Закруткин Виталий Александрович

1908-1984

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Виталий Александрович Закруткин

Закруткин Виталий Александрович (27.03[10.04].1908—10.10.1984), писатель. Родился в Феодосии в семье учителя, вырос в деревне. В 1941 опубликовал сборник статей «Пушкин и Лермонтов». Первая повесть Закруткина — «Академик Плющов» (1940). Произведения военной поры вошли в книги «Коричневая чума» (1941), «Сила» (1942), «Повесть о слободе Крепкой» (1944), «Кавказские записки» (1947) и др. После демобилизации (1945) Закруткин поселился в станице Кочетовской на Дону. Теме гражданской войны посвящен роман «У моря Азовского» (1946); трудовым будням рыбаков — роман «Плавучая станица» (1950; Сталинская премия 1951). Роман «Сотворение мира» (1955—56) дает панораму жизни обитателя небольшой деревни. Точка отсчета повествования — страшный голод 1921. Заканчивает роман 1945. В этот отрезок времени вмещаются огромные испытания, которые русский народ вынес под властью большевиков и сумел, несмотря ни на что, победить беспощадного иноземного врага. В творческой манере и языке Закруткина ощущается влияние шолоховской традиции. По киноповести Закруткина «Без вести пропавший» (1957) снят одноименный фильм.

Использованы материалы сайта Большая энциклопедия русского народа.

Михаил Алексеев

Виталий Закруткин

Маленький катерок с поэтическим названием «Заря» храбро мчится в кромешной тьме вверх но только что избавившемуся от ледяного плена Дону. Под крохотным круглым глазком иллюминатора убегают на юг мутные, холодные волны. Зябко и жутковато стоять на открытой палубе одному и глядеть в слепую черноту ночи. Снова тянет туда, вниз, откуда только что вышел,— в пожертвованную капитаном каюту, напоминавшую сейчас солдатскую землянку: так много набилось туда народу.

Что же это за народ?

Прежде всего жители Дона, низовских его станиц — Семикаракорской, Раздорской, Кочетовской... Дон, батюшка Тихий Дон, вскормил, вспоил их, простых и гордых людей, дал им много забот и много прекрасных песен, которые нет-нет да и вырвутся из их сердец, но только быстро гаснут — не хватает простора в тесной каюте, а песне простор надобен. И люди смущенно умолкают, сидят вот так молча минуты две-три, а затем вновь начинают говорить, говорить — и все о своих делах. И тот, за кем мне больше всего приходится наблюдать, ничем почти не отличается от других обитателей каюты: чувствуется, что и он целиком во власти хозяйственных забот, охвативших сейчас окружающих его людей. Да с ним говорят об этих самых делах, как равные с равным. И никто бы никогда не подумал, что это писатель, если б не такие речи:

— Нет, Виталий, все-таки ты в своей «Плавучей» меня малость не так изобразил...

— Я тебя вообще никак не изображал. С чего ты выдумал? В моем романе действует Назаров Тихон Филип-

[03]

пович. А ты — Азаров. И зовут тебя иначе — Устин Филиппович!

— Ну, ты это брось! — не сдается Устин Филиппович. — По всему Дону известно, что именно меня ты пропечатал. Только схитрил: фамилию чуток подправил да имя другое дал, чтоб я не имел претензий...

Азаров был, конечно, прав: он, бывший первый секретарь Семикаракорского райкома партии, послужил прототипом Назарова Тихона Филипповича, одного из главных героев романа Виталия Закруткина «Плавучая станица». В дальнейшем мне суждено будет увидеть еще многих невыдуманных героев этого произведения. Одни из них живут вместе с автором в станице Кочетовской, другие — в соседних станицах и хуторах. Сейчас и особенно в последующие дни я много думал, как, должно быть, смешны для Закруткина наши вечные разговоры и споры о творческих командировках... Припомнились строки, написанные им о другом писателе, чье могучее дарование наложило несомненную печать на творчество автора «Кавказских записок», «Плавучей станицы», «Сотворения мира» и «Подсолнуха».

«Ему не нужно было «ходить в парод» или «собирать материалы» в творческих командировках. Он сам — плоть от плоти и кровь от крови парода... С детских лет он связан с казаками-земледельцами. От них перенял умение трудиться в поле, скакать на коне, ловить рыбу, у них научился угадывать погоду по мерцанию звезд, по росе на травах, по оттенкам солнечного заката... Михаил Шолохов и сейчас не может жить без земляков-станичников, без степи, без родных берегов, без того ощущения полного слияния человека с живой природой, которое свойственно земледельцам».

Думается, нечто подобное Виталий Закруткин мог бы сказать и о себе.

Впрочем, я уже предвижу возражения со стороны людей, знавших Закруткина в годы, предшествовавшие Великой Отечественной войне, и в первые годы после этой войны. Люди эти называли его не иначе как Виталий Александрович, ибо как же можно еще называть ученого, доцента, заведовавшего кафедрой Ростовского педагогического института, читавшего лекции о русской литературе я при этом носившего очки непременно в золотой оправе? К тому времени В. Закруткин был уже автором, но не

[04]

романов и повестей, а научных работ и, в частности, трехсотстраничного сборника статей, посвященных Пушкину и Лермонтову. Кто же мог подумать, что этот «типичный» ученый явится перед нами как вдохновенный художник?! Многие до сих пор не могут понять этой метаморфозы.

В самом деле, как могло случиться, что человек, столько лет отдавший науке, человек, которому пророчили большое будущее знаменитые ученые-филологи именно на поприще научном, вдруг по доброй воле оставляет кафедру, как бы демонстративно сбрасывает с себя «городское» обличье, надевает солдатскую гимнастерку с тем, чтобы уже никогда с ней не расставаться, и переезжает на постоянное жительство в станицу Кочетовскую? Далеко не все тогда понимали, что родился новый писатель, который ищет сближения с героями своих будущих книг.

Мы сказали «вдруг», а ведь оно, это «вдруг», очевидно, чем-то подготовлено заранее. Не подскажет ли нам что- либо биография писателя?

Родился Виталий Александрович в 1908 году в Феодосии, а память сохранила — и сохранила навсегда — не шибко сладкую жизнь в глухой украинской деревеньке Екатериновке, где отец и мать учительствовали, а также вели свое хозяйство, ничем особенно не отличаясь от прочих крестьян, разве только были еще беднее их. Шесть человек семьи, девять десятин земельного надела да выбракованная лошаденка — память о конном корпусе Котовского, проходившем однажды через деревню, — вот все, чем располагали Закруткины.

С десяти лет Виталий, подобно своим сверстникам, деревенским хлопцам, начал работать в поле: пахал, бороновал, сеял... С сумерками выезжал в ночное, слушал перепелиное «спать пора», звон цикад, пел грустные, добрые народные песни. Он и сейчас их поет, и мне никогда еще не доводилось слышать такого безудержно лихого и глубокого задушевного исполнения донских казачьих и украинских песен. Маленький, шустрый, бедный деревенский хлопчик, он не знал в ту пору, какое богатство накапливается в его сердце, не знал того, что цепкая память бережно сохранит для него это богатство и щедро отдаст его, едва прикоснется к сокровищам этим чуткая душа художника. Запахи степных трав, конского пота, картина людских дел и страданий... — не оттуда ли, не из далеких ли

[05]

годов детства вынес их писатель? Не на деревенских ли похоронах он увидел крест, который затем много лет не давал покоя его художническому воображению, пока тяжко и грузно не встал в первых строчках романа «Сотворение мира».

«Крест был готов. Он был сделан из дубового бревна, снятого с конских яслей. Кони годами терлись об ясли, годами роняли слюну на крепкое дерево, и потому крест лоснился, как рыжая, в мыльных натеках конская шея.

В середине бревна торчало грубо выкованное, тронутое ржавчиной железное кольцо, к нему когда-то привязывали повод. Кольцо надо было снять, но у старика, который де-лал крест, иссякли силы.

— Нехай остается, — хмуро пробормотал он. — Кольцо никому не мешает...»

Всех этих деталей не приметишь сразу, каким бы наблюдательным ты ни был.

В деревне Екатериновке в какой-то заброшенной хатенке Виталий подобрал с пола тоненькую книжечку без обложки и титульного листа. Это оказались стихи. Кто их автор, Виталий не знал. Но стихи его просто ошеломили: будто неизвестный автор подсмотрел его, Виталия, жизнь и все описал, как есть, — до чего все правда!.. Это была искра, воспламенившая в душе подростка давно накапливавшуюся жажду творчества. Начал с самого неприкрытого и добросовестного подражания Есенину (это ему принадлежал растерзанный томик стихов). До слез радовался, когда выходило похоже. Написал более ста стихотворений и даже какие-то поэмы. Все это были песни о лошадях, о коровах и о... любви. Шестнадцатилетний деревенский избач, книжник и мечтатель, мог ли он не писать о любви!

Глубоко в сердце своем Виталий прятал заветную думку увидеть себя напечатанным. Этой мечте суждено было сбыться лишь в 1926 году: одесская газета «Известия» опубликовала его фельетон «Комбогомольцы», коим он пригвождал к позорному столбу «комсомольцев» своей деревни, всей организацией отправившихся в церковь святить пасхи. Он не подписал фельетона своей фамилией, а придумал псевдоним «В. Тамарин», по имени возлюбленной, конечно.

В 1930 году вся семья Закруткина уехала па Дальний Восток, где отец, мать и сам Виталий учительствовали.

[06]

В Благовещенске он сдал экстерном за пединститут по факультету языка и литературы. А в 1933 году был принят в аспирантуру Ленинградского педагогического института имени Герцена. Его учителями и наставниками были Василий Алексеевич Десницкий, один из близких друзей Горького, а также профессор Николай Петрович Андреев — блестящий знаток русской народной сказки. Если первый учил аспиранта Закруткина быть смелым исследователем, непрерывно дерзающим в науке, то второй пробудил в нем острый интерес к русскому народному творчеству, то есть, сам того не ведая, готовил почву, в которой в свое время проклюнется и станет бурно произрастать талант художника. Именно интерес к русскому народному творчеству заставил Закруткина избрать темой своей диссертации незавершенную поэму А. Пушкина «Братья-разбойники». В своей работе он неопровержимо доказал, что поэма эта рождена глубоким знанием народного фольклора, а не подражанием Байрону, как считалось раньше.

В 1936 году В. Закруткину предложили заведование кафедрой русской литературы в пединституте.

Ну, а как все кончилось, мы уже знаем: художник победил в нем ученого. Случилось это, пожалуй, лишь после войны или во всяком случае во время войны, по никак не до нее, хотя в 1940 году и вышла в свет его первая повесть «Академик Плющев». Художник в этой вещи едва-едва проглядывал. Одно только роднит «Академика Плющева» с поздними книгами Закруткина — это глубокий патриотизм, нежная, сыновняя любовь к родной русской земле, восхищение ее лучшими сынами и дочерьми.

Па фронт Виталий Александрович мог бы и не пойти — как заведующему кафедрой ему предложили эвакуироваться из Ростова на Восток вместе с институтом.

— Этого я себе никогда бы не простил! — вырвалось тогда у Закруткина.

И он направился в райвоенкомат. Всю войну провел оп на фронте вместе со сражающимся народом, разве только ранения на время заставляли его покидать передовые позиции. Теперь, когда мы знакомы с «Кавказскими записками», с этим поэтическим документом, воспевшим под-виг людей на войне, как мм благодарны писателю, что он не воспользовался бронью!

«Кавказские записки» всем нам понравились, не удов-

[07]

летворен ими один человек: сам автор. Народ-труженик, народ-воин — вот две темы, которые не дают ему покоя, которые он надеется воплотить в большом своем замысле, частью уже осуществленном. Мы говорим о романе «Сотворение мира», третья книга которого будет посвящена Великой Отечественной войне.

Наша маленькая «Заря» на рассвете причалила к пристани. Быстро поставили сходни, и мы сошли на земли станицы Кочетовской, где вот уже много лет живет писатель Виталий Закруткин. С удивлением оглядываюсь вокруг, будто вернулся в знакомые места, где давно не был. В чем же дело? Да это же «Плавучая станица». А Виталий Александрович, как бы отгадав мои мысли, говорит:

— Меня всегда до глубины души, до слез возмущало варварское отношение к живой природе, слепое, бездумное истребление лесов, рек, их живых обитателей. Именно поэтому браконьерство я рассматриваю как бандитизм, как разбой на большой дороге... Человек ведь у нас — хозяин во всем. И мне хочется, чтобы у него было... духовно чистое, бережное отношение к природе. Ведь он и сам дитя ее. Вот что хотелось сказать мне в «Плавучей станице»...

Тогда еще не было написано многое из того, что составило впоследствии книгу под названием «Мать сыра земля». Не было «Лика земли», «Лесных кладов», «Творцов земной красы», «Кочетовцев», «Стороны Донской»,— пока что все это было в сердце художника. Но рука его уже коснулась главной струны. Она прозвучала пронзительно-грустно и определила тональность книги, которой и предпосланы мои заметки.

Я слушаю, и вспоминается фраза из его очерка «Слово о бессловесном»: «Приходилось ли вам видеть, как плачут вербы?»

Он видел это, человек, до боли сердечной влюбленный в родную землю, в ее поля, леса, моря и реки. И любовь эта не платоническая. Недаром министр рыбной промышленности специальной директивой обязал всех своих инспекторов изучить «Плавучую станицу», а из далекой Англии в Кочетовскую пришло письмо, которому мог позавидовать любой ученый-биолог:

«Не можете ли вы посоветовать, как нам, англичанам, возродить некогда процветавший в наших морях промысел креветок?»

Чтобы в полную силу ощутить нежную, трепетную лю-

[08]

бовь Виталия Закруткина к природе, нужно прочитать его рассказ «Подсолнух». Вы и сами не заметите, как начнете переживать за судьбу этого подсолнуха, вызванного к жизни в солончаковой степи могучей силой человеческой любви.

«Ну и что из этого?— может заметить мне один известный наш литератор, считающий пейзажные зарисовки неким анахронизмом в нашей литературе, пережитком прошлого, перепевом русских классиков.— На Западе давно писатели отказались от пейзажей».

Давайте хотя бы мысленно воспользуемся советами этого литератора и освободим шолоховский «Тихий Дон» от пейзажа. Что? Правильно, нет уже романа. Люди остались — и Григорий, и Аксинья, и Пантелей Прокофьевич,— все остались, а вот душа-то исчезла, у них нет души... Вот тебе и пейзажи!

Откроем роман В. Закруткина «Сотворение мира» и прочтем хотя бы вот это:

«По всей земле во всех странах, с трудом и отчаянием, с верой и надеждой поднимались борцы за свободу. Они умирали в неравных боях, но их становилось все больше...»

Голая публицистика, не правда ли? В самом деле, едва ли эти строчки произвели бы большой эмоциональный эффект, если б не были мощно поддержаны, подкреплены следующими:

«Так, в преддверии весны, когда пригреет солнце и сначала на взлобках степных курганов, па высотах, на гребнях борозд, а потом в низинах, в западинах, начнут таять снега — тихие, бесшумные, еще неприметные, пробиваются наверх первые струмочки талой воды. С каждым днем солнце греет все больше и все быстрее текут разрозненные ручьи. И вот приходит час — ручьи сливаются в один могучий, неодолимый поток, рушат твердыню реки, с грохотом, шумом и звоном уносят темные, потерявшие блеск льдины к голубому морю. И никто не может остановить победное движение весеннего потока, никто не может удержать под лучами солнца застарелый, ноздреватый, испещренный трещинами лед...»

Так строки публицистики наполнились жизнью, обрели взрывчатую энергию и сработали точно и безотказно в нужном автору направлении.

Давным-давно потерял родину белоказачий офицер

[09]

Максим Селищев, один из героев романа. Как, какими словами передашь всю безысходность и безотрадность его положения? Можно исписать десятки страниц, рассказывая о его мытарствах, а можно ограничиться одной символической зарисовкой, как ото делает Виталий Закруткин. И тут, как и в первом случае, ему па помощь приходит родная природа:

«Так бывает поздней осенью, когда улетают на юг гусиные стаи, где-нибудь в голой, неприютной степи остается на колючей стерне потерявший силы, подбитый гусь. Он еще видит, как, отдохнув на коротком привале, трубно перекликаясь, поднимается в воздух вся его стая, еще долго слышит он в сумеречной тишине ее исчезающий, последний зов. Но, распростертый на жесткой, холодной земле, он лежит, вытянув шею, безучастный и безответный, и лишь морозный ветер шевелит изломанные перья на его неподвижных, бессильных крылах...»

Вот когда мы почти физически чувствуем, что значит остаться одному, без родных, без близких. Вот тогда мороз пробегает по коже от ощущения этого жуткого одиночества. Но чтобы добиться эмоционального эффекта, автору нужно было самому, собственными глазами видеть — и не один и не два раза видеть! — как разливаются в половодье реки, как погибает в степи подраненная птица. Однако и этого еще недостаточно: нужно с молоком матери впитать в себя неистребимую и неизбывную любовь к родной земле, чтобы все, что на ней происходило, глубоко волновало твою душу, кипятило твою кровь; короче — для этого ты должен быть кровным сыном своей единственной, незаменимой матери-Родины. Только в этом случае она откроет перед тобой все свои сокровенные тайны, вознаградит тебя редким даром видеть прекрасное в крохотном родничке, во взмахе птичьего крыла, в залысинах древних курганов, в трепете одинокой березки на безлюдном и пустынном поле...

Хотелось бы описать кабинет автора «Плавучей станицы» и «Сотворения мира», да, пожалуй, не стоит. И вообще он менее всего похож на кабинет — это скорее краеведческий музей, в котором представлена вся фауна сред-него и нижнего Дона. Все это, а также множество ружей и три собаки, радостно бросившиеся нам навстречу, изобли-

[10]

чают в хозяине страстного охотника. В тот день нам так и не удалось поговорить о творческих делах. Не успели войти в дом, зазвонил телефон: директор совхоза А. М. Бабенко просит Виталия Александровича похлопотать об увеличении сметы на постройку бани и хлебопекарни, а потом они отправились осматривать виноградинки — приближалось время, когда нужно будет вызволять закопанную лозу из-под земли: Закруткин уже прослыл опытным виноградарем. Это по его предложению вместо захудалого зернового колхоза в станице Кочетовской создан виноградарский совхоз с большими потенциальными возможностями. Также по настоянию депутата местного и областного Советов Виталия Александровича Закруткина станица Кочетовская и прилегающие к ней хутора Бугровский и Плешаковский получили электрический ток. По его же настойчивой просьбе в совхозе установлена пилорама. Он, очевидно, и сам не заметил, как был вовлечен во все хозяйственные дела и связанные с ними заботы. Станичники уже привыкли к этому и сами облекли себя правами высокой требовательности к «своему писателю». Какой где непорядок заметят, тут же сетуют:

— Куда же это Виталий Александрович смотрит!..

Привык к этому и он, принимает такие упреки как должное. При мне он разговаривал с секретарем обкома и добился того, что теплоходы, идущие рейсом вверх и вниз по Дону, будут останавливаться в Кочетовской — это очень удобно станичникам.

Он умеет как-то очень хорошо слушать людей и быстро расположить их к откровенности. Я видел, как суровый и замкнутый механик теплохода Александр Тихонович Сахненко вдруг словно бы преобразился и более двух часов рассказывал писателю о трудной своей судьбе, даже о том, о чем предпочитают не рассказывать и самым близким. Это произошло как-то незаметно. Закруткин слушал и слушал, и глаза его делались все задумчивое...

Много хлопот у писателя. Человек, умеющий видеть, как плачут деревья,— может ли он остаться глухим к людским болям и радостям! И люди платят ему ответной любовью.

Несколько раз в Кочетовскую приезжал Михаил Шолохов, с которым Виталий Закруткин связан долголетней дружбой и которому, больше чем кому бы то ни было, он обязан решительным поворотом творческого внимания к

[11]

народной теме, к простым труженикам, потом своим добывающим для всех людей земные блага. Это у него, у Шолохова, научился Закруткин умению чутко прислушиваться к шорохам трав, различать едва уловимые запахи цветов, любоваться саженным размахом радужных орлиных крыл, глубоко понимать и чувствовать пленительную и животворящую силу земли, питающей своими соками несметное количество живых существ, а главное, конечно,— пристальному вниманию к самому удивительному из всех живых существ — к человеку. Не эта ли великая любовь к земле, к людям продиктовала ему заключительные строки первой книги нового романа:

«Впереди, то сияя сквозь дым голубыми просветами неба, то затемняясь густыми, по-зимнему низкими тучами, приближались все новые и новые дали, манящие, переменчивые, как наполненная радостью и горем, неумирающей надеждой и непрерывным созиданием человеческая жизнь».

Михаил Алексеев

[12]

Цитируется по изд.: Закруткин В.А. Мать сыра земля. М., 1970, с. 3-12.

Далее читайте:

Русские писатели и поэты (биографический справочник).

Сочинения:

Собр. соч.: в 4 т. М., 1977—80;

Рассказы. Очерки, статьи. Ростов н/Д, 1959;

Лик земли: Рассказы и очерки. М., 1962.

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС