Публий Вергилий Марон

70—19 до н. э.

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Публий Вергилий Марон

Публий Вергилий Марон (70—19 гг. до н. э.) был самым прославленным поэтом эпохи империи, певцом нового государственного порядка. Он родился недалеко от города Мантуи, в северной части Италии, в живописном местечке Анды. Отец его, по-видимому ремесленник, ко времени рождения будущего поэта уже владел здесь небольшим имением.

Юный Вергилий учился в риторских школах: сперва в Кремоне, затем в Милане, а с 53-го года в Риме и получил хорошее по тем временам образование, но не сделал карьеры адвоката. Тем не менее, результаты риторической выучки мы можем заметить ь его произведениях.

В Риме Вергилий прожил десять лет, время от времени наезжая в родное поместье. Он занимался философией и воспринял основные положения этического учения Эпикура — жизнь в тиши и довольство малым. Вместе с тем Вергилию была чужда материалистическая, антирелигиозная сторона эпикуреизма и просветительский пафос Лукреция, хотя влияние этого великого философа и поэта заметно в его творчестве.

Живя в Риме, Вергилий сблизился с кружком поэтов-неотериков и изучал александрийскую поэзию.

Годы пребывания поэта в Риме совпадают с разгаром гражданской войны. Он был свидетелем последних этапов движения Клодия, борьбы Цезаря и Помпея, провозглашения диктатуры Цезаря, его убийства и последующих жестоких проскрипций. Может быть, кровавые события последних лет и побудили поэта вернуться на родину. В конце сороковых годов, в Андах, Вергилий начинает писать свои пастушеские стихотворения («Буколики»). Но поэту не удалось спастись от той гражданской розни (discordia civilis), которую он осуждает. Подобно поместьям многих землевладельцев в северной Италии, его имение было конфисковано в пользу

[13]

ветеранов Октавиана. Лишь благодаря вмешательству влиятельных литературных друзей (по-видимому, к этому времени Вергилий уже зарекомендовал себя как незаурядный поэт), оно было ему возвращено.

Затем Вергилий жил в Риме, в южной Италии и Сицилии. Он пользовался покровительством Мецената, был близок к Октавиану. Между 37 и 30 годами поэт создает второе крупное произведение — поэму «Георгики».

Последние десять лет (29—19 годы) Вергилий работает над самым значительным своим произведением — поэмой «Энеида». Эта работа не была завершена: отправившись в Грецию и Малую Азию, чтобы собрать дополнительные материалы для «Энеиды», Вергилий заболел в Афинах и вынужден был вернуться; по дороге, в Брундисии, он умер. Поэма «Энеида» была издана в таком виде, в каком она осталась после его смерти.

В начале своей творческой деятельности Вергилий идет по пути неотериков. Он принимает их программу — считает необходимой учебу у александрийцев — обогащает язык и стиль своей поэзии, тщательно отшлифовывает гексаметр, а также придает большое значение созданию новых жанров — поэзии малых форм.

Первое значительное произведение поэта — «Эклоги» или «Буколики» — сборник из десяти стихотворений, объединенных общим характером (пастушеские стихотворения), размером (гексаметр) и формой 7.

Идиллии, или буколики, сформировались как жанр эллинистической поэзии в III веке до н. э. Они известны нам па творчеству александрийского поэта Феокрита. Идиллия — небольшая, написанная гексаметром в форме диалога или монолога сценка. Она не имела внешнего сюжета, но более или менее ярко воспроизводила некоторые детали быта, человеческого поведения или даже отдельные черты характера. Идиллии Феокрита были разнообразны по содержанию, но среди них есть десять буколических. В них изображается соревнование пастухов в пении, их рассказы о любовных переживаниях. Пастушеские идиллии связаны с народной поэзией. Нередко в них фигурирует мифологический герой пастушеского фольклора — Дафнис. Поочередное пение, плач

_____

7. Слово «эклога» значит «отобранное», отдельно обнародованное произведение небольшого размера. «Буколика» указывает на то, что стихотворение относится к пастушескому жанру (bucolos—волопас). См. Вергилий, Сельские поэмы, пер. С. Шервинского, М.—Л., 1933.

[14]

по умершем Дафнисе, рефрены — все эти черты народного творчества органически вошли в идиллию.

Феокрит — горожанин. Его пастухи — это условная маска, которой он пользуется для того, чтобы на лоне природы раскрыть любовное томление. Феокрит иногда иронически относится к своим героям, он не сливается с ними, подчеркивает их непосредственность, даже наивность. Ирония Феокрита — черта очень привлекательная, она смягчает серьезность идиллий, сообщает им внутреннее обаяние.

Вергилий заимствует у Феокрита буколические, или пастушеские идиллии, воспевающие сельскую жизнь и объединенные любовной темой. В своих эклогах Вергилий очень близок к Феокриту. Он часто дословно переводит целые куски, иногда изменяя лишь отдельные детали, соединяет воедино строки из разных стихотворений.

Для Вергилия использование жанра идиллии было не только внешним, формальным следованием традициям неотериков, разрабатывавших различные виды александрийской поэзии. Для этого у него были глубокие внутренние причины. Дело в том, что утомленное войной римское общество мечтало о покое, оно воспринимало тихую сельскую жизнь, чуждую всяким суетным стремлениям, как идеал, противостоящий разладу и смутам, раздирающим большой город. Уже в течение многих лет философы-моралисты объясняли все несчастья Рима честолюбием и стремлением к обогащению (ambitio et avaritia).

При этом мелкие свободные крестьяне, идеология которых была близка Вергилию, особенно страдали от гражданских войн, конфискации земель, вынужденной пролетаризации. Они видели счастье в прошлом, и идиллическая жизнь сельских жителей казалась им особенно привлекательной.

Близость Вергилия к Феокриту особенно заметна во II и III эклогах, которые, как полагают, были написаны первыми. Тем не менее и в этих, наименее самостоятельных стихотворениях привлекает искренность Вергилия в выражении чувств; поэтому уже древние предположили, что страстные любовные излияния пастуха Коридона (II эклога) — это выражение чувств самого поэта.

Другие эклоги более самостоятельны, хотя они и содержит много реминисценций из Феокрита. В V эклоге два пастуха соревнуются в пении, как и у Феокрита. Но песнь о воскресении Дафниса звучит у Вергилия как гимн, и древние видели в ней аллегорический рассказ об обожествлении Юлия Цезаря.

[15]

В отличие от Феокрита Вергилий внутренне близок изо-бражаемому им миру, он отождествляет себя, свои мысли и чувства с мыслями и чувствами своих героев. В эклогах много личного, биографически достоверного. В то же время его герои гораздо более условны, чем пастухи Феокрита.

Греческий поэт дорожил некоторыми географическими приметами родной Сицилии или Аркадии — центров буколической поэзии. Он с большим мастерством изображал пейзаж, отдельные детали быта. Для Вергилия гораздо важнее внутреннее единство в настроении героев, его меньше интересуют реалистические детали, он предпочитает им некую пасторальную условность. Пейзаж теряет у Вергилия свои географические признаки, становится или отвлеченным, или смешанным, греко-италийским.

Вергилий обогатил идиллию, раскрыв через условную .маску пастуха интенсивность переживаний современного ему человека. Сложные и напряженные чувства — любовные муки, ревность, отчаяние, оскорбленное самолюбие, стремление бежать из города в тишину сельской жизни поэт выражает в субъективно окрашенной форме. Нередко он близок к Катуллу по глубине и силе переживания, но чувства его выражают греко-римские пастухи, песни которых композиционно тщательно продуманы и стройны.

В десятой, по-видимому последней написанной им эклоге, поэт выводит не пастуха, а своего современника и друга, элегического поэта Корнелия Галла, который продолжает развивавшуюся в других эклогах тему влюбленного пастуха (см., например, VIII эклогу), говоря о тоске по покинувшей его возлюбленной.

Поэт умело пользуется рефренами, повторами, аллитерациями и системой образов, присущих александрийской поэзии. Песенное членение Феокрита приобретает у Вергилия классическую стройность и строгость; изображая переживания страдающего или обманутого влюбленного, поэт так глубоко проникает в его чувства, что новое, субъективно-лирическое содержание начинает преобладать над буколическим. Мы имеем здесь основания говорить о вызревании жанра элегии на буколическом материале.

Вергилий расширяет жанр буколики. В рамках пастушеского стихотворения он говорит о волнующих его современников идеологических и политических вопросах. Непосредственные намеки на биографические события содержатся в I и IX эклогах.

В I эклоге беседуют два пастуха. В жалобах одного из

[16]

них, Мелибея, потерявшего свой скудный участок земли и вынужденного покинуть родину, чувствуется горечь, которую испытывали реальные италийские крестьяне, измученные гражданскими войнами, истомленные неурядицами, сгоняемые с земли и тоскующие о покое и мирной жизни. В буколический рассказ врываются факты, взятые из жизни:

Тщательно вспаханный пар получит солдат нечестивый,

Варвар — эти посевы! Вот куда привело несогласье

Граждан несчастных у нас! Для них мы поля засевали!

(I эклога, ст. 70—72, перевод С. А. Ошерова).

Другой пастух, Титир, чудом уцелел среди этих опасностей и чувствует себя счастливым. Он от лица поэта, как полагают, благодарит божественного юношу (Октавиана) за пре-доставленное ему счастье наслаждаться пастушеской жизнью.

О, Мелибей! То бог нам этот покой предоставил,

Ибо он будет мне богом всегда, и алтарь его часто

Нежный козленок из наших хлевов напоит своей кровью.

(ст. 6—8).

Так поэт устами пастуха превозносит «божественного юношу» за сохраненное ему имение задолго до официального обожествления Октавиана. Здесь показаны судьбы и переживания италийского, крестьянина, связанные с определенными событиями политической и социальной жизни.

В IV эклоге поэт хочет воспеть в форме пророчества о рождении чудесного младенца наступление великих времен, дать описание грядущего золотого века.

Поэт, надеясь на наступление мира в связи с примирением Октавиана с Антонием, и возлагая большие надежды на Брундисийский мир (40-й год), выражает в этой эклоге чаяния различных слоев италийского общества о мире. В символико-мифологической форме описывает он чудесную жизнь, которая наступит с рождением "младенца и будет становиться псе лучше по мере его роста. Сам он готов стать певцом этих великих событий.

До последнего времени существуют различные мнения о том, кого имел в виду Вергилий, воспевая младенца, который принесет благоденствие. Одни считали Вергилия проповедником мессианизма, полагая, что в образе младенца поэт изобразил грядущее явление Мессии — искупителя человеческого зла. На этом основании в средние века в поэте видели пророка— провозвестника христианства. Но идея эта неосновательна прежде всего потому, что Мессия в иудейских учениях активен, в то время, как роль младенца полностью пассивна.

[17]

Он ничего не делает, самый факт его рождения несет с собой золотой век 8. Нельзя также согласиться с многочисленными предположениями, связывающими концепцию золотого века у Вергилия с появлением на свет того или иного реального младенца, будь то ожидавшийся, ребенок Октавиана, сын консула 40 года Азиния Поллиона или кто-либо другой. Вернее всего предположить, что чудесное дитя это и есть сам Золотой век, воплощенный в конкретное понятие ребенка. Воцарение этих счастливых времен связывается с личностью Октавиана 9.

Историческое значение «Буколик» заключается в том, что Вергилий на основании феокритовой Аркадии создал свой, утопический и идеальный мир, далекий от неурядиц, раздиравших государство, внес в идиллию субъективные переживания отдельного человека, с силой и глубиной раскрыл любовную тему, впервые в римской литературе заговорил об обожествлении правителя, принял и сознательно пропагандировал его программу, дал развернутую картину утопического' золотого века под его эгидой.

«Буколики» сделали Вергилия известным. Его лояльное отношение к личности Октавиана и к его политике также способствовали признанию поэта. Попав в кружок Мецената, Вергилий, по его поручению, принимается за новый труд и в течение семи лет создает поэму «Георгики» 10.

«Георгики» создавались в годы, когда Октавиан, приобретая все большее влияние, расправился с Секстом Помпеем и с Лепидом, вел успешные войны с иллирийцами, затем, разбив Антония, покорил Египет, подчинил своей власти весь Восток и с триумфом вернулся в 29 году в Рим. Именно в это время Вергилий и прочитал ему свое новое произведение.

Основная тема поэмы полностью соответствовала намеченной Октавианом программе, привлекавшей к нему симпатии средних слоев уже не только римского, но всего италийского населения. Октавиан, чтобы упрочить свои позиции и в городе и в деревне, предлагал восстановить разрушенное многолетними войнами сельское хозяйство, укрепить мелкое землевладение путем вывода части городского неимущего населения на землю. Один из пропагандистских лозунгов Окта-

_____

8. Н. А. Машкин. Принципат Августа, М.—Л., 1949, стр. 239 и сл.

9. К. Buchner. P. Vergilius Маго der Dichter der Romer, Stuttgart, 1967, столб. 190—192.

10. «Георгики» — поэма о земледелии (от греческого слова georgos — крестьянин, земледелец). См. Вергилий. Сельские поэмы, пер. С. Шервинского. М.—Л.. 1933.

[18]

виана сводился к призыву возродить прежнее величие Рима путем возврата к скромной жизни землепашцев. Такая программа как нельзя более соответствовала настроению Вергилия.

Вергилий построил «Георгики» по обычной схеме дидактических сельскохозяйственных сочинений. Поэма состоит из четырех книг. Первая трактует о земледелии, вторая — о разведении деревьев, особенно о виноградарстве, третья посвящена скотоводству и четвертая — пчеловодству. В создании «Георгин» Вергилий уже не следовал какому-нибудь одному образцу, но тщательно изучил и в какой-то мере использовал произведения различных греческих и римских авторов — дидактические поэмы Гесиода, Никандра и Арата, римские труды по агрономии (в частности, незадолго до этого вышедший трактат. Варрона «О сельском хозяйстве») и другие произведения. Поэтическими образцами Вергилию служили творения греков: Гомера, Каллимаха, Аполлония Родосского и излюбленного им Феокрита, а также латинских авторов, особенно Энния и Лукреция.

Цель Вергилия выходила далеко за рамки дидактической поэмы, и специальные вопросы его интересовали лишь постольку, поскольку он мог в связи с ними поставить более общие проблемы. Принятый им новый аспект способствовал тому, что в «Георгинах», как до того в «Буколиках», Вергилий, даже подражая своим учителям в деталях, преображает целое, освещает его совершенно иным внутренним светом и, создав' новое по стилю произведение, наполняет его новым содержанием.

Основная задача поэта — возвеличить и воспеть сельский труд, упорный и тяжелый, но единственно дающий гарантию безбедного существования.

Сельскохозяйственные занятия приносят счастье и духовное обновление, а жизнь крестьянина намного предпочтительнее суетной жизни горожан. Это — тема «Буколик», но она предстает здесь в обогащенном виде, вводится в противопоставлении города и деревни.

В самом деле, горожане гонятся за призрачным и суетным счастьем в то время, как им приходится

...облившись братскою кровью,

Дом и свой милый порог менять на глухое изгнанье,

Родины снова искать, не под тем уже солнцем лежащей...

А земледелец вспахал кривым свою землю оралом, —

И обеспечен на год. Он родине этим опора,

Малым Пенатам, стадам коров и волам заслуженным.

(II, 510—515).

[19]

В отличие от «Буколик», сельский мир в этой поэме уже не отвлеченная утопия и не условная Аркадия. Это италийская земля, родная Италия, сохранившая следы далекого, счастливого прошлого, Сатурнова века. Возможность счастливой жизни становится теперь реальной; оказывается, сельский труд должен не только принести практические результаты, но и духовно обновить людей (I, 145—146). При этом преобразующая роль италийской земли предопределена богами (II, 136 и сл.). В доказательстве и развитии этой идеи заключена дидактика поэмы — не столько сельскохозяйственная, практическая, сколько идеологическая. Эта направленность и отличает поэму Вергилия от послуживших ей образцом дидактических произведений, в частности, от «Трудов и дней» Гесиода, хотя первая книга поэмы содержит много практических советов и наставлений и близка к своему образцу.

Впрочем, по ходу изложения практических наставлений, связанных с той или иной отраслью сельского хозяйства, становится все меньше, а идеологическая сторона выступает резче. Дело в том, что в поэме последовательное изложение советов и поучений перемежается с отступлениями, которые не связаны с практической дидактикой, но разнообразны по содержанию и раскрывают идейную сущность поэмы. Исследователи отмечают, что чем дальше, тем больше становится этих описаний, тем более самостоятельный характер они приобретают 11.

В наиболее значительном отступлении I книги, например, поэт в связи с важными для посевов приметами говорит об ужасных небесных знамениях, явившихся в год смерти Цезаря (I, 463—488). Это великолепное описание насыщено «романтикой ужасного»; поэт заставляет читателя забыть, что послужило для пего поводом, но раскрывает свои политические настроения, отвращение перед гражданскими войнами, веру во всякого рода пророчества, прорицания, страшные знамения.

Пафос второй книги заключается не столько в советах по разведению культур, важных для садоводства Италии, сколько в восхвалении италийской земли (laus Italiae).

Италия не только благодатная по своим урожаям земля, но и родина славных мужей. Именно здесь должна осуществиться счастливая жизнь, это и предопределяет историческое значение Италии для всего мира. Поэт пишет также, каким путем добиться такой жизни.

_____

11. Г. Забулис. «Георгики» Вергилия. Диссертация, Вильнюс, 1962.

[20]

В III и IV книгах поэмы гораздо большее значение приобретают описания и отступления. В III книге, где речь идею скотоводстве, даны живописные и выразительные описания копей и коров, но особенно важен философский пафос этой книги. Раскрывая, перед читателями биологические стороны жизни животных, касаясь ухода за ними, содержания и корма, рассказывая о периоде случки, поэт говорит о силах Венеры, придавая этим силам широкий, как у Лукреция, обобщающий характер естественного, непреодолимого вечного начала и далеко выводя эту тему за пределы ее практического значения. Великолепное описание поединка быков из-за самки, дающее почувствовать всеобщий характер и грандиозность силы любви, заключается следующими строками:

Так-то всяческий род на земле, и люди, и звери,

И обитатели вод, и скотина, и пестрые птицы

В буйство впадают и в жар; любовь для всех них едина.

(III, 242—244).

Другая тема книги — тема смерти, которая вводится в связи с рассказом о падеже скота от эпидемии в Норике. Болезнь, которой поражены животные, описана так близко к рассказу Лукреция о чуме в VI книге его поэмы, что и здесь можно увидеть обобщение: смерть, как и любовь, могучая сила природы, распространяющаяся на все живое. «Дидактическая книга о животноводстве стала своеобразным трактатом о силе жизни и смерти в природе» 12.

Однако мрачные картины, заключающие эту книгу, не дают оснований считать Вергилия пессимистом. Наоборот, как у Лукреция вечен круговорот природы и единство противопо-ложных начал — жизни и смерти, так и у Вергилия вслед за III книгой, в книге IV, посвященной пчелам, содержится утверждение жизни в чистых, идеализированных ее формах. Даже лексика этой части поэмы позволяет предположить, что, говоря о пчелах, поэт имеет в виду людей (см., например, рассказ о поединке пчелиных царей, ст. 66 и сл.). В слаженной жизни пчел поэт пытается увидеть утопическую картину согласной жизни граждан.

Почти половину IV книги занимает эпизод об Аристее: Это вполне самостоятельная небольшая поэма. Дидактический материал — рассказ о способе зарождения пчел в трупе павшего животного — является лишь формальным поводом для поэтического пересказа трех мифов (об Аристее, о Про-

_____

12. Г. Забулис, К вопросу о композиции «Георгии» Вергилия, Уч. зап. Вильнюсского гос. университета,. XXXI, Литература, II, 1960, стр. 196.

[21]

тее, об Орфее и Эвридике), искусно вставленных один в другой и дающих пример эпиллия александрийского типа со строго выдержанной рамочной композицией.

Поэт глубоко воспринимает эпикурейский идеал Лукреция, ему близок страстный тон и убежденность поэта-философа, но он считает возможным достигнуть безмятежной жизни не через эпикурейское приобщение к великой доктрине материалистической философии, а путем обращения к сельскому труду и в близости к природе. «Счастлив тот, кто мог познать природу вещей, — пишет он, имея в виду Лукреция н его поэму «О природе вещей», — и попрал всяческие страхи, неумолимый рок и даже смерть. Но блажен и тот, кто признает и сельских богов, — Пана, старика Сильвана и сестер Нимф» (II, 490—494). В мировоззрении Вергилия, таким образом, «мечтания эпикурейца смыкаются с политическими и идеологическими задачами империи, и эпикуреец отступает перед идеологом консервативно-религиозной реставрации» 13.

В поэме «Георгики» Вергилий развивает ряд намеченных в «Буколиках» тем. В этой связи можно назвать и идею обожествления смертного (см. I, 23; I, 498; III, 40), и любовную тему (III, 244; III, 257; III, 266; IV, 464), и, особенно, тему счастливой жизни людей в непосредственной близости к природе. Поэт не только отталкивается от жестокого настоящего (I, 506—508), но и конкретизирует свой идеал на италийской земле. Италийский патриотизм — то новое качество, которое отчетливо выступает в поэме Вергилия. Новая разработка этих тем вызывает к жизни новые стилевые особенности и требует нового, по сравнению с «Буколиками», композиционного решения.

«Георгики» при всей значительности своего содержания не отличались композиционным единством, не имели ни условного, ни мифологического, ни тем более реально-исторического героя. Новая, идеологическая дидактика требовала разнообразия содержания, нарушала жанровую цельность дидактической поэмы.

Принятие нового строя и его идеологических принципов побуждало поэта создать единое по мысли произведение, посвященное историческим судьбам римского народа. Выполнения этой задачи требовали Август и Меценат. Римское общество ждало от Вергилия произведения, воспевающего деяния Августа.

Утверждение программы Августа и прославление его лич-

_____

13. И. М. Тронский. История античной литературы. Л., 1951, стр. 385.

[22]

мости в условиях развившегося в римском обществе I века индивидуализма и, в то же время, еще достаточно прочных республиканских представлений было сопряжено с известными трудностями. Поэт понимал это. Вот почему вместо исторической поэмы Вергилий задумал большой историко-мифологический эпос — поэму «Энеида» 14. Он работал над ней десять лет, вплоть до своей смерти, и считал, что для окончательного завершения ему нужно еще три года.

Поэт завещал друзьям уничтожить незаконченное произведение. Тем не менее, по распоряжению Августа поэма была издана без изменений. Вот почему в тексте можно заметить некоторую непоследовательность в развитии сюжета, неровность в изложении, незавершенные гексаметры (таких строк 58) и даже пробелы (см., например, III, 340).

Вергилий писал свою поэму по строго намеченному плану. Считают даже, что он изложил ее прозой, а потом переделывал в стихи, работая не подряд, а над теми частями, которые его более всего в данный момент интересовали, а потом уже связывал их между собой.

Вергилий задумал «Энеиду» как национальный эпос о судьбах римского народа и государства. Все созданное им до этого показывает, как в сознании поэта формировалась мысль о том, что золотой век осуществился, наконец, в Италии через деяния Августа. Римскому народу, п-о его представлению, уготовано великое будущее, и Вергилия увлекает мысль показать, как с самой колыбели римского народа история развивалась по этому пути, как в поступках людей, руководимых богами, осуществлялась историческая неизбежность, и какую борьбу вели люди, как страдали и гибли они, идя к тому, что, казалось, непреодолимо предначертано судьбой.

Величие римской истории было, по концепции Вергилия, неразрывно связано с торжеством Августа, подателя всех благ и носителя могущества Рима. Даже недавняя история .приобретала особый смысл и значительность, так как вела к этой конечной цели. Исторические события поэт считает непосредственным продолжением мифологических, ставит их в один ряд и воспринимает как священную и нормативную историю всего народа.

Римляне всегда идеализировали свое прошлое и окружали его ореолом непреложного авторитета. Реставрационный характер политики Августа, естественно, наталкивает поэта па мысль воспеть подвиги римского народа и его вождей в

_____

14. Вергилий. Энеида, пер. В. Брюсова и С. Соловьева. М.—Л., 1933.

[23]

образах мифологических героев, показать преемственность староримских традиций и их роль вплоть до настоящего времени, раскрыть в прошлом черты настоящего, которое таким образом освящалось и утверждалось незыблемым авторитетом мифологического и легендарного прошлого.

Для того, чтобы воспеть судьбы Рима и личность Августа, поэт выбрал миф о древнейшей истории Лациума, связанный с именем троянского героя Энея. Миф этот был известен очень давно, еще во времена Невия. Римляне вели свое происхождение от Энея, и на этом основании утверждалась связь между двумя великими народами, а также обосновывалось право римлян на владычество над Востоком. Во время принципата миф этот приобрел актуальность, так как род Юлиев, к которому через Цезаря принадлежал и Август, возводил свою родословную к богине Веиере, матери Энея. Обожествление Августа, таким образом, приобретало основу в мифе.

Другой цикл легенд и мифов группировался вокруг основания Рима и был связан с преданием о царе Латине, о предводителе рутулов Турне, об основателе Альбы-Лонги Аскании. Уже в рассказах древних историков фигурировал брак Энея с дочерью Латина Лавинией.

Сюда подключались также сказания о карфагенской царице Дидоис, покончившей жизнь самоубийством. Возможно, что именно Невий связал ее имя с именем Энея и мотивировал вражду между Карфагеном н Римом несчастной любовью царицы.

Стремление создать общенациональный, значительный по содержанию эпос, мифологическая концепция, а также ориентация на прошлое побудили Вергилия обратиться к Гомеру и как бы вступить с ним в соревнование. В этом отношении предшественником Вергилия был уже Энний, традициям которого Вергилий, несомненно, следовал. Тем не менее, новое и очень современное содержание «Энеиды» обусловило и качественное отличие ее не только от поэм Гомера, но и от «Анналов» Энния.

Традиционный эпический материал поэт располагает по заимствованной у Гомера схеме, копирует у него ряд приемов, мотивов, ситуаций, отдельных сцен и даже выражений. Но точно так же, как греческие трагики, воспроизводя миф, наполняют его совершенно новым содержанием, так и Вергилий в своей поэме во многом далек от Гомера.

«Энеида» Вергилия — поэма глубоко рационалистическая, насквозь пропитанная современной проблематикой, целиком основанная на достижениях всей предшествующей литерату-

[24]

ры, греческой и римской. Она тщательно продумана, организована, классически совершенна и ни по стилю, ни по духу своему совершенно не похожа на созданные за восемь столетий до того поэмы Гомера, формировавшиеся в период разложения родового строя на основе народного творчества. Сопоставление Вергилия с Гомером интересно не столько с точки зрения выяснения сходства, сколько для того, чтобы проследить различие в их мировосприятии, так как оно особенно ясно обнаруживается на сходном, в данном случае эпическом, материале.

Вергилий подошел к своей работе как добросовестный учёный. Он бережно относится к материалу, тщательно изучает не только легенды, но и археологические, исторические, этнографические источники, специально отправляется в Грецию и Малую Азию для углубления и проверки своих сведений.

В то же время поэт очень умеренно пользуется александрийской ученостью, хотя в стиле его чувствуется несомненная близость к александрийской поэзии.

Вергилий сам разделил поэму на 12 книг, т. е. решил, что се объем должен быть в четыре раза меньше, чем объем обеих имес7е взятых поэм Гомера. Как и александрийские поэты, он отказывается от обширного эпоса и тяготеет к замкнутым эпиллиям. Но по глубине содержания «Энеида» не должна была, по замыслу автора, уступать поэмам Гомера.

Еще с древних времен «Энеиду» принято было делить на две части. Книги I —VI (I часть) содержат рассказ о бегстве Энея из горящей Трои и о его приключениях по дороге в Лациум; здесь описываются буря, кораблекрушение, задержка в Карфагене и роман с Дидоной, отплытие из Карфагена, остановка в Сицилии, встреча с Кумской Сибиллой и путешествие в подземное царство. Эту часть сравнивали с «Одиссеей», так как находили в ней ряд близких черт и даже реминисценций.

Книги VII — XII (II часть поэмы) посвящены подготовке противников к боям, описанию сражений, военным эпизодам и боевым действиям, в особенности подвигам Энея и поведению Турна, главного врага Энея. Исполняются веления судьбы: Эней должен жениться на Лавинии и заложить основы римскому царству. Эту часть сближали с «Илиадой».

Однако идейное содержание и внутренний смысл «Энеиды» гораздо сложнее, чем внешняя группировка событий. Если движущей пружиной в «Илиаде» был гнев Ахилла, а в «Одиссее» — стремление героя вернуться на родину, к семье

[25]

и близким, то действиями Энея руководят сверхличные, не от «него зависящие судьбы, — рок, ведущий к исполнению возложенной на него исторической миссии. Осуществление этой миссии — основание латинского государства через борьбу и преодоление различных препятствий, как внутренних, лежащих в человеческой натуре, так и внешних, заключающихся в подчинении и завоевании врагов, — таков пафос «Энеиды», объединяющий обе части.

Эта задача отчетливо выражена уже в первых строках поэмы, содержащих как бы краткое ее содержание и в то же время воспроизводящих традиционный эпический зачин: «Я пою оружие 15 и мужа 16, который первым прибыл с берегов Трои в Италию и к берегу Лавиния  17, гонимый роком  18. Он много скитался по землям и по морю 19, (преследуемый) силой всевышних богов из-за гнева злопамятной Юноны 20, много также выстрадал на войне 21, пока не основал, наконец, город и не внес в Лациум богов, а оттуда и повели начало латиняне, отцы Альбы-Лонги и высокие стены Рима» 22 (I, 1-7).

Поэма Вергилия, как оба произведения Гомера, строится в двух планах: божественном и человеческом. Оказывается, богиня Юнона, чтобы помешать троянцам выполнить предначертания рока, задерживает их в пути. Эта богиня покровительствует Карфагену и желает его возвеличить. Юнона, еще по гомеровской версии, враждебна троянцам, а теперь ее вражда усугубляется тем, что они должны дать начало новому, молодому народу, сопернику и врагу пунийцев. Вот почему она

К Лацию долго троян не пускала, и многие годы

Роком гонимы, они вокруг всех побережий блуждали:

Стоило стольких трудов дать начало Романскому роду.

(I, 31—33; везде, где не оговорено специально, перевод В. Брюсова).

_____

15. Т. е. «сражения» — намек на «Илиаду», как указывает древний комментатор Сервий.

16. Т. е. «героя» - указание на «Одиссею», по мнению того же Сервия.

17. Город, который будет основан Энеем.

18. Здесь уже можно увидеть отличие от Гомера: рок — это та сила, которая руководит Энеем.

19. Опять намек на тему «Одиссеи».

20. Параллель с «Одиссеей» подчеркнута тем, что и у Гомера странствования Одиссея были вызваны гневом Посидона.

21. Подобно героям «Илиады».

22. Эти слова раскрывают характер исторической миссии Энея и принципиальное отличие «Энеиды» от поэм Гомера.

[26]

Гнев Юноны проходит как одна из основных тем через «сю поэму. Стержнем поэмы является то. что Юпитер содействует исторически предопределенным победам троянцев, его ясная воля и разум совпадают с велениями судьбы и должны восторжествовать, а Юнона выступает как его антагонист, всячески ему препятствует и возбуждает против троянцев божественные и адские силы, стремясь любыми средствами помешать неизбежному року. Тем самым в деятельности Юноны заключено ее конечное поражение.

В стихах 8—296 первой книги австрийский исследователь Пёшль видит как бы увертюру к поэме. Здесь содержится описание бури, которая разметала весь флот троянцев, а их самих прибила к берегам Африки, неподалеку от строящегося царицей Дидоной Карфагена. Этот эпизод начинается гневом Юноны и замыкается пророчеством Юпитера, он вмещает все основные мысли и мотивы целого. Дается даже направление, по которому будет развиваться действие 23.

Юнона заставила Эола выпустить на волю ветры. И вот грохочет небо, разверзаются бездны моря, время от времени молнии прорезают мрак ночи и озаряют корабли, разбивающиеся о скалы, и людей, которые с воплями гибнут. Описание бури сообщает читателю то трагическое настроение, которым проникнута поэма.

Отчетливо противостоят друг другу Юнона и Юпитер, намечена также роль человека, через деятельность которого должно восторжествовать начало, способствующее утверждению власти Рима. Это Эней. Процесс внутреннего созревания Энея, его становление как истинного героя, на практике осуществляющего волю Юпитера, намечены в сцене бури и раскрыты в первой половине поэмы. Но ему придется выдержать большую внутреннюю борьбу прежде, чем он придет к сознанию своего долга и сможет противостоять тем людям, которые будут мешать ему в исполнении его задачи (Дидона, Турн).

В начале поэмы Эней еще не стал прозорливым начальником флота, деятельным и энергичным командиром, уверенным в себе вождем. Он горько плачет, сокрушаясь о том, что не погиб под стенами родной Трои, и что ему предстоит принять смерть здесь, в волнах моря. Это человек, весь находящийся во власти прошлого, и даже в последний, как он думает смертный час, мысли Энея там, в сожженном городе, среди павших товарищей:

____

23. V. Posclil, Die Dichtkunst Virgils, Wien, 1950, стр. 33 и сл.

[27]

Холод объемлет Энеевы члены: он дрогнул и, к небу

Длани подняв, со вздохом тяжелым так восклицает:

«О! стократно блаженны, которым под взором собратьев

Пасть предназначено было под Трои великой стенами!

О, Диомед! герой из героев данайских сильнейший!

Мне ль суждено избежать твоей могучей десницы?

Я ль не мог сгибнуть на битве с тобой, на полях Илиона,

Там, где огромный погиб Сарпедон и где Симоне быстрый

Столько унес под волнами шеломов, щитов и героев!»

(I, 92—100, пер. И. Шершеневича).

Даже когда Энею приходится действовать, он весь находится во власти прошлого и лишь

... ликом

Изображает надежду, скорбь злую в душе подавляя.

(I, 208—209).

Из пророчества Юпитера становится известно то, чего пока еще не знает сам Эней: боги намерены вознести его до небес:

... дикие сломит

Он племена и народам законы поставит и стены.

(I, 264—265).

За царством Энея последует город Альба-Лонга, основанный его сыном Иулом, а спустя ряд поколений возникнет и Рим, город славного народа, власти которого Юпитер не ставит пределов ни во времени, ни в пространстве (ст. 278—279). В пророчестве Юпитера Вергилий использует прием, который, повторяясь несколько раз, проходит через всю поэму: предсказание, в котором мифологические легенды переплетаются с историческим прошлым. От этого прошлого зависят и современные события. Они приобретают значение непререкаемого авторитета, так как даны в форме пророчества; Мы узнаем, что

Чудный возникнет из рода Троянского Кесарь, который

Власть Океаном свою ограничит, звездами — славу,

Юлий, — имя ему перейдет от великого Юла.

(I, 286—288).

В связи с его появлением наступит вожделенный мир, навсегда прекратятся братоубийственные распри, настанут справедливые времена.

Так намечена главная тема поэмы. Вся первая ее половина посвящена тому, как через физические и нравственные ис-пытания Эней подготовляется для выполнения своей роли.

В первой книге содержится также нечто вроде пролога к трагедии карфагенской царицы Дидоны. Это рассказ богини

[28]

Венеры, из которого и читатели, и сам Эней узнают ее историю: после того, как преступный брат Дидоны в слепой жажде денег убил ее мужа Сихея, царица бежала из родного города, прибыла с преданными ей людьми на побережье Африки, и строит здесь новый, могучий и великий город.

На стенах храма богини Юноны, который видят троянцы, прибыв к карфагенскому берегу, изображены картины гибели Трои — выразительный рассказ об их злоключениях и бедах. За шесть лет, которые Эней и его спутники провели в странствиях, грустная слава о трагической гибели их родного города распространилась по всему миру, дошла до царицы Дидоны, запечатлена в творениях художников. Это зрелище глубоко волнует Энея. Так Одиссей был взволнован на пиру у Алкиноя, услышав рассказ слепого аэда Демодока о троянской войне. Но значение этого эпизода заключается не только и том, чтобы заставить Энея, подобно Одиссею, еще раз задуматься о пережитом. Это как бы психологическая мотивировка любви Дидоны, которая возникла из сочувствия к скитающемуся в течение многих лет Энею. Дидона уже знает о страданиях троянцев, сердце ее открыто навстречу гонимому судьбой и так много пережившему Энею. «Горе сама испытав, учусь помогать я несчастным» (ст. 630), — говорит она Энею при первой встрече.

Карфагенская царица принимает путников, как дорогих гостей, устраивает в их честь роскошный пир, и по ее просьбе Эней на пиру рассказывает о гибели Трои, страшных событиях роковой ночи, бегстве, шестилетних скитаниях, — обо всем том, что ему пришлось пережить вплоть до момента рассказа. Композиционный прием этот соответствует рассказу Одиссея на пиру во дворце царя феаков, но цель его не только в описании испытаний, но и в том, чтобы показать, каким был Эней, уходя из Трои, как мужал он, прежде чем в конце первой половины поэмы предстать для выполнения своей задачи.

Рассказ Энея глубоко волнует Дидону. И хотя поэт, по гомеровскому образцу, объясняет любовь Дидоны и Энея волей богов, в частности Венеры, но психологическая мотивировка чувства Дидоны дана гораздо более убедительно. Слушая рассказ Энея,

царица, уже уязвленная страстью,

В жилах рану питает, сжигаема пламенем тайным.

Доблесть великую мужа в душе вспоминает и рода

Славу великую; в сердце, врезаны, облик и речи

Держатся; страсть не дает отрадного членам покоя.

(IV, 1-5).

[29]

Уже не только чувственное влечение, как это было в античной литературе до Катулла, но и обаяние духовного облика Энея, глубокое сочувствие к его страданиям, восхищение перед его благородством питают любовь Дидоны 24. Она глубоко страдает, так как не считает себя в праве отдаться неожиданно нахлынувшей любви, изменить взятым на себя обетам, нарушить клятву верности убитому мужу. Мы сталкиваемся здесь с кругом чувств и переживаний, чуждых эпосу. Они выражены средствами скорее трагического, чем эпического искусства.

В рассказе Энея (II и III книги поэмы) центральное место отводится взятию Трои и бегству героя из горящего города. События эти, о которых и страшно и больно вспоминать, эмоционально окрашены восприятием рассказчика, притом не грека, а троянца, на глазах которого гибнет Троя — все, что было для него дороже жизни. Взволнованность его рассказа, динамичность описаний, личное отношение говорящего, которое звучит в каждом слове Энея, небольшие отступления и реплики, которые он себе позволяет, по самой сути своей непохожи на рассказ Одиссея о своих странствиях.

Обманная речь грека Синона, который убеждает троянцев ввести в город деревянного коня, — это образец совершеннейшего ораторского искусства искушенных в риторике римлян. В его беседе с троянцами показана губительная, одурманивающая сила слова, раскрывается коварство греков и доверчивая честность троянцев.

Этим коварным речам и преступным-клятвам Синона

Верили мы; и нас победили обманы и слезы.

Нас победили, которых никто, ни Ахилл из Лариссы,

Ни Диомед не сломил, ни рати бесчисленной сила!

(II, 195—198, пер. И. Шершеневнча),

— замечает Эней с грустью.

Не вняв убеждениям Лаокоона, троянцы принимают его страшную смерть как знамение и дружно, под радостные песни, словно в каком-то ослеплении и безумии своими руками втаскивают в город коня, который несет им гибель. Описание этого события исполнено трагической иронии, ибо рассказчик все время думает о том, к чему оно поведет.

Особенно драматична страшная ночь гибели Трои, эпизоды боев и отдельных стычек на улицах, жестокое убийство Приама, поведение Неоптолема, беспощадно и даже цинично

____

24. М. М. Покровский. Дидона Вергилия и Дездемона Шекспира. Сб. в честь Н. И. Стороженко. М., 1901.

[30]

расправляющегося со старым царем, вспоминающим в эту минуту отца своего убийцы Ахилла, который некогда был великодушен с властителем Трои.

Выразительные картины ночного боя на улицах полны напряженного действия. Они волновали читателей, у которых, естественно, могли возникнуть ассоциации- с событиями гражданской войны в Риме.

Особенное внимание уделено поведению самого Энея в эту ночь, его мыслям, когда он вместе с отцом, сыном и товарищами навсегда покидал охваченный пламенем город.

Эней — верный и преданный сын родины, искренний и убежденный патриот. Единственное его желание — до последнего дыхания сражаться за Трою и, если надо, погибнуть. Здесь же, на улицах города, в честном бою. Вот почему он совершенно не реагирует на первое предсказание — приказ явившегося ему во сне Гектора взять святыни Трои и изображения родных богов (пенаты) и уйти, чтобы основать для них новый город. Уже после этого приказа он бросается в гущу боя, ищет опасности, призывает своих товарищей спасать город, восклицая:

так умрем, на мечи мы ринемся прямо!

Для побежденных спасенье одно — не мечтать о спасеньи!

(II, 353—354).

И величайшей наградой для Энея является то, что он и его товарищи не бездеятельны, что

не один только платят кровью возмездие Тевкры;

Также в сердца побежденных порой возвращается доблесть,

И победители гибнут Данаи.

(II, 366-368).

И только когда уже нет никакой надежды на победу, когда отступление необходимо и единственно разумно, Эней идет на это. Однако его все время терзает горькая мысль, что он ведет себя недостойно солдата и гражданина, что его долг — остаться в гибнущей Трое. И он снова и снова ищет для себя оправданий:

Трои пожары, пеплы и тени погибших собратьев!

Вас призываю, вами клянусь: не бежал я Данайских

Копии, ни острых мечей, и если б судьба мне судила

В брани погибнуть тогда, то я достоин был смерти!

(II, 431—434, пер. И. Шершеневича).

Еще раз, теперь из уст богини Венеры, получает Эней разъяснение происходящего, но ему и этого недостаточно.

[31]

Он, правда, готов отказаться от участия в боях, чтобы спасти отца, но когда старец Анхиз отвергает это предложение. Эней снова рвется в бой, забыв о предсказаниях.

Меч мой, друзья, дайте меч! День последний зовет побежденных

К Данаям снова пустите меня! Обновленные битвы

Вновь пусть увижу! Не все мы сегодня умрем без отмщенья!

(II, 668—670),

— так восклицает Эней, снова устремляясь навстречу смерти. И только третье знамение — нимб, внезапно возникший вокруг головки его сына Аскания, побуждает всю семью бежать.

Эней уходит из города против своей воли. Но ему еще раз в течение этой ужасной ночи придется поступиться своими желаниями, смирить себя, отречься во имя высшей воли от того, что ему дорого. Судьбе угодно, чтобы Эней отказался от любимой жены Креусы. И горько рыдая, но подчиняясь богам, Эней уходит, взвалив отца на плечи и ведя за руку маленького сына. Следуя воле богов, он внутренне еще не осознает ее:

С горестью, с плачем покинул я родины берег и нивы

Трои родной; и как жалкий изгнанник пустился я в море,

Взявши товарищей, сына, великих богов и пенатов.

(III, 10—12, пер. И. Шершеневича).

Понадобится еще не одно знамение, чтобы Эней исполнился сознания возложенной на него миссии и внутренне созрел для ее выполнения. Путь к этому, как показывает Вергилий, ведет через подавление личной воли, человеческих страстей и стремлений 25.

На ииру у Дидоны Эней рассказывает также о приключениях на пути из Трои в поисках новой родины (III книга). Мы уже знаем, что путешествие это завершилось кораблекрушением и остановкой в Карфагене.

Третья книга ближе к Гомеру, чем вторая. Она по своему содержанию соответствует рассказу Одиссея на пиру у Алкиноя. Сходство подчеркивается тем, что Эней плывет по тому же пути, который проделал герой Гомера. Эней проплывает мимо Сциллы, благополучно се объезжая, и пристает к берегу Сицилии, где даже подбирает забытого Одиссеем у Полифема, совершенно одичавшего и страдающего в ужасной обстановке среди киклопов грека Ахеменида.

____

25. К. Buchner. P. Vergilins Maro der Dichter der Romer. Stuttgart. 1957.

[32]

Очень выразительно напоминание о Полидоре, жертве алчности Полиместра, предавшего друзей-троянцев, и встреча Энея с Андромахой, ставшей после смерти Неоптолема женой прорицателя Гелена. Поэт снова как бы перебрасывает мостик к Гомеру, хотя и здесь драматически взволнованный рассказ о человеческих страданиях отличается от гомеровского повествования. Динамизм, быстрая смена мест поддерживают и в этой части поэмы беспокойное настроение. Беглецы не находят себе места, они все время вынуждены стремиться вперед, хотя и измучены до предела и готовы остаться каждый раз на том острове, к которому приходит их корабль; но или берег оказывается негостеприимным (так, с Крита, где они решили, было, обосноваться, их прогнала чума, на Строфадах напали страшные птицы-чудовища гарпии), или очередные пророчества гонят их все дальше.

И, все еще против своей воли, плывет Эней, все еще не манят его берега Италии. Позже он скажет Дидоне, что

Если б судьбы позволили мне по своим начертаньям

Жизнь проводить и труды по своей улаживать воле,

Прежде всего я Троянский град охранял бы и прахи

Милые предков, стояли б высокие Приама стены,

И побежденным воздвиг бы я новые Пергамы дланью.

Но мне к Италии плыть, великой, Аполлон Гринейский,

Плыть к Италии мне повелело Ликии слово.

(IV, 340—346).

Во время пути ряд предзнаменований уточняет путь Энея и его спутников. Тут и главное пророчество Аполлона, направляющее их на поиски тех земель, откуда когда-то пришли сами троянцы (любопытная для концепции «Энеиды» деталь: не новых земель ищут они, но возвращаются на свою древнюю прародину), и расшифровка этого предсказания Пенатами, и указание на то, что они совершили ошибку, обосновавшись на Крите, в то время, как им следует стремиться к италийским берегам, и вешание гарпий о страшном голоде, который им придется пережить, и, наконец, предсказание прорицателя Гелена.

Свое повествование Эней завершает рассказом о смерти отца.

Четвертая книга посвящена несчастной любви царицы Дидоны. Глубина и патетика в описании любовной страсти достигают здесь наивысшего напряжения, а образ Дидоны раскрывается как подлинно трагический. Конфликт разрешается отъездом Энея и самоубийством Дидоны, но это

[33]

внешнее проявление внутреннего конфликта, борьбы чувства и долга в каждом из героев.

Четвертая книга — драматизированный эпиллий, в котором речи и монологи героини занимают большое и самостоятельное место. Она открывается жалобами и проклятиями, которые Дидона призывает на свою голову в случае, если она нарушит клятву верности умершему мужу. Как и в «Царе Эдипе» Софокла, мы чувствуем трагическую иронию- этих слов и содрогаемся от предстоящих несчастий. Драматургическим приемом является также изображение рядом с царицей ее советчицы и подруги — сестры Анны, которая помогает героине принять решение, утешает ее и стремится облегчить тяжесть клятвопреступления.

Психологически тонко мотивируется поведение Дидоны, которая забыла о своих делах и обязанностях и уже не занимается строительством города. Она упивается рассказами Энея, заставляет его снова и снова повторять одно и то же, ласкает сына его, ища в ребенке сходство с отцом. Злокозненная Юнона, желающая задержать Энея в Карфагене, не пустить его в Италию, способствует тому, что на охоте, вовремя грозы, в заброшенной пещере любовники соединяются.

Первый был этот день причиной погибели, первый

Всяческих зол. Не смущаясь уже ни молвой, ни приличьем,

О потаенной любви не хочет думать Дидона:

Браком это зовет, прикрывая свой грех этнм словом.

(IV, 169—172).

Некоторое время Дидона и Эней счастливы в Карфагене. Поэт называет их «влюбленными, забывшими о лучшей славе» (ст. 221). Он изображает Энея в дорогих тирийских одеяниях, увлеченно строящим город, а недоброжелательная молва передает даже, что

Зиму, на всем протяженьи, они посвящают веселью,

Оба о царствах забыв, постыдной плененные страстью.

(IV, 193—194).

Так Одиссей задерживается у Кирки или у нимфы Калипсо по дороге в родную Итаку. Но за внешне сходным приемом скрывается глубокое внутреннее различие.

И вот наступает третий акт драмы: Меркурий передает Энею приказ Юпитера — вспомнить о своем назначении, покинуть милые сердцу места, плыть к берегам Италии. Огромным усилием воли подавляет Эней чувство к Дидоне. Он старается не допустить жалость п свое сердце, но в душе обливается слезами (IV, 445—449). Второе напоминание

[34]

Меркурия заставляет его, наконец, бежать. Он делает это ночью, тайно, и как раньше не было сил уйти из Трои, так и теперь мучительно тяжело покинуть Дидону и плыть неведомо куда, снова стремиться в неизвестность. Тем не менее веления судьбы заставляют его подавить не только чувство, но и голос совести. Он отказывается и от личного счастья, следуя гражданскому долгу. Позже, встретив Дидону в подземном царстве, Эней захочет оправдаться перед царицей, он будет объяснять ей, что не виноват в ее смерти, скажет, что

Против желанья, царица, твой я берег покинул,

Но повеленья богов ... властью меня побудили своей.

Не мог я поверить,

Что я такое тебе причиню отплытием горе.

(VI, 460—461, 463—464).

Везде подчеркивает Вергилий, что Эней ведет себя как идеальный герой, что он на практике обнаруживает благочестие и доблесть — важнейшие моральные качества, проповедуемые Августом. В данном случае его благочестие и благородство выражаются в том, что он принимает указания- богов и подчиняется року, смиряет свои личные чувства и- желания и все более сознательно начинает относиться к возложенной на него задаче. Сам же он не действует по собственной воле, не имеет права действовать.

А Дидона? Ей тоже надлежало сделать выбор между чувством и долгом. Любовь заставила ее забыть и обеты, данные богам, и обязанности царицы. Очень тонко раскрыт ее образ. Узнав, что Эней хочет оставить ее, она сперва просит его, заклиная своей любовью, затем срывается на угрозы и проклятия, снова умоляет остаться хотя бы ненадолго, обманывая себя и его. Наконец ее охватывает отчаяние, она не хочет, не может жить, когда оскорблено ее чувство. Горе Дидоны усугубляется сознанием нарушенного долга. Обман»- пой речью усыпляет царица бдительность сестры Анны (так Аякс в одноименной трагедии Софокла обманывает свою жену Текмессу, чтобы покончить счеты с жизнью); она всходит на воздвигнутый ею же костер и пронзает себя мечом.

Дидона — цельная, искренняя, последовательная в проявлении своих чувств женщина, человек во плоти и крови. В то же время это героиня трагического масштаба. Поэт глубоко раскрывает сложные личные переживания Дидоны, органически используя для этого мастерство эллинистических поэтов и суровую трагедийность и непосредственность в выражении чувств, присущие Катуллу.

[35]

По участь Дидоны это не только участь отдельного человека, попытавшегося помешать исполнению исторических судеб и поэтому обреченного на гибель. По концепции Вергилия Дидона — носительница стихийного, неразумного начала и заслуживает осуждения. Она отдалась чувству, забыла свой долг перед убитым мужем, обязанности перед государством и потому не должна остаться в живых: торжествует долг, необходимость подчиняться велениям судьбы, даже если они достигаются постоянным насилием над собственной личностью, как показывает развитие образа Энея.

В то же время судьбы Дидоны и Энея это звенья в цепи исторических судеб двух пародов. И, как подвиги Энея ведут его народ к величию и немеркнущей славе, так и трагические заблуждения Дидоны и ее смерть на костре — это как бы предвосхищение судьбы ее народа, который, по официальной версии, так же неразумно некогда восстанет против римлян и тем самым обречет себя на гибель. Характерным для поэмы приемом прорицания Дидона утверждает и как бы мифологизирует и вечную вражду между Карфагеном и Римом, и даже появление Ганнибала, который будет мстить за нее.

Двух народов любви и союза вовек да не будет.

Некий появится мститель из наших костей.

Поселенцев Дарданов с факелом он и мечом преследовать будет,

Ныне и после, когда нарастут со временем силы.

Берегу берег враждебен, водам — волны да будут

(Так я молю), меч — мечу; да воюют и сами и внуки!

(IV, 623—628).

Пророчество Дидоны исполнится, это покажет ход истории и события трех пунических войн. Так осуществляются или должны осуществиться, в представлении читателей, другие предзнаменования, которых так много в поэме.

Итак, Эней оставляет берега Карфагена и, скрепя сердце, отплывает навстречу своей дальнейшей судьбе. Издали видны огни от костра Дидоны.

Что огонь затеплило яркий, Скрыто от всех; но великой любви оскорбленной мученья Тяжкие и сознанье, что может в безумии сделать Женщина, зыблет в сердцах предчувствия грустные Тевкров.

(V, 4-7).

Подобно тому, как третья книга «Энеиды» была параллелью к рассказу Одиссея, так пятая книга перекликается с XXlII книгой «Илиады».

[36]

Здесь описываются номинальные игры по Анхизу, которые, прибыв в Сицилию, справляет Эней в годовщину смерти отца. Повторяя в отдельных моментах игры в память Па- трокла, Вергилий, во-первых, сокращает их число, и, во-вторых, вводит специфически римские состязания между кораблями, а также детские конные игры, которые изображает с любовью и умилением, так как они носили национальный характер и напоминали игры в честь Иула, которые устраивал Август. И те и другие состязания пропагандировались Августом, как старинный и похвальный обычай. Любопытно, что у Вергилия в этих играх участвуют предки его современников, например, Сергест, предок знатного рода Сергиев, и Клоанф, родоначальник Клуэнциев.

В шестой книге Эней, подобно Одиссею в XI книге «Одиссеи», посещает царство мертвых. Эней спускается туда, чтобы повидаться с отцом, он заслужил это своей выдающейся сыновней любовью, верностью, благочестием, т. е. совокупностью тех качеств, которые, конечно же, чужды были Одиссею, герою расцветающих ионийских городов. В подземном царстве Эней, подобно Одиссею, встречает тени умерших, но гомеровские образы переплетаются с чисто римскими и сочетаются с современными поэту представлениями. Так, среди испытывающих вечные муки Тартара находится тот, кто ненавидел братьев,

Руку подъял на отца иль запутал в обмане клиента,

Также и те, кто на кладах в земле отысканных спали,

Близким доли не дав, — таких великие сонмы, —

В прелюбодействе кто был убит, кто пошел за безбожным

Войском и в верности кто господам изменить не боялся

Продал за золото этот отчизну и предал владыке

Сильному; установлял и сменял за плату законы...

(VI, 609—613, 621—622).

Рядом с муками Тартара изображено блаженство Элисия, излагается пифагорейское учение об очищении душ умерших, которые пьют воду забвения и только спустя тысячелетие переселяются в новых людей и вновь возникают для жизни. В этой же части содержится обширное и очень важное для концепции поэмы пророчество Анхиза, который показывает Энею его потомков, будущих великих царей, а также правителей и государственных деятелей Рима, составивших его славу. Здесь подчеркивается роль Августа, который водворит золотой век и покорит своей власти весь мир, утверждается необходимость мирового господства Рима, как логический результат всего хода истории. Увидев величие будущих свер-

[37]

шений и роль своих потомков в истории государства, Эней осознает полностью свою задачу и готов к предстоящим боям.

Итак, в первой половине поэмы Эней, верный сын Трои, всем сердцем привязанный к своему прошлому, становится героем, дух которого, наконец, воспламеняется «любовью к славе грядущей» (VI, 889). Напряжение второй половины поэмы связано с тем, как в борьбе обнаружит Эней свои высокие качества и добьется желанной цели, с кем он при этом столкнется, какие трудности одолеет.

К этой задаче и переходит поэт, обещая воспеть страшные войны, обреченных на гибель царей и великие подвиги.

Первая часть седьмой книги написала в мягких, идиллических тонах, она воссоздает перед читателями доброе и умное царствование Латина, который, зная из предсказаний оракула о прибытии Энея, радушно принимает троянцев. Поэт подчеркивает, что троянцы приходят сюда не как насильники и завоеватели, но как мирные и дружелюбные просители.

Контрастом к началу является центральная часть этой книги (ст. 286—640).

Гнев Юноны повсюду преследует троянцев, и будучи не в силах изменить по своему произволу неизбежный ход истории, она всячески затрудняет это поступательное движение, сталкивает народы во взаимном истреблении. В ее словах есть уже намек на гражданские распри, которые будут терзать Рим: они вызваны посланными богиней духами мести и злобы.

Злые силы действуют в поэме в облике страшной фурии Аллекто, носительницы темных сил преисподней. Она сперва вселяет дикий гнев и ярость в Амату, мать Лавинии и жену Латина, а затем в Туриа, жениха Лавинии, царя рутулов. В распоряжении Аллекто и змеи, и факелы, и другие аттри- •буты демонического, потустороннего мира.

Амата во главе других женщин, повергнутых, как и она. в вакхическое безумие фурией Аллекто, требует немедленной войны. Могучий Тури не сразу поддастся на коварные подстрекательства Аллекто, но в конце концов «набухает гневом», и тогда

Мечется, чая меча, ищет меч у ложа, под кровлей,

Страсть в нем к железу горит и преступное бешенство брани;

Сверх всего — гнев.

(VII, 460—462).

Убитый рукою Аскания Иула ручной олень дал повод к началу военных действий против троянцев.

Понимая всю чудовищность войны с Энеем, Латин устра-

[38]

няется от власти. Сама Юнона отворяет ворота войны и провоцирует людей на страшное, противное всему ходу истории дело.

Поэт описывает вождей, которые примут участие в войне против Энея, и их грозные рати. Перечень их напоминает каталог кораблей во второй книге «Илиады» и должен продемонстрировать ту грозную силу, с которой Энею предстоит столкнуться. В то же время — это те самые племена, которые войдут в состав италийского государства. Некоторые названные здесь герои будут впоследствии играть большую роль в поэме. Здесь презирающий богов Мезентий, его сын, прекрасный Лаве, достойный иметь лучшего отца и уступающий в красоте лишь Турну, прелестная и отважная амазонка Камилла, мчащаяся быстрее ветра впереди своего войска. Среди воинов особенно выделяется сам Турн. Сила и красота этого героя подчеркнуто гиперболизуются здесь и на всем протяжении поэмы. Он — главный противник Энея, великолепный, могучий, темпераментный, исполненный доблести и безудержно храбрый.

По совету богов Эней ищет союза с аркадским царем, греком Эвандром (VIII книга). Напоминание об Эвандре подчеркивает, что греков с троянцами роднит и общее происхождение и братство трудных испытаний в войне. Эвандр дружески принимает Энея и охотно становится его союзником, хотя помощь бедного, живущего скромной жизнью царя практически ничтожна. Эвандр посылает вместе с Энеем на борьбу с Турном самое дорогое, что у него есть, юного и благородного сына Палланта. Впоследствии Паллант погибнет в первом же бою от руки Турна, но поэт использует этот эпизод для того, чтобы раскрыть чисто римские достоинства Энея: только римляне умеют так ценить союзников, так дорожить ими и воздавать им должное после смерти.

Поэт найдет необычайно трогательные слова и образы для характеристики Палланта, повернувшего свой отряд против врагов при крайней опасности. В последнюю минуту им руководит мысль, что

Смертного дни сочтены: невозвратен и краток час жизни;

Но увеличивать славу великими в мире делами —

В этом доблести цель...

(X, 467—469, пер. И. Шершеневича).

Для концепции «Энеиды» важно обращение в этой части поэмы к изображению римских древностей, рассказ о том, что было на месте, где потом возникнет Рим. Изображение скромного и простого образа жизни первых поселенцев будущего

[39]

Великого Города подразумевает контрастное противопоставление его современной поэту роскоши.

В конце восьмой книги говорится об оружии Энея. Богиня Венера добилась от Вулкана, чтобы он выковал чудесный щит ее любимцу. Так Гефест ковал щит Ахиллу по просьбе богини Фетиды в «Илиаде». Но если на щите Ахилла изображены были картины из жизни и быта народа, то у Вергилия мы видим тенденциозно подобранные исторические события. Эти изображения, как и важнейшие прорицания в поэме, должны раскрыть смысл всей истории римлян от воспитания Ромула и Рема вплоть до недавних триумфов Августа и доказать, что и слава римлян, и их борьба, и трудности, и даже заблуждения и ошибки были заранее предопределены.

В девятой книге опять понадобилось подстрекательство Юноны, чтобы возобновились военные действия. Первые бои происходят в отсутствие Энея, который еще не вернулся от Эвандра. Здесь-то и раскрывается глубоко и полно образ одержимого яростью Турна, который то несется во главе своего войска, как могучая река (IX, 30), то рыщет, как голодный волк (IX, 59 и сл.), то бросается на свою жертву, как когтистый орел (IX, 563), то покидает поле сражения, как полный злобы и ярости отступающий перед охотниками лев (IX, 791 и сл.). Поэт сравнивает Турна с Ахиллом (IX, 742), и действительно, в его поведении чувствуется та же безудержная стремительность, натиск, клокотание темных, не сдерживаемых интеллектом сил, что и в Ахилле, мстящем за смерть Патрокла. В этой книге создается даже некоторая аналогия с осадой Трои, потому что Тури, подобно Атридам, мстит за отнятую у него невесту и нападает на новый город Энея; но дикая и несправедливая ярость Турна это не типичная черта героя родового коллектива, как было у Ахилла, а чувство, которое вложила в него фурия Аллекто по воле Юноны. Он действует вопреки предначертаниям рока, вопреки намеченному судьбами ходу истории и поэтому обречен на гибель. Тури — образ не менее трагический, чем Дидона. Их роднит то, что они оба не смогли преодолеть свои личные чувства, так как и Тури, подобно Дидоне, но руководимый другими чувствами, не смог смирить себя, подчинить свою волю необходимости, и сделался игрушкой темных сил 26. В этом «трагическая вина» Турна. На Турне лежит трагическая тень грядущей гибели (X, 471), и даже в момент величайшего торже-

____

 26. V. Poschl, Die Dichtkunst Virgils. Wien, 1950.

[40]

ства его над повергнутым врагом автор не сможет сдержать, горестного восклицания:

Ум не знает людской грядущего жребия, меру

Он не умеет хранить, увлеченный успехом и счастьем!

(X, 501—502)

Эту точку зрения Вергилий проводит через всю поэму.

Центральную часть девятой книги (ст. 176—449) занимает небольшой эпиллий о Нисе и Эвриале, который обычно склонны сравнивать с вылазкой Долона в десятой книге «Илиады». Из всех спутников Энея только эти юноши охарактеризованы так обстоятельно и любовно.

Самоотверженность Ниса и Эвриала, выполняющих опасное задание, а особенно их готовность к самопожертвованию во имя дружбы, оказались сильнее страха перед смертью и даже чувства долга. Желая спасти попавшего в руки врагов Эвриала, Нис гибнет, не выполнив поручения. Возможно, что спор о том, кому умереть за друга, навеян трагедиями об Оресте и Пиладе 27, но все это пропущено сквозь призму чисто римского восприятия.

Эней возвращается от Эвандра к месту боев, и в X и XI книгах на фоне отдельных стычек, мелких столкновений и поединков выделены как самостоятельные и законченные сцены: гибель Палланта (X книга), психологическая драма Мезеития (X книга), подвиги и смерть Камиллы (XI книга).

Особенно интересен драматический рассказ о гибели Мезентия, сознательного носителя злобного, враждебного богам начала. Мезентий — тиран, который был изгнан этрусками за жестокость (Эвандр рассказывает, что он накрепко привязывал неугодных ему людей лицом к трупам, обрекая их на ужасную смерть). Теперь, сражаясь на стороне рутулов, он выступил в бой против Энея и готов обрушить на него всю свою злобу и ненависть. Под натиском Энея Мезентий позорно бежит, спасая свою жизнь, но его юный и, прекрасный сын Лаве, побуждаемый благородными сыновними чувствами, вступает с Энеем в бой и гибнет. Поэт по-новому раскрывает душевную драму Мезеития, происходящую в нем борьбу и перелом. Спасение не приносит злодею радости. Смерть сына заставляет его глубоко осознать собственные пороки и оценить свою дурно прожитую жизнь. Даже самому черному злодею, оказывается, доступны отцовские чувства, горе, раскаяние. Тяжелое сознание, что жизнь его куплена ценою жиз-

_____

27.  М. М. Покровский. История римской литературы. М.—Л.. 1942, стр. 194.

[41]

ни сына, не дает ему покоя; стыд, безумие, печаль терзают его сердце (X, 870). В конце концов, не выдержав душевных мук, Мезентий, уже тяжело раненный, седлает любимого коня и выходит в последний бой навстречу теперь уже желанной смерти.

Военный совет у царя Латина, подвиги и гибель амазонки Камиллы, погребение убитых и бои, идущие с переменным успехом, заполняют эту часть поэмы. Но за всеми событиями последних книг стоят два главных противника — Эней и Турн, участие которых решает каждое из столкновений. Эней и Турн разят противников, они то приближаются друг к другу, то опять отдаляются, чтобы столкнуться, наконец, в страшном поединке, решающем не только исход этой войны, но и судьбьг римского народа (XII книга). Этот поединок внешне во многом близок к поединку Ахилла и Гектора, только теперь уже Эней преследует Турна и, подобно Ахиллу, одерживает верх. Победой Энея и заканчивается поэма.

Параллельно событиям на земле происходили совещания богов. Постепенно Юнона успокоилась, приняла неизбежчность предопределений судьбы, подсказала даже Юпитеру компромиссное решение, дающее не только троянцам возможность осуществить свою историческую миссию, но и латинянам сохранить преобладающее значение. Юпитер обещает:

Речь и обычай отцов сохранят Авзоны (т. е. италийцы) и то же

Имя будет у них, и только смешаются Тевкры

С телом народа; я дам им обычаи, таинств обряды;

И изо всех сотворю с языком единым Латинов.

Род, что отсюда взойдет, с Авзонийской смешанный кровью,

Выше будет людей и выше богов благочестьем.

(XII, 834—839).

По концепции поэта предначертания богов свершаются Их выполнитель Эней, сознательно идущий к высокой цели. При этом борьба и подвиги троянцев как бы предвосхищают в мифологической форме исторические события.

Ибо на всем протяжении римской истории придется народу римскому вести борьбу, побеждать врагов, смирять и подчинять своей, власти непокорные народы, сталкиваться также и с благородными по своей природе, но исполненными темных инстинктов и действующими вопреки неизбежному ходу истории силами. Преодоление этих препятствий на пути к конечному торжеству великих потомков обусловлено тем, что римскому народу и его вождям уже с тех легендарных времен были присущи качества, которые теперь заботливо развивает, восстанавливает и культивирует Август

[42]

благочестие, доблесть, справедливость и милосердие. Это основные качества Энея, которые помогали ему всегда во всех делах и вели по предначертанному богами пути.

Столь тенденциозно решая взятую на себя задачу, Вергилий в то же время не может не откликнуться на другую важнейшую проблему, выдвинутую общественной мыслью, проблему, которая в ту пору особенно остро ставится в литературе в связи с достигнутым уже в предыдущий период индивидуализмом и партикуляризмом. Это решение вопроса о месте человека в обществе, его отношении к требованиям государственного или общественного порядка, его праве на личную жизнь.

Поэт показывает трагический исход этого конфликта в том случае, когда чувство сталкивается с долгом и берет над ним верх (Дидона); или когда слепые инстинкты толкают человека на путь противодействия силам разумным и исторически предопределенным (Турн). Неизбежная гибель героев, «трагическая вина» которых заключается в том, что они полностью отдаются своим чувствам и не могут или не считают нужным обуздывать их, говорит о том, что поэт не видит возможности личной свободы в современном ему обществе, что необходимым условием существования он считает уменье смирять свои страсти, чувства, волю, уменье полностью отречься от своих личных желаний, сознательно принести себя в жертву поставленной цели. Таков Эней — воплощение идеального, с точки зрения стоической философии, героя.

Энею присущи все высокие нравственные качества героя. Его благочестие, доблесть, справедливость и милосердие все время проявляются в действии, во взаимоотношениях с другими людьми. Он возвышается над всеми и причастен к божеству. Даже описывая наружность Энея, поэт подчеркивает его божественность:

Ликом и станом подобен богам, — озаботилась ибо

Кудри красивые сыну и юности пурпурный облик

Матерь сама даровать и в очах благородную радость:

Кости слоновой красу придает так искусник, так желтым

Золотом он оправляет сребро или Парийский мрамор.

(I, 589—593).

Не менее великолепен Эней и во время боев.

Идеальность образа Энея куплена отказом от индивидуальности, от характерности, которые еще обнаруживаются в первых книгах, но сглаживаются по мере того, как герой преисполняется сознания своей роли исполнителя воли рока.

[43]

Высокие нравственные качества свойственны в разной мере и другим действующим лицам поэмы. Кроме дружбы Ниса и Эвриала, Вергилий превозносит также сыновние чувства Эвриала, который, уходя в бой, думает о своей несчастной матери, а также и Лавса, сражающегося за своего недостойного отца. Но полнее чем у всех, конечно, сыновняя верность проявляется у самого Энея, который и заслужил своей преданностью отцу недоступную для других смертных радость — свидеться с умершим в загробном мире. Зато спутники и товарищи Энея мало выразительны. В большинстве случаев это только имена, лишенные человеческого облика. И это не случайно. Складывающееся в эпоху принципата мировоззрение требовало выделения только одной личности, возвышение Энея над спутниками должно было быть полным и безграничным, оно соответствовало месту Августа в современном ему обществе.

Значительно ярче изображены антагонистичные Энею силы. Поэт более широко и смело раскрывает здесь богатство человеческих чувств и создает живые образы. При этом Вергилию приходится даже отказываться от некоторых традиционных эпических приемов. Мы уже говорили о Дидоне, фигуре героической, изображенной средствами скорее трагического, чем эпического искусства. Турн тоже по своему характеру трагичен. Он истинно благороден и в то же время обуреваем темными силами и стремится к злу, а, значит, к собственной гибели. Это достойный противник Энея. Но Турн дан не в светлых, божественных, как Эней, а в мрачных, демонических тонах. Внутренняя экспрессия, фантастические описания, тревога и ощущение безвыходности все время сопровождают Турна. Эпические приемы сочетаются с эллинистической патетикой и субъективно выраженным авторским отношением к герою, которое проходит через всю поэму.

Новым по своему характеру является также изображение психологической драмы Мезентия и перелома, который в нем происходит.

Таким образом, и по проблематике, и по характеру образов, по художественным приемам «Энеида» принципиально отличается от эпоса родового общества. Вся поэма как бы держится на . самостоятельных драматических эпиллиях, большего или меньшего размера, содержит выразительные портреты отдельных людей, через которые не только характеризуется отношение к той или иной проблеме, но и раскрывается богатство человеческой жизни. Так, например,

[44]

отношение родителей к смерти погибших на войне сыновей дается в разных аспектах: воплощением материнского горя является мать Эвриала, горько оплакивающая единственное дитя, последнее свое утешение, сына, который был для нее дороже жизни, и нет предела материнскому горю (кн. IX): о драме Мезентия, который стал причиной гибели сына, но не смог его пережить, мы уже говорили; третий аспект дает Эвандр, отец, как и Мезентий, переживший горшее из всех несчастий — смерть любимого сына, им же самим посланного на войну. Но, в отличие от Мезеития, Эвандр находит утешение в осмысленном героизме сына, в том, что тот выполнил свой гражданский долг (XI, 161—168).

В поэме есть и глубоко трогательные, и суровые, и мужественные образы. Все они не случайны, все даны в строго продуманных ситуациях. Здесь нет ни одной ненужной частности, композиционно рассчитан каждый эпизод, все подчинено общему замыслу и рациональному, организующему этот замысел плану.

В результате «соревнования с Гомером» Вергилий создал принципиально новый, драматизированный эпос, подчиненный определенной идее, очень строгий и, в то же время, глубоко человечный. Это было новое и очень высокое достижение римской поэзии.

Не может не вызвать восхищения язык поэмы, точный выразительный, афористичный, свободный от усложненности эллинистической поэзии и высокопарной тяжеловесности раннего эпоса. Ритмика стиха, звукопись, подбор выразительных словосочетаний и аллитерации — все это свидетельство высокого совершенства поэмы, к сожалению не имеющей еще достойного перевода на русский язык.

Поэма Вергилия была высоко оценена римлянами и в последующие годы считалась римским национальным эпосом. В средние века Вергилия высоко чтили и видели в нем провозвестника христианства. Данте считал его своим духовным отцом и изобразил в «Божественной комедии» как своего проводника по аду и чистилищу.

«Энеида» влияла также на формирование западноевропейского эпоса. «Неистовый Роланд» Ариосто, «Освобожденный Иерусалим» Торквато Тассо написаны не без влияния Вергилия. Вольтер предпочитал «Энеиду» поэмам Гомера: «Говорят, Гомер создал Вергилия, — писал он,— если это так, то это, без сомнения, самое лучшее из его творений».

Высоко ценили Вергилия Виктор Гюго, Анатоль Франс.

[45]

В XVII веке на Западе, а в XVIII веке в России появились пародии на «Энеиду»: во Франции — «Перелицованный Вергилий» Скаррона, у нас — «Энеида, вывороченная наизнанку» Осипова, а на украинском языке «Энеида» Котляревского.

И приверженцы романтизма, и сторонники реализма ъ литературе отрицательно относились к «Энеиде», считая, что она, как создание одного человека, не выдерживает сравнения с поэмами Гомера, основанными на народном творчестве. Тенденциозность поэмы, ее рационализм, отвлеченность главного героя — все это было чуждо более поздней литературе.

Невысоко ценили Вергилия и русские революционные демократы. Белинский осуждал «Энеиду» как «искусственный эпос», как «произведение одного человека, без всякого участия нарjда» (Собр. соч. в 3-х томах, т. 3, стр. 469), но в то же время признавал, что «никак нельзя отрицать многих важных достоинств «Энеиды», написанной прекрасными стихами и заключающей в себе многие драгоценные черты издыхающего древнего мира» (там же, т. 3, стр. 470).

[46]

Цитируется по изд.: Полонская К.П. Римские поэты эпохи принципата Августа. М., 1963, с. 13-46.

Вернуться на главную страницу Вергилия

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС