Сенковский Осип Иванович

1800-1858

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Осип Иванович Сенковский

О.И. Сенковский.

Каверин В.А.

Лицом к лицу с эпохой

4

Трудно объяснить себе тот оглушительный успех, которым были встречены эти фельетоны и который в короткое время доставил «Сыну отечества» несколько тысяч подписчиков. Надо полагать, что умение угадать потребности читателя не покинуло Сенковского за те 12 лет, в продолжение которых он, занятый своими изобретениями, не следил ни за эпохой, ни за литературой. Это тем

[202]

удивительнее, что читатель 50-х годов был незнаком ему и чужд совершенно. Успех «Листков барона Брамбеуса» был как бы следствием теории, которую он выдумал в свое время, отказываясь от журнальной деятельности, и которой не поколебался теперь объяснить свое возвращение.

«Тот, кто собирается издавать журнал, газету, какое бы то ни было периодическое издание,— писал он в одном из листков,— если он не глупец, воображающий, будто он в состоянии переделать человечество или научить людей своему уму-разуму, если он ясно понимает механизм больших литературных успехов, тот прежде всего старается узнать, о чем в эту минуту предпочтительно думает, говорит, рассуждает общество, публика, что такое особенно ей нравится, чем она интересуется, увлекается, бредит, чего ожидает, чего боится... Публика состоит всегда из двух, трех и более отделов, или, если угодно, партий, весьма различных по чувствам, желаниям и направлениям... Основатель периодического издания должен непременно счесть числительную силу этих отделов или партий. Если он открыл или угадал тот, который образует собою преобладающее большинство публики и кажется целою публикой, — успех верен и будет оглушителен. Несоблюдение этих законов удачи ведет неминуемо к долгам и банкротству» 39.

Закон удачи был верно приложен в данном случае — «отдел», представляющий большинство читателей, был и на этот раз угадан Сенковским.

«Послушайте. Листок нравится? — писал он Старчевскому.— Тем лучше. Но не полагайтесь на него очень много. Смотрите паче всего за тем, чтобы всякого рода интересные новости — были непременно у вас, если не прежде чем у других, так в то же самое время. Ваш журнал — газета, а для успеха газеты это первое условие. Современность и разнообразие. Жаль, что я не имею никакой парижской газеты, чтобы не отставать от новостей, не говорить о том, что уже известно из других газет.

Помещайте непременно у себя всякие коммерческие сведения. Купеческий класс еще не читает журналов, но уже больно читает газеты. Эта война привила ему вкус к газетному чтению. Старайтесь угодить этому классу».

О чем писал в своих новых фельетонах Брамбеус-Redivivus? О чем угодно — начиная с иллюстраций к его фантастическим изобретениям и кончая целыми экономическими трактатами, в которых он выступал противником

[203]

молодой русской промышленности, развитие которой, по его мнению, было невозможно без железных дорог и при крепостном праве, и горячим сторонником сельского хозяйства, как могущественной базы для международной торговли — причем последний тезис вполне совпадает с экономической программой, изложенной 25 лет тому назад в «Balamut’е», в статье «Диспут о сельском хозяйстве» 40.

Он писал о нововведениях в сигарном деле, о фортепианных фабриках, о печах новой конструкции, о гастрономии, о пользе стекла, о вреде железных крыш, о несостоятельности славянофильских воззрений. Живо написанные экскурсы в историю неожиданно переходили в этих листках в длиннейший трактат о бороде, ученая статья об экономическом значении железных дорог — в занимательные воспоминания о поездке во Францию в 1847 году, пересеченные в свою очередь фрагментами восточных путешествий.

От фельетона к фельетону он как бы нащупывал то, «о чем в эту минуту предпочтительно думает общество, чего ожидает и чего боится». И он достиг в конце концов своей цели.

Последние фельетоны, имевшие особенно шумный успех, были посвящены вопросам общественного и политического порядка. Сенковский, торопившийся выговорить, наконец, какие-то мысли, о которых в течение очень долгого времени приказано было молчать, Сенковский, защищающий силу общественного мнения и свободу печати и убеждающий, что свобода печати есть единственное средство восстановить страну, сломленную реакцией николаевской эпохи, и сам же пугающийся того, что он говорит, — как все это непохоже на уверенного, презрительно смеющегося над собственным унижением журналиста 30-х годов!

Если бы было достоверно известно, что такое фельетон, можно было бы доказать, что «Листки барона Брамбеуса» — это не фельетоны, но газетные статьи, в которых бесследно исчезло монологическое начало фельетона. Путь, которым Сенковский шел к газетному языку, был намечен всей предшествовавшей литературно-журналистской работой. Появление в его литературном хозяйстве газеты не было бы для него неожиданностью. Как мы знаем, он начинал с проекта «Всеобщей газеты». Думаю, что отталкивание от польской литературной культуры, столь характерное

[204]

для первого периода его журнальной деятельности, невольно вело к той «грамматической стройности», о которой Белинский писал, как о «мертвой правильности языка».

Он недаром писал с равной легкостью на русском, английском, французском, польском языках. Он как бы опирался на безличный, присущий всем европейским народам, языковый фонд. Это языковое равенство, заключенное в сравнительно узкие границы интеллигентских языковых норм, и привело его в результате к газетному языку, к стертому «разговорному» языку, который он горячо защищал в своих теоретических статьях, впрочем, называя его по-другому.

Итак, это был успех. И нельзя сказать, что он пришел слишком поздно. Но два обстоятельства мешали Сенковскому распорядиться популярностью «Redivivus’а» так, как он хотел бы и, без сомнения, мог. С одной стороны — цензура. С другой — та деловая беспощадность, которую он сам ввел в свое время в русскую журналистику и которую теперь применил к нему Старчевский. Разница была в том, что Сенковский был не только дельцом, но и изобретателем, а Старчевский — ни тем, ни другим.

В своих «Воспоминаниях старого литератора» он рассказал (все с тою же подозрительной целью оправдаться перед потомством, которая видна во всех его суждениях о Сенковском), сколько труда стоило печатать «Листки», беспощадно уничтожавшиеся цензурой.

«Листок читал сперва цензор, делал свои замечания и херил, потом читал председатель и опять делал свои замечания и херил; наконец, читал князь Вяземский и тоже делал свои замечания церковным полууставом и херил, и выходила великолепная цензурная мозаика, под которой внизу рукою Лажечникова обыкновенно писалось в виде особенного личного расположения и любезности: „Слава богу, все обошлось благополучно, отстоял-таки „Листок“, можете теперь печатать без опасения, кажется, ничего не изуродовали...“ А между тем, в сущности, он отстоял лишь бумагу, на которой напечатан „Листок“.

После этого „Листок“ посылался на мое усмотрение с вопросом, что делать, чем заменить выброшенные строчки? Я в свою очередь отсылаю цензорскую корректуру к барону Брамбеусу. О. И. раскрывает корректуру и приходит в ужас; потом надевает очки и начинает» дешифрировать разные версии, эпитеты, вставки и прочее, сводит разъеди-

[205]

ненные выбросками места, сделавшиеся бессмысленными, наконец, выходит из себя и пишет мне записку:

„Почтеннейший друг! Видели вы, что эти сволочи со мною сделали!.. Лучше все это бросить, а вместо „Листка“ я вам напишу о приготовлении горохового супа a la Padezky. Этим хоть какую-нибудь пользу принесем читателю, а этот „Листок“ никуда не годится... все выщипали, обезобразили... Ведь таким образом они хотят окончательно отбить у меня охоту писать о чем бы то ни было...» 41

Результат этого цензурного разбоя был очень прост: в 1857 году из 52 написанных «Листков» было напечатано лишь 27, а остальные 25 зарезаны цензурой.

Но Сенковскому не впервые приходилось переносить преследования цензуры, он продолжал писать — год был все же 1857-й. Гораздо труднее было справиться со Старчевским, в руки которого он попал вместе со своим успехом.

К сожалению, пока еще нет достаточных данных, чтобы вполне объяснить последние письма Сенковского. В отношениях его к Старчевскому существенную роль играла Елизавета Ахматова, на которую Сенковский смотрел как на свою дочь, а Старчевский, если судить по одному из писем, совершенно иначе.

[206]

Цитируется по изд.: Каверин В.А. Барон Брамбеус. История О. Сенковского. М., 1966, с. 202-206.

См. Примечания.

Вернуться к оглавлению статьи Каверина о Сенковском

Вернуться на главную страницу Сенковского

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС