Тимирязев Климент Аркадьевич

1843-1920

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Климент Аркадьевич Тимирязев

Столетов В.Н.

Ученый, Гражданин, Мыслитель

Вся жизнь Климента Аркадьевича Тимирязева (1843—1920), встретившего Великий Октябрь на восьмом десятилетии, была жизнью человека большого повседневного труда. Естественно, что настроения трудящихся, боровшихся против эксплуататоров, были ему понятны. И когда па пороге нашего пека революционная борьба приобрела особую напряженность, ученым овладела потребность осмыслить происходящее и определить свое место в общественной жизни.

В предисловии ко второму изданию книги «Насущные задачи современного естествознания» (1904 г.) Тимирязев обращается к одному из вопросов, неизменно волнующих мыслящего человека: о пути к истине. В далеком прошлом человечество пыталось достигнуть истины двумя путями: путем теологии и путем метафизики. Жизнь доказала ложность этих путей. В семнадцатом веке, когда возникла современная наука, открылся третий путь к истине — путь науки. Практика подтвердила правильность этого пути. Всем своим развитием наука показала, что она является единственно верным путем к истине. «Что же есть истина?» На этот вопрос наука отвечает простой перестановкой слов: «Истина — это то, что есть». Эта истина — действительность. Но не всякая истина-действительность есть истина-правда. Метафизики говорят, что истина-правда — это то, что должно быть. Но люди науки более скромны: они не берутся вещать о том, что должно быть. Для них истина-правда — это то, что будет. Но как же мы узнаем то, что будет? Только путем изучения действительности, сравнения того, что есть, с тем, что было, путем изучения эволюции человечества.

«Чему же учит эволюция человечества в его ближайшем прошлом, в каком направлении движется оно, какие силы выдвигает вперед как главнейшие факторы будущего? Науку и демократию. Сильная наукой демократия, наука, опирающаяся

[465]

на демократию, и как символ этого союза — явление, почти неизвестное прошлым векам, — демократизация пауки — вот несомненный прогноз будущего» (V, 19) 1.

Перспективы развития человечества и роль науки в этом прогрессе, место ученого в борьбе за улучшение жизни народа и другие вопросы такого рода продолжают оставаться в центре внимания Тимирязева до последних дней его жизни. В многочисленных статьях и выступлениях он вновь и вновь возвращается к ним, развивая ранее высказанные взгляды, углубляя свое понимание происходящего. Стержнем всех этих размышлений неизменно оказывался вопрос о науке и демократии. Тот факт, что Тимирязев счел необходимым собрать эти работы и издать их в виде отдельной книги, подчеркивает значение, которое он придавал данному вопросу. Выйдя в свет в 1920 г., незадолго до смерти автора, «Наука и демократия» явилась как бы духовным завещанием великого русского ученого, гражданина и мыслителя.

Книгу «Наука и демократия» можно рассматривать как человеческий документ, отражающий историю пути ученого, пройденного им за годы двух русских революций и приведшего его в лагерь революционного пролетариата. Это выдающийся литературный исторический памятник. Мимо него не может пройти ни один историк первой половины двадцатого века.

Но это памятник особого рода. Еще не пришло время, когда он будет принадлежать только музею и представлять интерес только для историка. Произведение Тимирязева относится к научным творениям, идеи которых способны вооружать строителей коммунизма. Оно не имеет ничего общего с мемуарами, хотя отдельные его разделы и могут напомнить читателю этот тип литературы. Каждая статья (а написаны они в разное время) представляет собой анализ того или иного общественно-политического вопроса, близкого, хорошо известного автору. Сами по себе анализируемые вопросы в сопоставлении с масштабами общественно-политических событий того времени часто выглядят узкими. Но миропонимание автора, его научно-философский кругозор и, наконец, литературное мастерство позволяют автору и через частное раскрывать многое общее. Автор был ученым широкого плана и поэтому никогда не довольствовался областью своей узкой специальности. Постоянно выходя за ее границы, он внимательно изучал окружавшую его жизнь и свои выводы, а вместе с тем и свои интеллектуальные переживания фиксировал в той или иной статье, каждая из кото-

____

1. Здесь и далее при ссылках на сочинения К. Л. Тимирязева (в десяти томах, М., 1937—1040 гг.) первая (римская) цифра означает том, вторая (арабская) — страницу.

[466]

рых представляет собой картину определенного участка жизненного пути ученого.

По своей литературной форме статьи разнородны: строго научные обзоры, очерки по вопросам жизни университетов и академий, остро критические памфлеты, общественно-политические статьи, биографии выдающихся ученых, некрологи, записи мыслей, притчи и т. д. И, несмотря на это разнообразие, каждая из них насыщена глубокими идеями, имеющими актуальный интерес и в наши дни.

У части читателей некоторые из разделов книги, возможно, вызовут те или иные сомнения. Так, кое-кто может сказать, что статья «Из воспоминаний о двух поколениях (Памяти А. И. Чупрова и И. А. Петровского)» не представляет особого интереса для современного читателя. Названные имена, одно из которых принадлежит буржуазному экономисту, а другое — деятелю либерально-буржуазной партии кадетов, в наше время известны лишь специалистам-историкам и некоторым экономистам. С такой точки зрения сомнения имеют некоторые основания. Возможно, найдутся и такие критики, которые скажут примерно так: эта статья показывает, что в период, когда Тимирязев писал се, он еще не умел политически правильно оценивать общественную деятельность людей, к которым чувствовал глубокую симпатию за их «невыразимую мягкость и доброту в личных отношениях». С данной точки зрения эти критики будут в известной мере правы. Но тем не менее мы сочли необходимым сохранить книгу точно в том виде, в каком ее создал сам автор. Нам представляется, что изменение ее содержания так или иначе было бы искажением действительного пути ученого, шедшего из лагеря старой русской интеллигенции, которая его воспитала, в лагерь революционного пролетариата. Такое искажение неизбежно превращало бы живой человеческий документ в формализованную и обескровленную схему, не передающую сложностей реальной жизни, и вступало бы в противоречие с исторической правдой: для большинства старых честных интеллигентов, формировавшихся в царской России и проживших в ней значительную часть жизни, путь в лагерь социалистической революции не был легким, прямым путем.

В молодые годы Тимирязев увлекался работами Огюста Конта. Это увлечение, естественно, сказалось в ряде тимирязевских формулировок. Современный читатель легко обнаруживает дань ученого своему увлечению. Несомненно, имелся ряд объективных оснований возникновения этого увлечения. Поскольку в пашу задачу не входит создание научной биографии Тимирязева, мы не характеризуем всех этих оснований. Но некоторые моменты заслуживают быть отмеченными. Автор

[467]

был, как говорится, ученым до мозга костей. Все события в окружающей его среде, всю интеллектуальную жизнь он рассматривал под углом зрения условий, обеспечивающих успех развития естествознания. В эпоху Тимирязева метафизика, мистика и идеализм были опасными и сильными врагами естествознания. В работах Огюста Конта содержится ряд положений, направленных против названных врагов науки н в защиту точного естествознания. Это обстоятельство, видимо, и оказалось одной из причин тимирязевского увлечения. В пылу своего увлечения, к тому же не будучи искушенным в тонкостях философии, Тимирязев не заметил того, что в основание философии Огюста Конта положен агностицизм. Но можно смело сказать, что отрицательные стороны философии Конта не отразились на мировоззрении Тимирязева. Он неизменно выступал страстным борцом за научное познание.

Огюст Конт усердно твердил: «Неизвестно, неизвестно». По меткому замечанию Н. Г. Чернышевского для мыслителей, «которым не хочется искать или высказывать истину, это решение очень удобное. В этом и разгадка успеха системы Огюста Конта» (см. Н. Г. Чернышевский, Полн. собр. соч., т. XIV, стр. 662). Но Тимирязев был экспериментатором и мыслителем противоположного типа. Всю свою жизнь он посвятил страстному и неутомимому исканию научной истины. И благодаря этому он не только преодолел увлечение своей молодости, но г. конечном итоге через данные естествознания пришел к строго научному, диалектико-материалистическому миропониманию.

Читателю, ознакомившемуся с книгой «Наука и демократия», нетрудно увидеть, что большая часть развиваемых в ней идем сохраняет свою актуальность; тимирязевские идеи и в наше время метко разят противников пауки и демократии. На некоторые из них мы и хотим обратить особое внимание читателя.

НАУКА И ПОЛИТИКА

Может ли ученый и студент жить вне политики? Во времена Тимирязева, в царской России, в кругах ученых распространялось мнение, что «истинный ученый должен быть аполитичен». Более того, для большинства людей, причастных к университетскому делу, было аксиомой, что студент не должен заниматься политикой. «Допускалась у нас всякая жизнь — школьная, служебная, деловая, артистическая, пожалуй, даже разгульно-распутная, и эта последняя даже многими считалась здоровым атрибутом благонамеренной молодежи; не допускалась только мысль о возможности жизни политической — той жизни, кото-

[468]

рой живот вся сознательная часть человечества» (39) 2. Тимирязев был принципиальным противником такого рода «аксиом». Для советских ученых эти «аксиомы» также выглядят самоочевидным вздором. Но на Западе в среде ученых н в наши дни есть еще охотники выдавать аполитичность за великое благо. Мы живем не на изолированном острове, п возможность проникновения отголосков прошлого с Запада в нашу среду не исключена. Поэтому аргументация Тимирязева, направленная против аполитичности, не потеряла своего значения.

Прежде всего Тимирязев ссылается па убеждения выдающихся ученых. На вопрос о том, дело ли ученого пускаться в политику, пишет Тимирязев, существует уже готовый ответ. Например, Бертло, в чьей преданности науке еще никто не сомневался, говорил: «Часто приходится слышать, что «ученый не должен заниматься политикой». Эта избитая аксиома пущена в ход каким-нибудь царедворцем в неограниченной монархии, в эпоху, когда частная интрига успевает всем завладеть, руководясь соображениями личного произвола, одинаково чуждыми указаниям общественного блага и метода науки» (33).

Аполитичные люди в среде ученых, замечает Тимирязев, конечно, встречаются. Но жизнь сильнее этих одиночек. То, что сказал Бертло, суммирует живую историю ряда выдающихся ученых: таким был математик Якоби, которого Бисмарк держал в крепости за его пораженческие и республиканские убеждения, или физик Ароне, за свою принадлежность к социал-демократической партии выгнанный из Берлинского университета, или, наконец, физик Аббе, доказавший свои социалистические убеждения тем, что свое крупное состояние завещал рабочим оптической фабрики Цейса, которая таким образом и перешла в их распоряжение.

К вопросу о том, что ученый не может быть вне политической жизни, Тимирязев возвращается, размышляя о различных фактах истории науки. Так, даты смерти Дарвина и Гарибальди близко совпали. Отправляясь от этого факта, Тимирязев сближает два названных имени, принадлежавших людям столь далеких друг от друга областей деятельности: оба вели борьбу за свободу — один за свободу мысли, другой за свободу жизни, против общего врага — клерикализма, опирающегося на невежество народов.

Отмечая некрологом память профессора П. К. Штернберга, Тимирязев пишет: «...это был преданный своему делу, нестоящий серьезный ученый и настоящий революционер, не только

_____

2. Здесь и далее при ссылках на настоящее издание указываются только страницы.

[469]

сочувствовавший революции и увлекавшийся ею, но и делавший ее» (IX, 417).

Пропаганда аполитичности рассчитана на нейтрализацию, а вернее, на подавление прогрессивных сил университетов, которые внутренней логикой самой науки и окружающей жизнью неизбежно направлены против социального строя, основанного на эксплуатации человека человеком. Реакционная цель этой пропаганды обычно маскируется тем или иным благовидным предлогом. Например, занятия политикой неизбежно поглощают время и тем самым отрывают ученого и студента от науки; наука находится вне политики, и поэтому в жизни-де должно действовать разделение труда: наука — ученым, политика — политикам.

Доказывая вздорность этих аргументов, Тимирязев трактует понятие «политика» в широком, можно сказать, общефилософском плане: политика есть жизнь целого — страны, народа, всего мира. Наука — часть целого, часть жизни страны, народа. Ее состояние, с одной стороны, зависит от целого, а с другой — она, как часть, несет свою ответственность перед целым. Отсюда следует, что ученый, отдающий науке все свои силы, борющийся за ее успешное развитие, не может жить вне политики. Университетская молодежь находится уже «в возрасте гражданского совершеннолетия». Это возраст, который — достаточен для того, чтобы не только интересоваться политической жизнью своей страны, но и принимать в ней деятельное участие. Еще будучи студентом, Тимирязев пришел к следующему выводу: совершенно неверно думать, будто, слушая лекции по химии или ботанике, студент полностью выполняет своп обязанности перед народом. Жизнь требует большего — служения своему пароду также и в виде активного участия в политической жизни.

«И вот теперь (это писалось в 1905 году. — В. С.), на седьмом десятке, когда можешь относиться к своему далекому прошлому как беспристрастный зритель, я благодарю судьбу или, вернее, окружавшую меня среду, что поступил так, как поступил. Наука не ушла от меня, — она никогда не уходит от тех, кто ее бескорыстно и непритворно любит...» (38).

НАУКА, МИР И ВОЙНА

История с очевидностью свидетельствует о том, что войны всегда были острейшей формой политики. Не менее очевидно и то, что наука всегда оказывалась так или иначе связана с войной. В обществе, основанном на эксплуатации, связь войны и науки многостороння и антагонистически противоречива. Можно сказать, что это связь антиподов. Наука, познающая

[470]

окружающую человека природу, — это путь к созиданию, а война — к разрушению. Каждое научное открытие потенциально содержит в себе возможность повышения производительности труда, н в то же время многие открытия науки делают войны все более н более разрушительными.

Тимирязев ясно видел антагонистическую связь науки и войны. Полет Блерио, это блестящее завоевание человеческого ума и разумной отваги, писал он, двадцатый век встретил с затаенной мыслью: «Так будем мы жечь города, топить целые флоты». Две мировые войны, и особенно вторая, показали, как глубоко прав был Тимирязев.

Обращает на себя внимание и другой эпизод. 22—24 июня 1909 года в Кембридже проходил пятидесятилетний юбилей публикации бессмертного труда Дарвина «Происхождение видов». Тимирязев был в числе гостей прославленного университета. Однажды, прогуливаясь вечером по улицам университетского города, он задумался о вкладе Кембриджа в науку. И среди многих других одно воспоминание заслуживает особого внимания. «Может быть, — думал Тимирязев, — в эту самую минуту, заканчивая свой дневной труд, работает здесь величайший из живущих физиков, «тот человек, о котором каждый прохожий знает, что он расколол атом», — сэр Джозеф Томсон» (150). Два года спустя ученый возвратился к этой теме: «Если атомы способны распадаться, то не имеет ли человечество в этом процессе к своим услугам до сих пор не подозревавшиеся источники энергии? Если б радий мог расходовать свой запас энергии с такой же скоростью, как хлопчатобумажный порох, то мы получили бы такое взрывчатое вещество, о котором и во сне но снилось. И наоборот, если б мы могли регулировать этот расход энергии радия, мы получили бы покорный и могучий источник энергии» (VIII, 248).

В те годы (1909—1911) не существовало и намека на научно-технические решения проблем, над которыми билась теоретическая мысль. Более того, в эти годы было не мало таких ученых, которые отвергали само существование атома. Известный химик и философ Оствальд пророчествовал о том времени, когда «атомы будут существовать только в пыли библиотек». Физик философ Мах, отвечая Планку, утверждал: «Если вера в атомы для вас так существенна, то я отказываюсь от физического образа мышления» (256). А Тимирязев смотрел далеко вперед. В строе его научных идей того времени много такого, что созвучно философским идеям гениального труда В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», созданного в те же годы. Вместе с тем успехи физики внушали Тимирязеву то же беспокойство, что и полет Блерио: они могут

[471]

облагодетельствовать человечество, но могут и наделать столько бед, что трудно себе представить. Перед взором ученого вновь возникал призрак разрушительной войны.

По складу своего миропонимания и роду деятельности Тимирязев всю жизнь оставался страстным противником войн. Вслед за Горьким он называл войну «окаянной», а всех виновников войны рассматривал как неслыханных преступников.

Вместе с другими представителями интеллигенции Тимирязев неизменно выступал за поражение царской России. Победное шествие русских солдат в Париж в 1815 году, замечает он, ничего не дало ни крестьянину, ни солдату. Неудачи же царской армии в Крымской войне принесли крестьянам освобождение от крепостного права.

Но, сознавая, что одним только пораженческим настроением войны не предотвратишь, Тимирязев ищет причины, вызывающие войны, н силы, способные им противостоять.

В январе 1917 года в статье «Наука, демократия и мир» Тимирязев приходит к выводу, что за возникновение войн обычно ответственно предельно ограниченное число люден. Это — синдикат крупнейших капиталистов. Он-то н играет роль пружин и курков, которые вызывают войны, — тс хаотические взрывы безотчетных сил. задержать которые уже не в силах ни голос разума, ни внушения общественной совести.

В поисках средств предупреждения войн Тимирязев знакомится с требованием английской Независимой рабочей партии: установить «демократический контроль» над теми, кто присвоил себе право распоряжаться судьбами народов, и прежде всего над дипломатией. Он обращается к работам буржуазных пацифистов, в частности к переведенной им на русский язык статье Киттеля «Наука и всеобщий мир». Последний рассуждал так: если бы объявлению войны предшествовал предварительный и не слишком поспешный референдум, а военные расходы взимались бы заблаговременно путем прямого налога, войны возникали бы очень редко.

Весь ход мысли Тимирязева дает основание утверждать, что подобные проекты не удовлетворяли его: он искал более действенных мер предотвращения войн. Для него было очевидным, что демократия должна принять на себя всю полноту ответственности за решение вопроса о войне и мире. Война — это наибольшее зло. Право ограждать себя от этого зла должно быть высшим правом демократии. Столь же бесспорно и положение ученого о том, что, когда начинается война, мир превращается в царство лжи и тогда с войной трудно бороться. «Вот почему очевидно, что на борьбу с войной можно рассчитывать не во время войны и даже не после нее, а только предотвратив ее возможность устранением тех, чья специальность

[472]

спускать с цепи этого демона войны» (384). Мысль об устранении тех, кто ответствен за мировую войну, т. е. крупнейших капиталистов, — это уже революционная мысль.

НАУКА И СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ ДЕМОКРАТИЯ

Пришел 1917 год с его «десятью днями, которые потрясло мир». Свершились две революции. Возникло первое в мире социалистическое государство — государство демократии принципиально нового типа. Тимирязев внимательно всматривается, вдумывается в происходящие глубокие, дотоле невиданные, социальные изменения. Старые проблемы требуют повои постановки. И ученый работает над этой задачей. «Все силы мрака ополчились против двух сил, которым принадлежит будущее: в области мысли — против науки, в жизни — против социализма... Глухие удары надвигающейся грозы уже прямо вызывали на мысль о союзе всех элементов грядущей культуры с наукой и демократией во главе для предотвращения полного крушения всеобщей культуры, невиданного со времени распада классического мира» (15).

Великая Октябрьская социалистическая революция помогла Тимирязеву окончательно и глубоко проникнуть в сущность вопроса, бывшего для него предметом научных раздумий в течение многих десятилетий. Понятия «демократия» к «социализм» стали для него синонимами. Он окончательно понял, что далеко не всякая демократия способна предотвратить войну, обеспечить успешное развитие науки н обратить завоевания научной мысли па благо всех людей труда.

История ярко и убедительно доказала правоту ученого: только социалистическая демократия в союзе с наукой способна решать задачи, о которых многие годы размышлял ученый. «...Социалистическая система — естественный центр притяжения всех миролюбивых сил на земле, — говорится в Программе КПСС. — ...Возрастающий перевес сил социализма над силами империализма, сил мира над силами войны ведет к тому, что еще до полной победы социализма на земле, при сохранении капитализма в части мира, возникнет реальная возможность исключить мировую войну из жизни общества». (Материалы XXII съезда КПСС, М., 1961, стр. 362-363) ПРИМ1.

Будь Тимирязев жив и сегодня, он бы сказал: эта программа выражает как раз ту политику, за которую я всю жизнь боролся средствами пауки.

Единство науки и демократии в условиях социализма означает не только предотвращение использования пауки в разрушительных целях войны, но и всестороннее развертывание

[473]

основной общественной функции науки как рычага повышения производительности труда н благоденствии пародов.

Тимирязев отчетливо видел, что в условиях капитализма наука ставится в ложное положение: ее развивают якобы для мирных целей, а используют прежде всего для целей разрушения. Вот с этим ложным положением, чуждым самому существу науки, как отрасли человеческой деятельности, посвященной поиску научной истины, но положением неизбежным в эксплуататорском обществе, боролся Тимирязев, всемерно утверждая науку как созидательную силу. Наука должна помогать человеку «осуществлять представляющееся невозможным» (76). Этим девизом Тимирязев руководствовался всю жизнь  3.

В выступлении, посвященном памяти крупнейшего русского физика П. Н. Лебедева, он писал: «...цивилизованные пароды уже сознают, что залог успеха в мировом состязании лежит не в золоте только и железе, даже не в одном труде пахаря в поле, рабочего в мастерской, но и в делающей этот труд плодотворным творческой мысли ученого в лаборатории» (72).

Соревнование на фронте сельского хозяйства и промышленного производства, соревнование в области творческой мысли — в области науки — вот достойные человека формы соревнования между пародами. О таком соревновании мечтал Тимирязев. Всю окружающую жизнь — в прошлом, настоящем, будущем — он рассматривал и оценивал под углом зрения условий успешного развития науки. Может показаться, что такой подход не охватывал многих других сторон жизни. Наука — это, конечно, не вся жизнь. Но великий ученый отчетливо видел перспективу все возрастающей роли науки в жизни общества. Он предугадывал неизбежное наступление того времени, когда наука станет одной из производительных сил общества.

Наука по своей сущности отличается также и тем, что соревнование на ее почве не разъединяет, а объединяет людей. Научная истина объективна и едина для всех. Поэтому при союзе науки и демократии возникает «всемирное братство представителей науки и труда и их взаимная солидарность» (431). В другом месте встречается еще более решительное заявление. Жизнь приносит доказательства существования «всемирного

____

3. Этот девиз весьма близок к известному революционному девизу И. В. Мичурина: «Мы не можем ждать милости от природы; взять их у нее — наша задача». Но двух выдающихся ученых роднят не только девизы, а псе направление их мышления, их принципы и методы. Тот и другой работали по существу над одной и той же проблемой: превратить научную теорию развития в действенное средство управления живой природой, управления формообразовательными процессами в мире растений и животных.

[474]

братства представителей науки и труда и их солидарности во вражде к самому позорному пережитку веков варварства» — войне (76). Идея о том, что наука может служить источником мира па земле и благоволения между людьми, встречала в среде ученых прошлого и начала нашего века самую активную поддержку.

Вспоминая многочисленные встречи ученых, предшествовавшие первой мировой войне, гуманные идеи, развивавшиеся на них, Тимирязев замечал в 1918 году: «Какой иронией звучат теперь эти слова ввиду того озверения, до которого довела передовые европейские народы проклятая война!» (156).

Возникает вопрос: был ли прав Тимирязев, когда он вместе с крупнейшими учеными мира мечтал о науке как источнике мира и благоволения между народами, о гуманной роли науки, или же его мечты были ошибочными? Чтобы ответить на этот вопрос, его следует поставить в другой форме: что несет человечеству состязание в области творческой мысли — рознь между народами или дружбу? Для всех очевидно решение этой альтернативы: сама по себе наука несет народам только дружбу. Но прежде чем она получит возможность играть эту гуманную роль, должны быть устранены более могучие социальные силы, разъединяющие народы и сталкивающие их друг с другом. Только тогда претворится в жизнь и идея о полноценном международном творческом сотрудничестве людей пауки всего мира, к которому так горячо стремится подавляющая часть ученых.

Рассмотрение жизни общества под углом зрения тех условий, которые создает общество для успешного развития науки, оказалось у Тимирязева той почвой, па которой у него возникла идея естественного нерасторжимого союза науки п демократии. Наука — служение истине. Демократия — стремление к осуществлению правды на земле. Совпадение стремлений, можно сказать, идеальное. Наука открывает способы беспредельного повышения производительности труда. Демократия — форма обеспечения наиболее полной свободы развития науки. Как видим, при такой постановке вопроса есть все условия для органического союза и взаимодействия. Такой союз и возникает при социализме.

НАУКА НУЖДАЕТСЯ В СВОБОДЕ РАЗВИТИЯ

Много внимания уделяет Тимирязев и вопросу об отношениях внутри сферы самой пауки, о зависимости этих отношений от общества н о том, какими должны быть эти отношения, чтобы обеспечить наибольший прогресс научного знания. Рассматривая данный круг вопросов, он любил вспоминать

[475]

замечание Великого Петра о том, что и процессе развития пауки нужно различать две существенно различные задачи: «науки производить и совершенствовать» и «оные распространять». Эти две задачи при всем их различии неразрывны.

«Наука, как и все на свете, — писал Тимирязев, — для своего развития требует свободы. Эта свобода осуществляется политически (академическая свобода) в праве ее распространения, в праве учить и учиться» (451). В университетах, считал он, должны быть обеспечены: свобода преподавания научных идеи; право университетских коллегий избирать своих членов, чтобы обеспечивать «умственный и нравственный уровень представителей университетской науки», при этом «за каждое свое избрание они (университетские коллегии. — В. С.) должны нести ответ перед общественным судом, перед теми плательщиками податей, из чьих трудовых грошей слагаются поглощаемые университетами миллионы»; квалифицированная администрация, понимающая науку и пользующаяся доверием университетских коллегий; наилучший путь — выборность такой администрации; свободное посещение лекций студентами; право слушателей изучать один предмет в одном университете, другой — в другом, что является наиболее рациональным средством влиять па уровень преподавания; право профессора иметь своих учеников — этому праву Тимирязев и его единомышленники придавали решающее значение.

Чтобы «науки производить и совершенствовать», также необходимы соответствующие условия. Одно из них состоит «в фактически обеспеченном праве трудящегося на орудия его труда, в праве ученого, доказавшего свою способность производить науку, па орудия его труда: обсерватории, лаборатории, опытные поля и т. д.» (451). Особенно важно это условие для экспериментальных наук. Над ними в отличие от теоретических исследований тяготеет «особое проклятие» — они нуждаются в деньгах. Ученые нуждаются также в досуге и «спокойствии духа». Успеху работы ученого содействуют общественное уважение и поддержка; благоприятные общественные и материальные условия должны дополняться повседневной заботой об их правильном использовании. В статье «Наука и свобода» Тимирязев писал о том, как важна забота о фактической свободе труда каждого ученого. В ней он изложил яркую, своеобразную историю-притчу о том, как иногда получается в научной жизни: все организационно-материальные условия, необходимые для научной деятельности, налицо, а фактически они доступны далеко не всем. Отдельный ученый, получивший власть, устанавливает личную монополию: обеспечивает свободу для себя и несвободу для остальных. В названной статье речь идет о конкретных лицах. Мы не намерены оценивать

[476]

степень объективности фактов и истинность качественных оценок: вся фактическая сторона — достояние истории, и дело не в ней. Важнее другое: попытки установления личной монополии, завоевания свободы для себя за счет несвободы других встречались в науке в прошлом, встречаются, к сожалению, н по сей день. В этой связи бесспорен и важен следующий вывод Тимирязева: «Обеспечить свободное производство пауки в размерах, необходимых для всех, могут только все — только демократия» (451).

Так как демократия есть именно дело всех, то это означает, что подлинная свобода развития науки не имеет ничего общего с так называемой абсолютной академической свободой, рассуждения о которой часто встречаются на страницах буржуазной печати. Тимирязеву была чужда такого рода абсолютизация. Какое бы условие успешного развития науки он ни анализировал, он всегда подходил к вопросу с глубоким пониманием того, что свобода науки предполагает ее величайшую ответственность перед народом, контроль со стороны народа.

Всегда и везде при любом социальном строе парод, своим трудом создающий материальные ценности, обеспечивает материальные и организационные условия развития научных исследований. Разница между социальными формациями в том, кому достаются результаты научного труда. И при капитализме, и при социализме наука развивается за счет народа. Но при капитализме ее результаты достаются капиталисту, а при социализме — самому народу. Понимание этого и побудило Тимирязева написать на склоне лет вещие слова: «В дальнейшей своей судьбе наука, как и другие стороны жизни, будет идти рука об руку с демократией, считаясь с ее силой, применяясь к ее пониманию, как ранее вынуждена была считаться с силой и уровнем понимания своих прежних владык: царей, церкви, капитала, министров и меценатов» (12).

Мастерская науки содержится народом, и парод имеет, право проверять ее работу. «Жизнь высших научных учреждений должна протекать как за стеклянными, а не за непроницаемыми для нескромных глаз стенами» (444). Не секрет, что в среде ученых встречаются люди, которые не прочь отгородиться от окружающей жизни «непроницаемыми для нескромных глаз стенами». Эти «стены» имеют множество модификаций. Одни достигают этого, оснащая свои произведения специальной (далеко не всегда нужной) терминологией или редкими словечками (чаще всего совершенно ненужными), так что редко кому удается прочитать такое произведение. Иногда используют другой прием: при явном недостатке научных доказательств в пользу выдвинутого положения автор просто объявляет своих оппонентов не понимающими науку, теорию. Третьи, когда в

[477]

их область вмешивается специалист соседней области (скажем, химик вмешивается в биологию), начинают утверждать, что это недопустимо. Четвертые доказывают, что о качестве труда научного работника имеет возможность судить только научный работник; например, не так давно некоторые работники из педагогических институтов протестовали против посылки их научных трудов на отзыв преподавателям средних школ. Это, конечно, крайний случай. Но тем не менее он заставляет задуматься, что же нужно для того, чтобы жизнь высших научных учреждений протекала па виду «нескромных глаз»? Тимирязев отвечал на такой вопрос следующим образом: «...демократия должна пройти единственную разумную школу — школу научную, свободную от гнета церкви и ее прислужницы — метафизики. Для этого наука должна сойти со своего старого пьедестала и заговорить языком народа, т. е. популярно» (12).

Решение задачи приобщения народов к науке — первейшая обязанность ученых. Именно ее имел в виду Тимирязев в своем, ставшем крылатым изречении: «С первых шагов своей умственной деятельности я поставил себе две параллельные задачи: работать для науки и писать для народа» (11).

Из опыта социалистического строительства можно было бы привести большое количество фактов, подтверждающих глубину и правильность этих мыслей Тимирязева. Если Советское государство, получив в наследство от царской России слаборазвитую науку, оказалось в состоянии в предельно сжатые исторические сроки вывести советскую науку на передовые позиции в мире, так этому в большой мере содействовало то, что, с одной стороны, для советских ученых созданы условия наибольшей свободы научной деятельности, а с другой — ученые трудились самоотверженно, ибо понимали, свою великую ответственность перед народом, строящим коммунизм.

Проблема свободы научной деятельности имеет еще один очень существенный, весьма принципиальный аспект — мы имеем в виду обеспечение свободы научной мысли. Названный вопрос получил в сборнике «Наука и демократия» многостороннее освещение.

Весьма старыми и поэтому очень опытными и опасными врагами свободы мысли являются теология и метафизика. По Тимирязеву, свободной является только та наука, которая свободна от связывавших ее пут теологии и метафизики. Несмотря на гигантские успехи науки, нанесшей сокрушительные удары по теологии и метафизике, натиск метафизических и мистических веяний на науку не ослабевает; этот натиск порой захватывает известные круги ученых и вызывает временный упадок научного духа. В одном месте Тимирязев замечает, что мистицизм пробирается даже в математику. Агностицизм —

[478]

одна из форм упадка научного духа, но не только агностицизм. Иногда отдельные ученые ударяются в спиритизм или становятся поклонниками различных реакционных философий типа интуитивизма Бергсона.

Нельзя недооценивать силы названных противников свободной научной мысли. Дело в том, что они опираются на мощь власть предержащих. «Разлагающаяся буржуазия все более и более сближается с отживающей свой век метафизикой, не брезгует вступать в союз и с мистикой, и с воинствующей церковью» (225-226).

Клерикализм является одним из непримиримых противников и демократии, и науки. «Вселенский клерикализм повсюду вооружается в надежде вернуть себе утраченную власть, и, конечно, главным препятствием на его пути является наука» (328). Эти слова были написаны Тимирязевым в 1914 г., но сегодня они еще более актуальны, чем тогда. Чтобы проиллюстрировать это, приведем один характерный пример. Философы Ватикана весьма внимательно следят за каждой литературной публикацией, посвященной мичуринской биологии. Их, естественно, не интересует вопрос о том, как, скажем, возникают вегетативные гибриды или как протекают отдаленные скрещивания и т. д. Их беспокоят научно-теоретические выводы мичуринской биологии, развивающие и обогащающие последовательный материализм. Но давно прошло то время, когда клерикалы открыто выступали против точных научных фактов и выводов, логически вытекающих из них. В наше время христианские философы ищут обходные пути. Например, один из них — Густав Л. Веттер — уже ряд лет специализируется на доказательствах несовместимости философии диалектического материализма и «академической свободы». Он утверждает, что если в каких-либо понросах возникает конфликт между установленными наукой фактами и положениями диалектического материализма, то не последний изменяется в соответствии с фактами, а, наоборот, естествознание подправляется в соответствии с «догмами диалектического материализма» («Как это имело место в споре мичуринцев и морганистов», — пишет Веттер). Философ Ватикана в роли защитника свободы научного исследования! Это явление не столь комично, сколь цинично. Азбучной истиной является положение, что диалектический материализм в полном согласии с естествознанием исходит из задачи познания «природы такой, какова она есть, без всяких посторонних прибавлений» (К. Маркс, Ф. Энгельс, Соч., т. XIV, 1931, стр. 651). Развивая этот вывод, В. И. Ленин замечал, что мысль — «цель науки дать верную... картину мира» — неоспорима, так как она отражает «объективную реальность мира по отношению к нашему познанию, модели по

[479]

отношению к картине» (В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 18, стр. 176). Наконец, в наброске «Элементы диалектики» В. И. Ленин в качестве первого элемента называл объективность рассмотрения вещи как один из краеугольных камней диалектического материализма (см. В. И. Ленин, Соч., т. 38, стр. 213).

Приведенные положения достаточно убедительно разоблачают сущность инсинуаций Веттера. Обращает на себя внимание тот факт, что в качестве обходных путей для борьбы с диалектическим материализмом он использует произведения некоторых современных последователей Мичурина и Тимирязева. А в этих трудах иногда встречаются легковесные суждения о философии диалектического материализма, о соотношении научной философии и естествознания. Более того, когда в системе экспериментальных доказательств того или иного положения обнаруживаются серьезные пробелы, то вместо того, чтобы восполнить их дополнительными углубленными экспериментальными исследованиями и теоретическими обобщениями, некоторые исследователи, относящие себя к мичуринцам, иногда заполняют эти конкретные пробелы общими ссылками на диалектический материализм. Вот за такие работы и хватается Веттер, создавая видимость объективности.

Здесь невольно вспоминаются слова Тимирязева: «Я глубоко убежден, что насущная задача современного естествознания заключается именно в борьбе против поползновений метафизики найти лазейку в область положительного знания» (302— 303). Современным биологам весьма полезно учиться и учиться у Тимирязева тому, как оружием естествознания следует разить теологов, метафизиков, мистиков, как это естествознание развивать, увеличивая тем самым свой вклад в научную философию.

В сборнике «Наука и демократия» читатель найдет восторженный гимн экспериментальной разработке проблем биологии.

Тимирязеву определенно нравился девиз «NuIIius in verba» [«Никому на слово»]. Этот «боевой клич» означал, что при доказательстве того или иного положения недопустимо использовать в качестве аргументов словесные утверждения того или иного учителя. Этот девиз был направлен против схоластов, ограничивавшихся оперированием словами авторитетов (Аристотеля, отцов церкви и т. д. и т. п.).

Понимание Тимирязевым названного девиза отражается в двух следующих положениях: 1) умозрение (speculation) без эксперимента было всегда гибельно для истинной пауки; 2) авторитарное мышление препятствует свободному научному мышлению, а следовательно, и развитию науки. Против этих положений вряд ли можно возражать.

[480]

Тимирязев согласен с естествоиспытателями, считающими, что экспериментальная наука явилась освободительницей человеческой совести от пут догматов отдаленных времен, что современное естествознание развило в среде ученых дух терпимости к инакомыслящим; благодаря современным все более и более точным методам естествознания люди стали по-иному относиться к разногласиям в личных точках зрения по нерешенным вопросам науки и перестали пугаться этих разногласий. Роль высшего арбитра стали играть наблюдение и опыт, а не авторитет.

Не допускал ли Тимирязев при этом излишнего увлечения эмпирией в ущерб теоретическому мышлению? На наш взгляд, не допускал. В гениальном ленинском труде «Материализм и эмпириокритицизм» доказано, что когда «опыт... противополагается философствованию из себя, т. е. толкуется как нечто объективное, извне данное человеку», тогда опыт «толкуется материалистически» (В. И. Ленин, Полн. собр. соч., т. 18, стр. 154). Тимирязев последовательно и непримиримо воевал против «философствования из себя» и отстаивал точку зрения естествоиспытателей, смотрящих на опыт материалистически: научный эксперимент, как одна из форм практики, порождает мысль. Возникшая мысль разрабатывается дальше средствами абстрактного мышления, и выводы мышления вновь проверяются в эксперименте и т. д. и т. д. Автора классического труда «Исторический метод в биологии» невозможно заподозрить в недооценке научного теоретического мышления.

Научный эксперимент и теоретическое мышление неизменно рассматривались Тимирязевым в их органическом единстве. Этот метод научного исследования Тимирязев воспринял от Дарвина, для которого точное наблюдение, эксперимент неизменно служили той прочной базой, опираясь на которую он разработал свои величайшие теоретические обобщения. Тимирязев не только последовательно защищал учение Дарвина, по и очень много сделал для экспериментального и теоретического развития дарвинизма. Своей деятельностью он являл пример широкого, всестороннего, истинно научного подхода к проблемам естествознания.

Блестящий экспериментатор, Тимирязев живо интересовался математикой, физикой, химией и другими отраслями точного естествознания. Интерес Тимирязева, как физиолога растений, к физике и химии понятен сам по себе. Физиология растений н животных была бы ныне несравненно менее разработанной отраслью знаний, если бы она не пользовалась достижениями физики и химии. Но у Тимирязева интерес к точному естествознанию имел и более широкую, методологическую основу. Он интересовался математикой, физикой, химией

[481]

не только как физиолог, но и как дарвинист. Веем своим жизненным подвигом он доказал, что развитие идеи дарвинизма может быть успешным только при наличии многосторонней связи всех разделов естествознания в изучении живого — связи, рассматривавшейся им как одно из условий свободного развития науки. Это положение можно было бы проиллюстрировать большим числом событий из научной жизни Тимирязева. Но мы ограничимся здесь лишь одним — его последовательной борьбой с менделизмом, к которому он подходил как к частному проявлению общего реакционного поворота, отметившего конец прошлого и начало нового века.

В эпоху Тимирязева многие менделисты любили утверждать — иногда возвраты к подобной любви встречаются и сегодня, — что величие Дарвина якобы отодвинуло Менделя в тень и предало его забвению. По этому поводу Тимирязев в работе «Из научной летописи 1912 года» делает следующее замечание. Если бы немецкий ученый-антидарвинист Негели, состоявший с Менделем в переписке, обратил внимание Дарвина на работы Менделя, то Дарвин «конечно, позаботился бы, чтобы отметить в своих трудах его (Менделя. — В. С.) заслуги, как он это делал в сотнях других случаев, и Мендель при жизни был бы признан остроумным, точным наблюдателем, превосходно изучившим один специальный случай гибридизации...» (VII, 469).

Дав объективное определение научных заслуг Менделя в разработке проблем наследственности (136—139), Тимирязев вскрыл несостоятельность попыток менделистов представить достижения Менделя как новое эволюционное учение, призванное упразднить дарвинизм, или по меньшей мере как универсальное учение о наследственности. Тимирязев доказал, что сам Мендель не предъявлял подобных притязаний (VI, 264). Притязания менделистов были порождены причинами не научного, а общественно-политического порядка (в частности, они служили церкви в ее борьбе против дарвинизма). Тимирязев научно доказал, что: 1) менделизм покрывает лишь мизерную долю того обширного поля фактов, которое обобщается и объясняется дарвинизмом; 2) менделизм объясняет лишь небольшую часть явлений наследственности из большого числа их, на каждом шагу встречающихся в действительности (VI, 255—265). Менделисты ограничили себя единственным типом половых скрещиваний и стали использовать его в качестве критерия при объяснении всего многообразия явлений наследственности. Иными словами, это была попытка подменить целое частью. Вскрыв эту ошибку, Тимирязев предсказал, что менделизм, искусственно ограничивая свободу научного исследования, не сможет объяснить многообразия явлений

[482]

наследственности и в конце концов будет вынужден обратиться за помощью к физиологии, химии, экспериментальной морфологии.

Критикуя менделистов, Тимирязев неизменно подчеркивал их научную односторонность, узость, их самоограничение в свободе научного мышления.

В. И. Ленин учит нас: «Чтобы действительно знать предмет, надо охватить, изучить все его стороны, все связи и «опосредствования». Мы никогда не достигнем этого полностью, но требование всесторонности предостережет нас от ошибок и от омертвения» (В. И. Ленин, Соч., т. 32, стр. 72). Исследователь обязан брать предмет в его развитии, «самодвижении», изменении. Вся человеческая практика должна войти в полное «определение» предмета.

В своей критике менделизма Тимирязев подходил к предмету именно всесторонне, рассматривал его в развитии, я вся человеческая практика (в данном случае, селекционная практика, обобщенная Дарвином) включалась им в «определение» предмета.

Многосторонний подход к предмету живой природы обязателен везде и всегда. Критикуя односторонность рассмотрения предмета тем или иным исследователем, недопустимо самому оставаться на позициях односторонности. Смена одного одностороннего рассмотрения другим односторонним рассмотрением не приводит к решению проблем науки. Неодарвинисты при изучении живого все приписывали организации, а неоламаркисты — среде. Одни ошибались в одном направлении, другие — в другом, и их столкновение не принесло науке положительных результатов. «Ни один из новейших естествоиспытателей, пытавшихся выступить со своей теорией на смену дарвинизма, не охватывал вопроса во всей его совокупности, со всеми его разнообразными последствиями, как это сделал Дарвин. Каждый останавливался на одной какой-нибудь стороне вопроса, умышленно или неумышленно упуская из виду остальные, как будто не замечая противоречия с фактами или неполноты защищаемой им точки зрения» (131).

Большое значение в познании явлений наследственности, в борьбе с менделизмом и витализмом Тимирязев придавал но только физиологии и эволюционной морфологии, но и физике, н химии живого. Освещая историю борьбы Пастера и Бертло, т. е. историю борьбы между виталистической и химической точками зрения на явления брожения, Тимирязев замечал, что химик Бертло «был, безусловно, прав». Критикуя Лоджа и его истрепанные виталистические аргументы, вроде «превращение неорганического в органическое всегда осуществляется живым организмом» и «под руководством жизни», Тимирязев вновь

[483]

обращается к успехам химии и пишет: «Как будто по существует органического синтеза, как будто он (т. е. Лодж. — И. С.) никогда не слыхал имен Бертло и Эмиля Фишера» (318).

Ныне вряд ли найдутся биологи, которые станут отрицать необходимость участия всех разделов точного естествознания (математики, физики, химии и т. д.) в разработке проблем живой природы. И в наше время люди, стремящиеся к всестороннему развитию биологии, найдут в сборнике «Наука и демократия» много поучительного.

Теоретические размышления Тимирязева о связи всех разделов естествознания в изучении живого, постановка им глубоких методологических проблем науки шаг за шагом вели его к принятии) подлинно научного, марксистского мировоззрения. В этом отношении чрезвычайно знаменательной оказывается написанная им в 1918 году статья «Ч. Дарвин и К. Маркс». Тимирязев много писал о Дарвине; неоднократно приходилось ему проводить параллели между деятельностью великого английского ученого и другими крупнейшими вехами в истории науки. Так, в 1911 году в работе «Год итогов и поминок» Тимирязев писал: «Канун наших шестидесятых годов — 1859 год был отмечен в европейской науке двумя научными открытиями совершенно исключительной важности. Первое из них — одно из широчайших обобщений, когда-либо высказанных в области научной мысли, — дарвинизм, оказавший влияние на все отрасли человеческого знания от космографии до социологии и этики. Второе — спектроскопия — явилось новым разительным доказательством, что в науке открытие нового приема, нового метода, нового орудия исследования не менее важно, чем самое широкое теоретическое обобщение» (224).

Но вот, познакомившись благодаря статье В. И. Ленина «Карл Маркс», опубликованной в 1915 году в Энциклопедическом словаре Гранат, с содержанием знаменитого предисловия к «К критике политической экономии», где Маркс дал классическую формулировку основных принципов материализма, рас-пространенного на человеческое общество и историю, Тимирязев приходит к выводу, что в один ряд с открытием Дарвина должен быть поставлен прежде всего научный подвиг Маркса. Ученый видит не просто хронологическое совпадение в том, что «Происхождение видов» Дарвина и бессмертное произведение Маркса «К критике политической экономии» были опубликованы в одном и том же 1859 году. Два названных произведения относятся к разным областям человеческой мысли: одно — к науке о природе, другое — к науке об обществе. Но у обоих произведений «можно найти сходственные черты, оправдывающие их сопоставление...» (454). В чем же эти сходственные черты? Теория Дарвина произвела революцию в естествозна-

[484]

нии; теория Маркса — в науке об обществе. Сходство между этими двумя теориями «прежде всего в том, чтобы всю совокупность явлений, касающихся в первом случае всего органического мира, а во втором — социальной жизни человека, которые теология и метафизика считали своим исключительным уделом, изъять из их ведения и найти для всех этих явлений объяснение, заключающееся «в их материальных условиях, констатируемых с точностью естественных наук»» (455). Оба учения, продолжает Тимирязев, отмечены тон общей чертой, что ищут начальное исходное объяснение исключительно в «научно изучаемых» материальных явлениях. В своих объяснениях и Дарвин, и Маркс исходили из фактического изучения настоящего и рассматривали вещи и события в их историческом развитии.

Как видим, в 1919 году Тимирязев повторил — не подозревая об этом — мысль Энгельса, высказанную им на могиле Маркса: «Подобно тому, как Дарвин открыл закон развития органического мира, Маркс открыл закон развития человеческой истории» (К. Маркс, Ф. Энгельс, Соч., т. 19, стр. 350). Это совпадение уже само по себе достаточно характеризует то умонастроение, к которому пришел Тимирязев после долгих лет огромного труда на поприще науки и размышлений по поводу ее судеб. И как бы для того чтобы не оставалось никаких сомнений на этот счет, он подчеркивал в сентябре 1919 года: «Только наука и демократия, знание и труд, вступив в свободный, основанный на взаимном понимании, тесный союз, осененные общим красным знаменем, символом мира всего мира, все превозмогут, все пересоздадут на благо всего человечества» (16). Отсылая читателей к своим значительно более ранним произведениям, Тимирязев с полным основанием записал: «...эта точка зрения не является услужливой данью настроения минуты, а представляется выражением мыслей автора в течение более чем половины его долгой, сознательной жизни...» (11).

Беззаветность Тимирязева, с которой он служил своему народу, его непримиримость к буржуазной идеологии были высоко оценены В. И. Лениным. Кристально-честный жизненный путь ученого, последовательная борьба его за свободную пауку свободного народа привели великого героя интеллектуального труда в лагерь социализма. II его имя в истории борьбы за коммунизм всегда будет одним из самых почитаемых.

В. Н. Столетов

[485]

Цитируется по изд.: Тимирязев К.А. Наука и демократия. М., 1963, с. 465-485.

Примечания ХРОНОСа

ПРИМ1. Программа КПСС, принятая на указанном съезде, содержала в себе в частности заявление о том, что к 1980 году в нашей стране будет построен коммунизм. Как понимает читатель, всякая ссылка на названный документ самим этим фактом обнуляется. То был очередной «теоретический продукт» Н.С. Хрущева, портрет которого в одном анекдоте подписал так же, как портреты Ленина и Сталина - «ТК». Только расшифровка этих букв у Хрущева отличалась от других вождей - «Трепло Кукурузное».

Вернуться на главную страницу К.А. Тимирязева

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС