Толстой Лев Николаевич

1828-1910

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Лев Николаевич Толстой

Лев Николаевич Толстой работы И.Н. Крамского. 1873 г.

Лесков Н.С.

Ересь графа Л. Н. Толстого

В декабрьской книжке журнала «Детский отдых» за 1881 год граф Лев Николаевич Толстой поместил рассказ под заглавием «Чем люди живы». Рассказ этот по содержанию и форме принадлежит к известному типу святочных рассказов — фантастичных, трогательных и назидательных. Если я не ошибаюсь, то основа этого прекрасного рассказа чисто народная, только превосходно развитая нашим несравненным писателем. Мне сдается, как будто первую мысль для этого рассказа гр. Толстому могла подать народная легенда «Ангел», напечатанная в сборнике Афанасьева (1859 г. Москва, с. 89). Она записана в Бобровском уезде Воронежской губернии и начинается словами: «Родила баба двойни, и послал бог ангела вынуть у бабы душу». Впрочем, я, конечно, этого нисколько не утверждаю, а высказываю просто, как предположение, может быть совсем ошибочное, да при настоящем случае, здесь не в этом и дело.

В рассказе «Чем люди живы» изображается судьба ангела, который за ослушание богу пал на землю в виде человека, нагого, и беспомощного, и должен был оставаться на земле, пока не узнает, «что есть в людях, и чего не дано людям, и чем люди живы». Шесть лет прожил ангел у приютившего его сапожника, пока не нашел ответа на все три вопроса, пока не узнал опытом жизни, что в людях есть «любовь», что людям не дано знать, «чего им нужно», что люди живы «не заботой о себе, а любовью». «Понял я теперь, что кажется только людям, что они заботой о себе живы, а что живы они одною любовью.  Кто в любви, тот в боге и бог в нем, потому что бог есть любовь». Таковы были последние слова ангела, когда ему настало время снова покинуть землю.

[119]

Излишне было бы говорить о том, что основная тема рассказа развита гр. Толстым с его обычным художественным талантом и что общее впечатление рассказа глубоко трогательное и способное возбуждать самые добрые чувства. Однако тут же нашлась и ересь, которую проницательный г. Леонтьев открыл не в прямом смысле слов автора, а посредством наведения по системе Бекона: г. Леонтьев усмотрел ересь не в том, что граф Толстой сказал, а в том, что он не досказал.

«Во главе рассказа, — говорит г. Леонтьев,— поставлено восемь эпиграфов... Восемь эпиграфов и все только о любви и все из одного первого послания ап. и ев. Иоанна! Отчего же бы не взять и других восемь о наказаниях, о страхе, покорности властям, родителям, мужу, господам (!), о проклятиях непокорным, гордым, неверующим»... (с. 57—58). В этом заключается первая вина графа Толстого. Нам кажется прежде всего, что это со стороны г-на Леонтьева неосновательная и грубая придирка к графу, ибо каждый автор имеет, конечно, полное право предпосылать своему литературному произведению такой эпиграф, какой ему покажется более подходящим. Как граф Толстой смело взял восемь эпиграфов, говорящих об одной любви, так точно и г. Леонтьев мог бы, например, не давая никому отчета, выписать в начале рассматриваемой его книги восемь эпиграфов с одними проклятиями — что и было бы кстати. Он имел к тому повод и мог сделать. это бестрепетною рукою. Известный доктринер и автор «De l’existence de Dieu et de I’immortalite de L’ame» 4 и других любопытных сочинений Keratry 5, говорит, что в искусстве, которого он служил представителем, «главное дело в том, чтобы уметь выбирать», и потому графа Толстого можно судить за его эпиграфы только в том отношении: хорошо или дурно он их выбрал?

По мнению г-на Леонтьева, который говорит несколько и от лица каких-то ему сочувствующих, выбор эпиграфов Толстым сделан худо, потому что как будто не выражает главного в христианстве,— и вот доказательства тому, что гр. Толстой дурно понимает и портит христианство, что он этому учению «враг».

«Тот, кто пишет о любви будто бы христианской, не принимая других основ вероучения, есть не христианский писатель, а враг христианства, самый обманчивый и самый опасный, ибо он сохранил от христианства только то, что может принадлежать и так называемому демократическому лжепрогрессу, в действительном духе которого нет и тени христианства, а все сплошь враждебно ему» (с. 54). Впрочем, эта тирада не в полной мере относится к графу Толстому.

____

4. «О существовании бога и бессмертии души» (фр.).

5. Кератри (фр.).

[120]

В его повести, по признанию г. Леонтьева, «есть все, что нужно: вера в личного бога, не только милующего, но и карающего; вера в возможность чудесного, исключительного, сверхчеловеческого; частые напоминания о неизбежном ужасе смерти, о тягостях, неисправимо земной жизни присущих; есть много страха, есть покаяние (ангела и Матрены) и, разумеется, много любви. Есть все основы, но как сочетались они между собою в уме автора — это другой вопрос. Правильно ли их взаимное отношение?.. Что освещено ярче у графа Толстого, что ему кажется лучшим и главным и существенным?»

По мнению г. Леонтьева, заблуждение графа Толстого состоит в том, что он на первом плане поставил любовь, а не страх, и смирение, как бы того хотелось г. Леонтьеву. Если бы г. Леонтьев говорил только за себя, что для него, по его душевному состоянию, необходимы страх и смирение, то мы ничего не могли бы сказать против этого. Всякий лучше сам себя понимает и чувствует, что для него нужно. Без всякого сомнения, есть такие люди, которые чувствуют, что их гораздо надежнее - «спасать страхом», а не любовью, — говоря по-простонародному, — «таскою, а не ласкою». Это может быть почти то же, что безотчетные ощущения организма в известного рода болезненных состояниях, когда больного неудержимо манит тот или другой странный позыв. И мы не станем дивиться, что к числу таких организаций принадлежит и г. Леонтьев, которому нужен «страх». Судя по заносчивому тону его статей, мы даже готовы думать, что ему не мешало бы также к «страху» прибавить немножечко и смирения. Поистине это могло бы быть ему на пользу.

Смирение, весьма потребное каждому, особенно нужно г. Леонтьеву, потому что оно одно могло бы заставить его больше думать над тем, что он высказывает в кичливом ортодоксальном азарте. При отсутствии у нас спокойной и деловой критики и при нежелании рецензентов заниматься такими особливыми писателями, как г. Леонтьев, это может очень долго сходить с рук благополучно, но иногда может случиться, что и не сойдет. Трудно, но возможно, что и у нас невежество может быть поймано, уличено и приколочено гвоздем у самой, притолоки тех самых дверей, через которые обык ходить с постною миною заносчивый невеглас.

Прием у г. Леонтьева тот же, что у всех ипокритов, которые свои личные измышления и соображения обыкновенно стараются облечь высшим, общеобязательным, непререкаемым, божественным авторитетом, выдавая их то от имени «всех отцов», то в качестве учения церкви. Спор на обыкновенном человеческом языке против этих вещаний нелегок и не всегда удобен, однако попытка возможна.

Г. Леонтьев пишет: «Все святые отцы и учителя согласно утверждали, что начало премудрости (т. е. правильное понима-

[121]

ние наших отношений к божеству и людям) есть страх божий»; иные (?) прибавляли еще: «плод же его любы» (с. 52). И еще: «мы обязуемся принимать все учение церкви, обязуемся даже располагать в уме своем элементы его именно в том порядке, в каком располагает их церковь (?), например (?!): «Начало премудрости страх божий (или страх пред учением церкви), это все равно (?!), плод же его любовь» (с. 60).

Ниже мы будем иметь случай рассмотреть, в какой степени г. Леонтьев знаком со всеми отцами, и с иными отцами, и покажем, из каких источников он почерпает учение, выдаваемое им за учение церкви. А теперь, чтобы показать, кто находится ближе к духу христианства: еретичествующий ли граф Толстой, или ортодоксальный г. Леонтьев, мы попросим читателей просто раскрыть Новый Завет и читать с нами следующие строки: «Учитель! какая наибольшая заповедь в законе? Иисус сказал: «Возлюби господа бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею и всем разумением твоим. Сия есть первая и наибольшая заповедь. Вторая же, подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя. На сих двух заповедях утверждается весь закон и пророки» (Матф. 22, 36—40). И в прощальной беседе спасителя с учениками: «Дети! не долго уже мне быть с вами... Заповедь новую даю вам, да любите друг друга; как я возлюбил вас, так и вы любите друг друга. По тому узнают все, что вы мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Иоан. 13, 33—35). «Как возлюбил меня отец, и я возлюбил вас: пребудьте в любви моей. Если заповеди мои соблюдете, пребудете в любви моей, как я соблюл заповеди отца моего и пребываю в его любви. Сия есть заповедь моя, да любите друг друга, как я возлюбил вас. Нет больше той любви, как если кто положит душу свою за друзей своих» (ibid., 15, 9—10; 12—13).

И в послании апостола Павла сказано: «Если я говорю языками человеческими и ангельскими, а любви не имею, то я медь звенящая или кимвал звучащий. Если имею дар пророчества, и знаю все тайны, и имею всякое познание и всю ту веру, так что могу и горы переставлять, а не имею любви, - то я ничто. И если я раздам все имение мое и отдам тело мое на сожжение, а любви не имею; нет мне в том никакой пользы. Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится... все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, языки умолкнут и знание упразднится... А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь; но любовь из них больше» (1 Кор. 13 гл). И еще: «любящий другого закон исполнил. Ибо: не убей, не прелюбодействуй, не укради, не лжесвидетельствуй, не пожелай чужого и всякая другая заповедь совмещается в одной: люби ближнего, как себя. Любовь ближнему зла не творит. И так, любовь есть исполнение зако-

[122]

на» (Рим. 13, 8—10). В Новом Завете обозначается и отношение страха к любви. Страх —удел ветхозаветных людей (Евр, 12, 21), любовь — удел христиан. В отдельном человеке страх имеет место на низшей ступени религиозной жизни, а «совершенная любовь вон изгоняет страх» (Иоанн 1, 4, 18).

Теперь пусть каждый читатель будет сам судьею двух писателей, из коих один поднял против другого обвинение в ереси: каждому видно, кто правее: тот ли, который берет идеал во всей его библейской ширине и высоте, или тот, кто старается подменить его другим — низшего достоинства? Второй путь нам знаком более, чем первый: должны знать его и все те, кому известна церковная история: этим путем всегда шло искажение христианства, и это же есть путь г. Леонтьева и каких-то сочувствующих ему (их же имена сам, господи, веси).

Теперь еще иная, новая вина графа Толстого. Кроме сказанного г. Леонтьев находит, что в рассказе гр. Толстого христианская любовь выражается «в одностороннем демократизме», и опять находит это не в том, что гр. Толстой сказал, а наведением— в том, чего он не договорил. «Я говорю,— замечает г. Леонтьев, — о богатом барине, который заказал сапоги на год, а умер тотчас же в возке. Барин, правда, командует несколько грубо и резко; он, видимо, не верит честности русских мастеровых. И в этом неверии он, конечно, прав. И Семен за тон этот и не сердится... Но что говорят они оба с женой, когда этот толстый, сильный и богатый, привыкший ко власти человек вышел из избы, ударившись нечаянно головою о низкую дверь? Что, они жалеют его!.. О нет! Они злобно и грубо завидуют его здоровью, его силе, его богатству. Вот их противный разговор:

— Отъехал барин. Семен и говорит: «Ну уж кремнистый. Этого долбней не убьешь. Косяк головой высадил, а ему горя мало».

А Матрена говорит:

— С житья такого, как им гладким не быть. Этого заклепа и смерть не возьмет.

Какие это чувства? хорошие? христианские? Нет, конечно... Если бы художественный гений графа Толстого и степень его евангельского понимания были у него ровнее, то он, вероятно, не забыл бы упомянуть, что ангел опять услыхал в избе ужасное зловоние греха... когда сапожник и жена его распалились ни с того, ни с сего завистью на человека только за то, что он посытнее, поздоровее и потолще их... Граф Толстой не выдержал даже до конца мистического характера ангела и забыл о необходимости, в которую он поставлен, чувствовать смрад смерти всякий раз, когда люди грешат недостатком любви» (с. 63—65 и 67).

[123]

Злорадствование, конечно, чувство нехорошее, но его и нет в людях, изображенных графом Толстым с художественным соблюдением верности склада их речи и их простонародного миросозерцания. Они говорят, что барин «гладок», что такого «долбней не убьешь», но подобные вещи у наших простолюдинов говорятся совсем без всякой зависти. Это даже не

осуждение, а просто рассуждение: «гладок», ему хорошо, он

имеет вероятность долго прожить — больше это ничего не значит, так у людей простонародной среды об этом и говорится...

Иногда это выражается даже и так: «гладкий, господь с ним — его и червячкам долго на покори станет», и все это, однако, ^совсем не злорадство и не зложелательство. «Художественный гений» графа Толстого нимало не изменил ему: ангелу, присутствовавшему при простодушном разговоре сапожника с женою о «гладком барине», совсем не от чего было «почувствовать зловоние» злорадства.

Но совсем иное, кажется, должен был ощутить ангел, если бы он стоял за плечами г. Леонтьева и глядел на бумагу, когда этот автор писал 18-ю страницу своей книги, где у него по поводу г. Градовского (А. Д.) и других неприятных ему людей излилось следующее: «Теперь их даже не следует любить... мириться с ними не должно... А если их поразят несчастия, если они потерпят гонение, какую иную кару, то этому роду зла можно даже немного и порадоваться».

Тут есть повод опасаться: не ощутил ли ангел-хранитель г. Леонтьева ужасного зловония и не отлетел ли он от этого неосторожного христианина, который имел несчастие допустить себя до того, что злые чувства так сильно и так открыто возобладали в нем над добрыми.

Правда, и г. Леонтьев призывает несчастия на головы г. Градовского и других подобных ему людей тоже во имя какой-то любви, он хочет, чтобы г. Градовский и неправо мыслящие с ним были наказаны «в надежде на их нравственное исцеление»; но от этой любви отдает не любовью Христа, а любовью Торквемады. Тут слышен запах противной гари костров «густой духом поры». Довольно!

Да сохранит провидение нашу землю от усиления на ней такой любви!

[124]

Цитируется по изд.: Лесков Н.С. о литературе и искусстве. Л., 1984, 119-124.

Вернуться на главную страницу Л.Н. Толстого

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС