Языков Николай Михайлович

1803-1846

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Николай Михайлович Языков

Н.М.Языков. 1828 г.

Бухмейер К.

Младой певец, дорогою прекрасной

3

В 1823 году был написан цикл застольных песен Языкова, в которых муза его, как он писал братьям, появляется «в бархатной шапке, с дубовою ветвию» (стр. 93), то есть в студенческом одеянии.

Песни эти, так же как послание к Н. Д. Киселеву («В стране, где я забыл мирские наслажденья...»), такие стихотворения, как «К халату», «Дерпт» и, наконец, цикл бурсацких «элегий», не были напечатаны при жизни Языкова, однако широко распространялись в списках, способствуя формированию в сознании читателя целостного образа вольномыслящего поэта-студента. Вся поэзия Языкова

[23]

1820-х годов воспринималась под знаком этого образа, легко вобравшего почти все созданное им в это время.

Среди современных ему поэтов Языков ближе всего стоял к Денису Давыдову. Его роднило с Давыдовым многое: биографизм, колоритность изображаемой среды (у Давыдова гусарской, у Языкова— студенческой, «бурсацкой»), вакхические мотивы и склонность к броским поэтическим формулам, и быстрый стиховой темп, а главное — удальство, размашистость.

Но за внешне сходными поэтическими чертами у Давыдова и Языкова стоит разное содержание. Один славит и воспевает такие человеческие качества, как простодушие, прямота, мужество, преданность отечеству; другой поэтизирует прежде всего высокое наслаждение гражданской свободой.

Центральное место среди студенческих произведений Языкова должно отвести его песням, в которых ярко проявились лучшие черты его вольной легкой поэзии.

В общем потоке декабристской лирики эти песни Языкова отличаются не столько глубиной и силой политической мысли, революционной убежденностью или страстностью обличения (в этом отношении они, как и другие его стихи, не представляют ничего исключительного), сколько политической дерзостью, бесстрашным и задорным вызовом самодержавию.

Их достоинство и особенность составляет упоение независимой жизнью, наслаждение свободно жить и мыслить. В этом был пафос студенческой лирики Языкова и особая заслуга его перед русской и, в частности, перед декабристской поэзией.

Песни Языкова возникли в русской литературе, разумеется, не на пустом месте. Им предшествовали и сопутствовали, кроме гусарских стихов Дениса Давыдова, русская «анакреонтика», лицейская лирика Пушкина и стихи поэтов-декабристов, воспевавших дружеские пиры. Не бесследно прошли для формирования языковской песни также застольные песни Гете и Шиллера, широко распространенные в Дерптском университете, и немецкие студенческие песни, распевавшиеся на корпорационных пирушках — комерсах.

При всем том Языков нашел в песнях свой  тон, свой характерный колорит. Его песни отличаются живой бытовой окраской. Он создает конкретный образ русского студента в Дерпте, человека, ускользнувшего на время от бдительного полицейского надзора, от опасной близости к русскому самодержавию и жадно пользующегося своим «вольным» житьем:

Здесь нет ни скиптра, ни оков,

Мы все равны, мы все свободны,

[24]

Наш ум — не раб чужих умой,

И наши чувства благородны...

Он упивается свободой нечиновного и неподнадзорного существования и с удовольствием дерзит правительству:

Наш Август смотрит сентябрем —

Нам до него какое дело...

Пускай святой триумвират

Европу судит невпопад...

и т. п.

Острый политический намек, вольная шутка отличают его песни от произведений его предшественников, отвлеченно славивших дружбу, юность, свободу и вино, горячащее сердца и головы. Н. Полевой метко назвал Языкова русским Беранже. И действительно, Языков напоминает французского поэта бытовой окраской песен, характерным сочетанием гедонистических и политических мотивов.

«У меня пьянство свое, — писал Языков, — оно, так сказать, mare clausum <замкнутое море> моей поэзии». 1 Это справедливо и по отношению к содержанию «любовных, винных» 2 стихотворений Языкова, и по отношению к их форме. Пушкин и Гоголь сравнивали поэзию Языкова с разымчивой, пьяной брагой, с хмелем. «Человек с обыкновенными силами, — говорил Пушкин, — ничего не сделает подобного. Тут потребно буйство сил». 3

Прогрессивный общественный смысл этого «буйства сил» живо воспринимался современниками. В языковском «хмеле», по словам Гоголя, «слышна сила высшая, заставляющая его подыматься кверху. У него студентские пирушки не из бражничества и пьянства, но от радости, что есть мочь в руке и поприще впереди, что понесутся они, студенты,

На благородное служенье

Во славу чести и добра». 4

____

1. Письмо к А. М. Языкову от 30 сентября 1830 года (Рукописный отдел Института русской литературы АН СССР).

2. Там же.

3. Н. В. Гоголь. В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность. — Полн. собр. соч., т. 8, стр. 387.

4. Там же, стр. 387—388.

[25]

«Буйство молодое» стихов Языкова как нельзя лучше передавало опьяняющее чувство легкости, смелости, свободы, владеющее его лирическим героем. Песни были зерном созданного Языковым образа поэта-студента, который, однако, по своему общественному содержанию не может быть полностью сведен к их дерзкому, но несколько поверхностному вольнолюбию. В формировании этого образа, расширяя и углубляя его, принимали участие также и такие стихотворения Языкова, как «Муза», «Поэт свободен. Что награда...», в которых Языков говорит о независимости поэта и торжестве свободного искусства над «разнузданной силой» тирании; и типично декабристские, с уроком для современности, произведения его на историческую тему — «Евпатий», «Новгородская песнь», примыкающие к его песням бардов и баянов; и горькие политические элегии Языкова. Сюда причастны также интимная лирика поэта (элегии) и его дружеские послания.

Любовные стихотворения Языкова в 1820-е годы, почти все связанные с именем А. А. Воейковой, большей частью окрашены чувством досады и разочарования. «Божество» поэта, его «рай», «звезда», указавшая ему путь вдохновений и пробудившая в нем «любви чарующую силу», оказывается далеко не идеальной, а самая любовь — неглубоким увлечением.

В формальном отношении эти стихотворения привлекают внимание своей поэтической смелостью. Элегиями они могут быть названы только с большой натяжкой. Этот жанр в творчестве Языкова оказался сильно разрушенным. Наполненный новым содержанием, он почти совершенно (исключение — элегии политические) утратил черты высокого стиля. Более того, элегия большей частью выступает у Языкова как жанр «низкий». Недаром свои «бурсацки» грубые эротические стихи он также называет элегиями. Просторечие, смелые поэтические сравнения, звучащие прозаизмами, нарочитая небрежность языка, приближающая его к живому, разговорному, «незастенчивость слов» — все это встречается у Языкова более чем где-нибудь именно в элегиях, иронически трактующих любовные переживания героя. Смысловой центр и стилистический эффект этих стихотворений сосредоточены обычно у Языкова в последних строках. В первой части элегий иронический тон их едва намечен, чуть сквозит за условными элегическими формулами:

Теперь мне лучше: я не брежу

Надеждой темной и пустой,

Я не стремлюсь моей мечтой

За узаконенную межу

В эдем подлунный и чужой.

[26]

Во мне уснула жажда Неги.

Неумолимый идеал

Меня живил и чаровал —

И я десятка с два элегий

Ему во славу написал.

Но внезапно вторгающийся смелый оборот (в данном случае просторечное «десятка с два») подготавливает иронический поворот концовки

Но тщетны миленькие бредни:

Моя душа огорчена,

Как после горестного сна,

Как после праздничной обедни,

Где речь безумна и длинна!

Как правило, в этих концовках Языков прибегает к изысканно дерзким, бытовым и часто «низким» сравнениям:

И как сибирская пищуха

Моя поэзия поет.

_____

И глупость страсти роковой

В душе исчезла молодой...

.. .Так, слыша выстрел, кулики

На воздух мечутся с реки...

и т. п.

Языковские дружеские послания первой половины 1820-х годов развивают темы его вольных песен, но по сравнению с этими песнями в них более отчетливо звучит мотив благородного служения родине: независимая, свободная жизнь готовит молодые сердца к подвигам «чести и добра», учит их не унижаться перед самовластьем и не считать «закон царя» «законом судьбы».

Если исключить одно из ранних посланий к Н. Д. Киселеву («В стране, где я забыл мирские наслажденья...»), которое своим рационализмом, медлительным стихом (шестистопный ямб) и специфической фразеологией напоминает сатиры XVIII века, всем им свойственны лучшие и характерные черты свободного поэтического почерка Языкова, его восторженная, праздничная интонация, так гармонирующая с кипением молодых, благородных чувств:

[27]

О! разучись моя рука

Владеть струнами вдохновений,

Не удостойся я венка

В алмазном храме песнопений, -

Холодный ветер суеты

Надуй и мчи мои ветрила

Под океаном темноты

По ходу бледного светила,

Когда умалится во мне

Сей неба дар благословенный,

Сей пламень чистый и священный —

Любовь к родимой стороне!

(«К Вульфу, Тютчеву и Шепелеву...»)

К середине 1820-х годов, времени расцвета дарования Языкова, относится его известный пушкинский «цикл» — «Тригорское», послания к Пушкину, П. А. Осиповой, к няне Пушкина.

Языков встретился с Пушкиным летом 1826 года, приехав для этого в Тригорское, имение своего дерптского приятеля А. Н. Вульфа. Инициатива знакомства принадлежала Пушкину, который первый обратился с посланием к Языкову («Издревле сладостный союз...») и пригласил его приехать.

В этих стихах встреча с Пушкиным, очаровавшим Языкова талантом, умом, свободолюбием, предстает как некий пир в честь вольности и вдохновения. Все обстоятельства и подробности этой встречи окрашиваются в соответствующие тона. Тригорское — это страна,

.. .где вольные живали

Сыны воинственных славян,

Где сладким именем граждан

Они друг друга называли, —

это

Приют свободного поэта,

Не побежденного судьбой.

Пушкин для Языкова «вольномыслящий поэт, наследник мудрости Вольтера». Беседуя, поэты летают «мыслью вдохновенной» в «былых и будущих веках», «зовут» на Русь «свободу» и т. п. Даже Волга — родина Языкова, так часто воспеваемая им, первый и единственный раз становится в этих стихах «рекой, где Разин

[28]

воевал». В споре Пушкина с самодержавием Языков решительно и демонстративно принимает сторону поэта:

Теперь, когда Парнаса воды

Хвостовы черпают на оды

И простодушная Москва,

Полна святого упованья,

Приготовляет торжества

На светлый день царевенчанья, —

С челом возвышенным стою

Перед скрижалью вдохновений

И вольность наших наслаждений

И берег Сороти пою!

(«А. С. Пушкину»)

В стихотворениях пушкинского «цикла», во многих отношениях являющихся вершиной поэтических достижений Языкова, он показал себя и мастером пейзажной лирики.

В творчестве Языкова первого периода почти нет просто описательных, пейзажных произведений (исключение — «Две картины», но и они по замыслу — часть поэмы). Однако встречающиеся у него в это время изображения природы значительны, интересны и до сих пор сохраняют силу своего воздействия.

Очевидно, что в описательной поэзии Языков, как и Рылеев, во многом был учеником Пушкина, но несомненно и его поэтическое своеобразие. Оно сказывается прежде всего в. самом подходе к изображению природы. Языков рисует не просто виды, пейзажи, картины — он рисует явления, природы. Что бы он ни изображал — бурю ли и грозу или свежее утро, лунную ночь, томительно жаркий день — это именно явления природы, о которых поэт говорит торжественным, «ломоносовским», «державинским» языком, добиваясь при помощи смелых поэтических образов свежести и реальности этих величественных картин:

Бывало, в царственном покое

Великое светило дня,

Вослед за раннею денницей,

Шаром восходит огневым

И небеса, как багряницей,

Окинет заревом своим;

Его лучами заиграют

Озер живые зеркала;

[29]

Поля, холмы благоухают,

С них белой скатертью слетают

И сон и утренняя мгла...

Характерно, что языковские картины природы всегда даны в движении, в процессе перехода из одного состояния в другое, они совершаются, как и подобает природным явлениям. Сверкающее утро на озере сменяется душной ночью («Две картины»), душный день — ночной грозой, причем сама гроза собирается медленно, постепенно приближаясь и нарастая, и наконец разражается громом, молнией, ливнем («Тригорское»). Языковский период оказывается великолепно приспособленным для передачи непрерывного нарастания какого-либо явления, которое, достигнув апогея, вдруг полно и звучно разрешается. Движение, звук, свет — необходимые атрибуты языковских пейзажей и главнейшие завоевания его в этой области, придающие прелесть и жизненную правду его изображениям. «Предмет у него только тогда жив, — писал Гоголь, — когда он или движется, или звучит, или сияет, а не тогда, когда пребывает в покое». 1

После декабря 1825 года вольнолюбивый пафос стихов Языкова заметно ослабевает. Его стихотворения и переписка 1826 года свидетельствуют еще о верности прежним настроениям, о негодовании, которое возбуждают в нем репрессии правительства, его жестокость и лицемерие, 2 однако политическая реакция, захватившая все сферы общественной жизнедеятельности, постепенно начинает оказывать на него свое воздействие.

В стихотворениях 1827 года того же пушкинского «цикла» Языков говорит уже главным образом о «сельской», «милой и безгрешной» свободе, о вражде и презрении Пушкина уже не столько к самодержавию, сколько к «ласкам» и «изменам» людским. Теперь его восхищение пылкими беседами о свободе в «былых и будущих веках» сменяется умилением патриархальной стороной, оживающей в «пленительном рассказе» Арины Родионовны про «стародавних бар» «почтенные проказы».

В песнях 1827 года Языков говорит еще о «вольности высокой» и поднимает заздравный стакан в честь «свободы божественной»,

____

1. Н. В. Гоголь. В чем же наконец существо русской поэзии и в чем ее особенность. — Поли. собр. соч., т. 8, стр. 390.

2. См., например, письма родным от 29 декабря 1825 года (стр. 233) и от 2 сентября 1826 года (стр. 260).

[30]

«лелеющей нас»; в 1829—1831 году он создает еще такие Мужественные и гордые стихотворения, как «Пловец» («Нелюдимо наше море...»), «Подражание псалму СХХХѴІ» и «Поэту», однако этим почти все и кончается. В целом его творчество в конце 1820-х — начале 1830-х годов имеет уже другую тональность.

Чрезвычайно показателен для новых настроений Языкова цикл студенческих песен 1829 года. Песни эти носят гораздо более «бурсацкий» характер, чем цикл 1823 года. Нет уже здесь ни политических намеков, ни смелых шуток. Свобода окончательно обращается в свободу времяпрепровождения гуляки-студента; «разгульные красотки» и вино полностью заменяют теперь «бурсаку» «Волхов, Тибр и Иппокрену» (то есть вольность и вдохновение). В этом цикле «разгул» уже явно берет верх над вольномыслием.

Большое место начинают занимать у Языкова (снова как в самом начале 1820-х годов) интимные дружеские послания и любовные элегии. Преобладающее содержание этих, очень похожих друг на друга посланий, — затянувшееся прощание с Дерптом, воспоминание о веселой и вольно протекшей юности, жалобы на оскудевшее вдохновение. По форме — это все напутствия друзьям, выходящим на самостоятельную жизненную дорогу, растянутые и вяловатые, так как воспоминания не в силах заменить живые чувства прежних языковских стихов. Характерно, что первый отрицательный отзыв о поэзии Языкова, последовавший за целым рядом хвалебных рецензий, был связан именно с посланиями 1827—1828 годов. В рецензии на «Северные цветы на 1828 год» Н. Полевой, некогда приветствовавший Языкова, жалуясь на однообразие современной поэзии, не дающей читателю «живых впечатлений», упоминает в одном ряду с наскучившими мотивами стихотворений Ф. Глинки, Ободовского, Туманского — «прозаические напоминания о немецких профессорах, восклицания о вине, табаке, пунше, студенческих беседах, старание выискать новый оборот для старой мысли  г-на Языкова». 1

Поскольку из творчества Языкова постепенно уходит большое общественное содержание, интимная тема становится в нем особенно заметной. Это сознает и сам Языков. «Все переменилось, — жалуется он в 1830 году Дерптскому товарищу, — жизнь и поэзия моя!»:

Гляжу печальными глазами

На вялый ход мне новых дней

_____

1. «Московский телеграф», 1828, № 1, стр. 127.

[31]

И славлю смертными стихами

Красавиц родины моей!

(«К А. Н. Татаринову»)

Восторг в его стихах это теперь по большей части упоение любви, самое вино — образ любовного хмеля («Кубок», «Вино»).

Среди произведений этого рода привлекает внимание цикл стихотворений, обращенных к Татьяне Дмитриевне, «цыганке Тане», как ее называли в Москве. Особую прелесть этих стихотворений составляет нежное, умиленное и бескорыстное чувство любви к женщине, «разгульной» «как поцелуй насильный и мятежный», то есть воплощающей собой чувственное наслаждение. Эта коллизия между характером героини и вызванным ею чувством, несмотря на романтическую свою основу, создает впечатление неподдельности, настоящей жизненной правды.

В эти же годы появляются в стихах Языкова библейские мотивы и образы, предвещающие такие его стихотворения 1840-х годов, как «Сампсон» и «Землетрясенье». Правда, «Поэту» («Когда с тобой сроднилось вдохновенье...») и «Подражание псалму СХХХѴІ» по содержанию и тону примыкают еще к его вольнолюбивому творчеству, однако форма их не случайна: протест Языкова приобретает более абстрактный, морально-этический характер Раньше поэт Языкова — это или баян, традиционный в декабристской литературе певец-воин, поющий славу героям и пламенной любви к свободе, или независимый, свободный гений, для «торжественных трудов» которого не может служить наградой «милость царственного взгляда» и «восхищение рабов». Теперь же миссия поэта представляется ему высоким, «избранническим» служением божественной мудрости и добру. Поэт призван смягчать своим пением равно и муки раба и жестокость «венчанного произвола». (Такое умонастроение родственно, например, А. И. Одоевскому, типичному декабристскому поэту последекабрьской эпохи.)

Библейский стиль вообще был типичен для декабристской поэзии, причем в период до 1825 года он имеет, как правило, прогрессивный смысл (Кюхельбекер, Грибоедов, Пушкин с его «Пророком», Ф. Глинка).

Несколько иначе обстоит дело в литературе последекабрьской, когда, в связи с воцарившей реакцией, в обществе начинают распространяться религиозные настроения, затрагивающие и прогрессивную литературу (в том числе поэзию ссыльных декабристов). Эти настроения особенно усиливаются в 1830-е годы после поражения революционных вспышек в Европе (революция 1830 года во

[32]

Франции, Польское восстание 1831 года). Бессилие, усталость, вынужденное примирение с неправой властью в эти годы часто оборачивается христианским смирением и облекается в библейские образы.

У Языкова этот стиль появляется только после декабря и после его стихотворений, открытостью выражения политического чувства напоминающих стихи Рылеева. И сам Языков рассматривал появление библейских мотивов в своем творчестве как явление новое и очень знаменательное. «С 1 января 1832 года моя муза должна преобразиться, — писал он В. Д. Домовскому осенью 1831 года, прося прислать ему журнал «Христианское чтение» и Библию на немецком языке. — Я перейду из кабака прямо в церковь!! Пора и бога вспомнить! ..» 1 И Языков считает необходимым торопиться с изданием первого сборника своих стихотворений не только потому, что стихотворений этих набралось достаточно, но потому, в первую очередь, что на его «любовных, винных» произведениях «есть особенный отпечаток, и характер в них дышит такой, которого не должно быть в последующих: пусть они и существуют особняком». 2

В начале 1830-х годов прорывается еще порой в стихах Языкова бурная энергия, размашистость, но чем дальше, тем больше утрачивается идея борьбы, целенаправленность движения, и поэтому рядом с энергическими вспышками совершенно естественно сосуществует мысль о законности обуздания буйной вольности «порядком» («Конь», 1831) и даже совсем не свойственное ранее Языкову чувство обреченности, покорности судьбе:

Мирно гибели послушный,

Убрал он свое весло;

Он потупил равнодушно

Безнадежное чело;

Он глядит спокойным оком...

И к пучине волн и скал

Роковым своим потоком

Водопад его помчал.

(«Водопад»)

_____

1. H. М. Языков и В. Д. Комовской. Переписка 1831— 1833 годов. — «Литературное наследство», № 19—21. М., 1935, стр. 51.

2. Письмо к А. М. Языкову от 30 сентября 1830 года (Рукописный отдел Института русской литературы АН СССР).

[33]

Конечно, у этих настроений есть и биографический подтекст (болезнь Языкова, ощущавшаяся им. необходимость наладить и упорядочить свое все еще слишком раздольное житье), однако несомненен и социальный их характер. Языков после 14-го декабря переживал то же «похмелье», что и большинство оппозиционно настроенной молодежи. Это не означает, конечно, что он прямо становится на сторону правительства: даже в 40-е годы, самый мрачный период своего отступничества от освободительных идей, Языков сохраняет критическое отношение к полицейско-бюрократическому режиму. Однако из его творчества сначала исчезает идея борьбы и смелый призыв к свободе, а затем поэзия его приобретает и откровенно реакционный смысл. Патриотизм Языкова, потеряв связь с освободительными идеями, постепенно вырождается в шовинистическую нетерпимость, в идею национальной исключительности и злобное неприятие революционного Запада.

Н. А. Добролюбов объясняет этот поворот незрелостью и расплывчатостью политических воззрений Языкова, тем, что вольнолюбие его было эмоционально, но не глубоко: «Языков не мог удержаться сознательно на этой высоте, на которую его поставило непосредственное чувство, у него недоставало для этого зрелых убеждений и просвещенного уменья определить себе ясно и твердо свои стремления и свои требования от своей музы». 1

Переход на консервативные позиции, выразившийся у Языкова в усвоении идей, близких к славянофильским, окончательно совершается только в начале 1840-х годов, но наметился этот переход значительно раньше.

В 1832 году в первом номере «Европейца» появилось стихотворение Языкова «Ау!», содержащее его новое поэтическое кредо:

Да, я покинул наконец

Пиры, беспечность кочевую,

Я, голосистый их певец!

Святых восторгов просит лира —

Она чужда тех буйных лет,

И вновь из прелести сует

Не сотворит себе кумира!

...О! проклят будь, кто потревожит

Великолепье старины,

____

1. Н. А. Добролюбов. Стихотворения H. М. Языкова, — Полн. собр. соч. в шести томах, т. 1. Л., 1934, стр. 351.

[34]

Кто на нее печать наложит

Мимоходящей новизны!

Сюда! на дело песнопений,

Поэты наши! Для стихов

В Москве ищите русских слов,

Своенародных вдохновений!

Цитируется по изд.: Языков Н.М. Полное собрание стихотворений. М.-Л., 1964, с. 23-35.

Вернуться к оглавлению статьи Бухмейера

Вернуться на главную страницу Н.М. Языкова.

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС