus.

[202]

Цитируется по изд.: Каверин В.А. Барон Брамбеус. История О. Сенковского. М., 1966, с. 196-202.

См. Примечания.

Вернуться к оглавлению статьи Каверина о Сенковском

Вернуться на главную страницу Сенковского

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС