Родственные проекты:
|
ЧЕ-КА
ЧЕ-КА
Материалы по деятельности Чрезвычайных комиссий
ТЮРЬМА ВСЕРОССИЙСКОЙ ЧРЕЗВЫЧАЙНОЙ КОМИССИИ
(Москва, Б. Лубянка, 11)
Одна из центральных московских улиц — Большая Лубянка — волею большевиков
превращена в сплошную тюрьму. Что ни дом, то тот или иной чекистский
застенок. Как известно, на Б. Лубянке были сосредоточены ранее наиболее
значительные страховые общества; место этих страховых обществ заняли
многообразные ответвления В.Ч.К. и М.Ч.К., которые тоже выполняют, правда
довольно своеобразно, функции «страхования жизни».
Итак, начнем перечислять.
Громадный дом страхового общества «Россия», выходящий и на Лубянскую
площадь, и на Б. Лубянку и на М. Лубянку, занят ныне Всероссийской
Чрезвычайной Комиссией с ее огромным количеством секций, подсекций, отделов,
подотделов; здесь же во внутреннем корпусе — там, где раньше была гостиница
— помещена и «внутренняя тюрьма В.Ч.К.» До «реформы», относящейся к началу
декабря 1920 года, это «узилище» было тюрьмой Особого Отдела В.Ч.К. С
уничтожением Особого Отдела все его владения были возвращены в «лоно
метрополии». Таков облик дома страхового общества «Россия» — Б. Лубянка, 2.
Б. Лубянка, 9 — когда то гостинница и ресторан «Билло», излюбленное
московской немецкой колонией, ныне — казармы батальона В.Ч.К., отряда,
несущего караульную службу.
Б. Лубянка, 11, до реформы декабря 1920 года — Всероссийская Чрезвычайная
Комиссия с находящейся при ней {153} тюрьмой; ныне это помещение частью
занято под «концентрационный лагерь В.Ч.К.», частью служит филиальным
отделением «внутренней тюрьмы, Б. Лубянка, 2». Дом 11 по Б. Лубянке ранее
был занят страховым обществом «Якорь» и обществом «Русский Ллойд».
Б. Лубянка, 13 — ранее страховое общество «Саламандра» — ныне клуб
сотрудников В.Ч.К., в котором каждодневно насаждаются «культура и
просвещение», а раз в неделю «эстетически и морально» воспитывают чекистов
своими спектаклями артисты Малого и Художественного театров.
Тут же, в прилегающем к дому № 11 Варсанофьеском переулке — «гараж
расстрела» (прошу заметить, что В.Ч.К. имеет свое «место расстрела», М.Ч.К.
— свое).
Обозревая дальше Б. Лубянку, должно отметить дом №14, когда то дом графа
Ростопчина, а еще ранее принадлежавший знаменитой Салтычихе; дом, на крыльце
которого и разыгралась так незабываемо описанная Толстым сцена между
Ростопчиным и Верещагиным. До октябрьского переворота этот дом принадлежал
«Московскому страховому обществу»; теперь это — Московская Чрезвычайная
Комиссия (М.Ч.К.) со своею тюрьмою, со своим «подвалом расстрела».
Далее, Б. Лубянка, 18 — Московский Революционный Трибунал. Прилегающий к Б.
Лубянке Большой Кисельный переулок имеет два достопримечательных по нынешним
временам дома: дом бывш. Франк (на углу М. Кисельного переулка) — теперь
казарма батальона М.Ч.К. и дом № 8 — «тюремный подотдел М.Ч.К.»
Все эти помещения и дома окружены рогатками, сторожевыми постами; окна
взяты в железные решетки; вокруг и около — несметное количество
большевистские шпиков; и легко себе представить, с каким старанием москвичи
обходят эти улицы и переулки «ужаса и крови».
Большая Лубянка — ныне ненавистная не только для Москвы, но и для всей
России, улица. Особенное омерзение, этот сплошной застенок внушает ночью,
когда все кругом погружено во мглу и только одна улица — Большая Лубянка —
маячит электрическими фонарями у подъездов В. Ч. К. и М. Ч. К.; маячит и без
устали принимает в эти подъезды свозимых со всей России и без устали
выпускает в подлежащие «гаражи и подвалы расстрела».
{154} Вот лик Большой Лубянки в эпоху торжества коммунизма.
Перейду теперь к непосредственной теме моих воспоминаний, к дому №11. Лучшие
комнаты бывшего страхового общества отданы следователям и их помощникам,
наилучшие — членам коллегии и под заседания президиума, наихудшие же вкупе с
подвальными помещениями отведены, конечно, арестованным. Арестованные
размещаются в доме № 11 следующим образом: наверху — четыре комнаты и два
подвальных помещения для общих камер (мужских); в подвальном же помещении
содержатся и женщины. Кроме того иногда, во время массовых арестов,
заполнялся и заполняется сейчас находящийся во дворе дровяной сарай. Помимо
общих камер Б. Лубянка, 11, обладает несколькими одиночками. Одиночки
имеются и наверху и в подвале. Наверху одиночки созданы путем весьма
своеобразно простым: обычная комната перегорожена деревянными перегородками
на ряд клетушек, примкнутых ко внутренней стене комнаты, а потому лишенных
света. Внизу, в подвале, одиночки — такие же, лишенные света: три шага в
длину, два — в ширину. А весьма часто в такие одиночки набивают по два, даже
по три арестованных. «Параш» в камерах нет; арестованные на Большой Лубянке,
11 пользуются привилегией беспрепятственного пользования и днем и ночью
уборной. Прогулок заключенные на Б. Лубянке, 11 так же, как и содержащиеся
на Б. Лубянке, 2, не имеют. Исключение делается иногда только для женщин.
Книги и газеты, как общее правило, не разрешаются (в 1920 г. до июля
разрешались книги, а газеты даже приносились надзирателями). Электрический
свет в одиночках горит и днем и ночью.
Вот в общих чертах режим тюрьмы В.Ч.К. на Лубянке, 11 — полу-тюрьмы,
полу-концентрационного лагеря.
Должен здесь оговориться: все описанное мною выше и все, что воспоследует,
относится, главным образом, к 1920 году, когда пишущему эти строки довелось
быть арестантом дома № 11.
Администрация В.Ч.К. в 1920 г. состояла из коменданта Вейса (латыш),
помощников коменданта — Андреева, Головкина, трех дежурных надзирателей —
Адамсон (латыш), Берзин (латыш). Рыба (латыш); кроме того имеется заведующий
хозяйственной частью этой тюрьмы Мага (латыш). в настоящее время многие из
выше перечисленных {155} лиц получили повышение по службе: но все они «верою
и правдою» продолжают служить в В.Ч.К.
Одно из повышений должно сейчас же отметить: Мага — ныне начальник
тюрьмы-лагеря, имеющейся в доме № 11.
Хочу здесь дать краткую характеристику только что названным лицам.
Комендант Вейс. Лощеный, щеголеватый, лет тридцати, говорят, он бывший
студент рижского Политехникума. Большой формалист, но внешно корректный, в
особенности с женщинами, по отношению к которым часто даже предупредительно—
галантен. Характерная черта его, как, впрочем, и большинства администрации
В.Ч.К., — ложь, постоянная ложь заключенным. Деятельный участник ночных
экспедиций в «гараж расстрела», Вейс — «церемонемейстер» этих экспедиций,
Помощники Вейса — Андреев и Головкин — принадлежат к разряду «бесцветных
чекистов»; причем Андреев— помягче, подобродушнее; Головкин — более груб,
чаще впадает в транс ругательств. И Андреев и Головкин — коммунисты
послереволюционной формации; до февральской революции и после нее в течение
нескольких месяцев Андреев благополучно служил на одной из московских фабрик
в качестве конторщика.
Из трех надзирателей латышей наиболее ярок Рыба. Молодой, красивый, с
поразительно наглым лицом; ярко выраженный тип сутенера — вот Рыба.
Развращенность, похотливость сквозят в каждой черте лица Рыбы. Рыба — один
из палачей В.Ч.К. Рыба расстреливает. И веришь слухам о проявляемой им при
расстрелах жестокости садиста — таков внешний облик Рыбы.
Адамсон — исполнительный служака, ко всему безучастный, тупой, но достаточно
злой. Владеет русской речью, комично ее коверкая, а потому обе тюрьмы В.Ч.К.
(и Лубянка 2 и Лубянка 11) полны имитаторов и имитаторш Адамсона. Теперь
Адамсон — в «высоком чине», он — помощник коменданта внутренней тюрьмы
(Лубянка 2).
Берзин — довольно добродушен и кое когда даже искренне услужлив. Причем у
Берзина, несмотря и на ему свойственную сакраментальную молчаливость, всегда
заметно различное отношение к «политическим» и «не политическим».
Центральная фигура Б. Лубянки, 11 — Мага — латыш со зверским злым лицом, уже
немолодой, никогда почти {156} не разговаривающий с заключенными; молчание
свое Мага прерывает только для ругани и угроз, которые по отношению к «не
политикам» нередки; угрозы Маги зловещи, и их невольно страшатся, зная, что
Мага главный палач В.Ч. К., что в «гараже расстрела» он, Мага — главное
действующее лицо. Когда в В.Ч.К. нет занятий по случаю праздничного дня,
Мага все тоскливо бродит по камерам, не находя себе места. Но особенно
оживлен Мага в дни, предшествующие ночным расстрелам; по оживлению палача
ожидающие расстрела очень часто определяют, и безошибочно, что сегодня их
«возьмут на мушку». Мага любит и поухаживать: очень часто, особенно по
воскресеньям, из «дежурной надзирательской» неслись взвизгивания
латышек-надзирательниц. Неоднократно арестованные могли наблюдать шутливую
возню даже в коридорах тюрьмы; то Мага, иногда при участии Берзина, тоже
весьма «слабого по женской части», устраивал «любовные игры» со своими
компатриотками.
Перехожу теперь к следователям В.Ч.К. (пусть читатель помнит, что эти строки
относятся к 1920-му году).
Специализация среди следователей В.Ч.К. была весьма точно проведена; редко,
редко, когда следователь вел дело не «по своему департаменту».
Во главе секретно-оперативного отдела В.Ч.К. в описываемое время стоял некий
Романовский, в дореволюционную эпоху служивший небольшим чиновником по
министерству финансов. Жестокость, вероломство — черты, свойственные,
конечно, всем чекистам, являются в достаточной мере подчеркнутыми и в
характере Романовского. Из индивидуальных свойств Романовского должно
отметить любовь к вину и к артисткам. Женатый на артистке (плохонькой
артистке плохонького московского театра), Романовский частенько вращался в
той сомнительной среде «жрецов и жриц сценического искусства», в которой
находили и находят себе пристанище и игорный притон, и грандиозная
спекуляция, и торговля спиртом, а порою к доносы и провокация. Правда, что
почти все эти «жрецы и жрицы» — из отбросов сценического мира, но этих
«отбросов» в сценической Москве в большевистское лихолетье развилось
видимо-невидимо. Ныне Романовский отошел уже от чекистских дел.
Теперь — краткая характеристика трем следователям В.Ч.К. — Кожевникову,
Луцкому и Крафту.
Кожевников — «заведывавший» социалистами-революционерами — петроградский
рабочий, большевик еще до революционного периода. Отличительные черты его —
ложь и наглость. Нет той гнусности, которой он не преминул бы
воспользоваться в целях «уловления» социалистов-революционеров. Любопытная
черта его внешнего облика — вечно опущенные вниз глаза, боязнь встретиться с
допрашиваемым взорами.
Луцкий — саратовский адвокат, ведал «должностными преступлениями» и
«бандитизмом». У Луцкого — обыкновенный метод «взять» допрашиваемого
измором, издевкой. Луцкий обычно устраивал импровизированные экзамены
допрашиваемому, взволнованному чуть ли не до потери сознания, экзамены по
математике, по русской словесности, по истории, а в особенности любил Луцкий
экзамены по циклу юридических наук. Интеллигентам — экзамены, крестьянину и
рабочему, попавшему в его лапы — ряд вопросов политического свойства, но
тоже отвлеченных, не имеющих никакого отношения к вменяемому в вину
преступлению. Свойство Луцкого — корректность по отношению к допрашиваемому
интеллигенту, грубость при допросах простого человека.
Должен увековечить и имя помощника Луцкого — московского присяжного
поверенного Британ, который целиком воспринял все методы ведения
«чекистского следствия».
Крафт вел дела «контр-революционеров». Излюбленный метод этого следователя —
провокация: «наседка», которая подсаживалась по указанию самого Крафта, тут
же в тюрьме В.Ч.К. вербовала «участников антисоветских заговоров». Многие
«операции» (так на чекистском жаргоне называются обыски и аресты) Крафт
проделывал самолично, не редко прибегая к гриму.
Несколько слов еще об одной звезде «созвездия следователей В.Ч.К.», об Ии
Денисевич. Сестра жены Леонида Андреева, близкая когда то к с.-р-овским
кругам, молодая, красивая Ия Денисович в 1920 г. выполняла в В.Ч. К. и роль
«наседки» (была подсажена к близко ей знакомой Ол. Елис.
Колбасиной-Черновой) и роль следователя по левоэсеровским делам.
Контингент содержащихся в В. Ч. К. — самый разнообразный. Пестрота
необычайная. И социалисты-революционеры и бандиты; и титулованные, родовитые
дворяне и {158} арестованные за забастовку рабочие; и крупные в прошлом
московские капиталисты и крестьяне-мешочники; и адвокаты из породы
«дельцов-комбинаторов», и чекистские судьи и следователи, изобличенные во
взятках и вымогательствах. Представители всех национальностей, вплоть до
самых экзотических — также неизменные гости тюрем В.Ч.К.
Несколькими штрихами я набросаю портреты некоторых из заключенных в В. Ч. К.
(Б. Лубянка, 11) в 1920 г.
Вот мальчик семнадцати лет, «шпик» М. Ч. К. Сидит в одиночке В.Ч.К. за
то, что «не в меру был ревностен по службе»: налетел с обыском на квартиру
артистки, одной из приятельниц Романовского, нашел там карты, бриллианты,
спиртные напитки. Вел себя на этой квартире так, как привык вести себя
обычно «при обысках»: отобрал для «личного пользования» золотые часы, поел
рябчиков артистки, попил ее коньяку. Но то, что дозволено проделывать вообще
на квартирах россиян, отнюдь, конечно, не разрешается по отношению к «жрице
искусства», покровительствуемой Романовским. В результате — одиночки В.Ч.К.
и угроза расстрелом. Любопытные биографические сведения дополняют образ
этого юноши-филера, юноши-чекиста. Учился он в одном из реальных училищ
Москвы, образовался в этом училище союз коммунистической молодежи — он туда
вошел. Через несколько недель по «сердечному влечению» (тогда «герою» нашего
повествования было пятнадцать лет) он вступает в «уголовный розыск»,
охотится за бандитами, рукоприкладствует на допросах. Затем повышение —
перевод в М.Ч.К.; первая должность — политический филер. Надо было
послушать, как этот мальчишка рассказывал о своей слежке за Коробовым,
Лаврухиным и другими деятелями Центросоюза... Жуть охватывала при этих
рассказах. Вскоре новое повышение — комиссар М.Ч.К., ну а затем... одиночка
В.Ч.К. Жуть за юношество становилась еще более ощутимой, когда в качестве
караульного солдата появлялся в «комнате одиночек» тоже юнец, тоже
коммунист, — гимназист, добровольно вступивший в батальон В.Ч.К. Арестант и
тюремщик, реалист и гимназист, ждущий расстрела и сопровождающий на расстрел
— часто казалось все это невероятным, гнусно-циничной игрой, своеобразным
переложением на коммунистический лад обычной детской игры в «казаков и
разбойников».
{159} Другой заключенный — служащий крупного московского ювелирного
магазина, усердно занимавшийся куплею-продажею бриллиантов. «Раскрыт»
провокатором предложившим означенному спекулянту для покупки несколько
крупных бриллиантов. Провокация была сложная. Провокатор приобретал доверие
в течение нескольких месяцев, познакомился с женой спекулянта, был вхож в
дом, и когда, наконец, злополучный ювелир после длительных уговоров
согласился приобрести бриллианты и принес в условленное место деньги, там
вместо продавца оказался его же приятель, но уже в роли следователя В.Ч.К.
по «делам о бриллиантах». А затем одиночка В. Ч. К., неминуемый расстрел
сделали свое дело: ювелир, все время плакавший, ночью и днем пугавшийся
каждого появления Маги, не выдержал — поступил в провокаторы В. Ч. К... по
бриллиантовому же «подотделу».
Быть следователем этого подотдела, служить в этом подотделе провокатором
было весьма выгодно: определенный и довольно значительный процент с
«раскрытых дел» поступал сыщику и следователю. Потому ряд дел создан был
совершенно искусственно. Провокатор разузнавал, у кого имеются бриллиантовые
вещи, умело пользовался нуждой, стесненными денежными обстоятельствами, и
склонял в конце концов на продажу. Вместо «продажи», конечно, конфискация
бриллиантовой вещи и В.Ч.К.
Злоупотребления в этом «подотделе», наглое хищение, шантаж, наглое
вымогательство достигали таких размеров, что неоднократно президиум В.Ч.К.
вмешивался в бриллиантовые операции своих следователей-чекистов; кое-кто, в
том числе следователь Розенталь, был даже расстрелян, но сегодня
расстреливали, завтра вербовали вновь на службу «провокаторов по
бриллиантам».
Вот владелец автомобильного гаража. Владелец, конечно, в прошлом; в
настоящее время — служащий Высш. Сов. Нар. Хоз. Жуир, бонвиван. Арестован на
улице; при аресте отобраны царские деньги (правда, в небольшом количестве),
золотой портсигар. Никогда не занимался ни революционной работой, ни даже
общественной деятельностью, и тем не менее арестован... как
социалист-революционер. Арестован на улице, и Кожевников в течение двух
неделе уверяет его, что он приехал из провинции на совет партии, что он
видный соц.-рев., одним словом, что он — не он. Обстоятельства ареста более
чем курьезны. За два дня до ареста вышеупомянутый гражданин по своему {160}
обыкновению фланировал по Кузнецкому Мосту: встретил хорошенькую женщину и
устремился за ней. Минут через десять он и она были уже старые знакомые, и
для скрепления дружбы условлено было встретиться через два дня на углу
Софийки и Рождественки против гостинницы «Савой». В назначенный час «он»
подходит к условленному месту, и вдруг сзади окрик «стой, ни с места! Оружие
есть?»
В одиночке В.Ч.К. «он», — между прочим, человек женатый, и получавший от
жены обильные и весьма частые передачи, — все время рассуждал о том, как
грешно изменять жене, как Бог карает за такие измены, и давал неоднократные
клятвы стать верным мужем. Когда на допросе чистосердечно было рассказано
Кожевникову в присутствии еще какого то следователя обо всем происшествии,
то Кожевников разразился морализирующей тирадой:
«Как Вам не стыдно! Интеллигентный человек, а заводит на улице шашни. Но я
Вам, все-таки, не верю: Вы — социалист-революционер, приехавший на совет
партии». Счастье злополучного Дон-Жуана, что шофер Дзержинского оказался
служившим некогда в его гараже и удостоверил правдивость показаний своего
бывшего хозяина.
Вот группа бандитов-комиссаров. Все молодежь, старшему лет двадцать пять.
Пользуясь ордерами В.Ч.К. и М.Ч.К., совершали налеты на квартиры и под видом
обыска очищали эти квартиры от всех золотых, серебряных и меховых вещей.
Встречая сопротивление, пускали в ход револьверы, стреляли; числилось за
ними и несколько убийств. Компания, в которой были и женщины,
притонодержательницы, проститутки примитивного уличного типа. На допросах
все они друг друга оговаривали, потом и денно и нощно ругались между собой
площадною бранью, ругались — и в течение двух месяцев каждый вечер ждали
Маги. Через два месяца предсмертной тоски, невыразимого томления четверо из
этой группы были расстреляны, остальные получили замену: пятнадцать и десять
лет концентрационного лагеря.
Несколько слов о группе адвокатов, побывавших в стенах В.Ч.К. в 1920 г.
Моральное разложение возымело свое действие и в среде московской адвокатуры.
Ряд адвокатов специализировался на хождении по судебным учреждениям
«Советской Республики». Ходатайствами занимались и в трибуналах и в
различных Ч. К. Формально большинство из них, как числящиеся членами
«коллегии защитников и {161} обвинителей» при Московском Совете, не имело
права на какое бы то ни было вознаграждение, а в действительности, так как
право защиты и даже право ходатайства было отдано небольшой группе
адвокатов-хищников, многочисленные клиенты чрезвычаек и трибуналов попадали
весьма часто в цепкие руки беззастенчивых дельцов. Получив от перепуганной
семьи оказавшегося в чекистском застенке обывателя кругленькую сумму со
многими нулями, адвокаты подкупали следователей, судей; а кое-кто занимался
вымогательством и шантажом: шантажировали семью своего доверителя,
шантажировали и семьи сопроцессников. На следствии в В.Ч.К., когда одна из
многих комбинаций вышеназванного типа была раскрыта, все попавшиеся
«судебные деятели» — и судья, и следователь и адвокаты — вели себя довольно
гнусно: не только оговаривали, но даже клеветали друг на друга.
А вот врачи, арестованные летом 1920 г. и обвиняемые в освобождении за
взятки от службы в Красной Армии. Главный виновник — делопроизводитель
комиссии по приему на военную службу при Московском Военном Комиссариате —
жив до сего времени (избавлен от расстрела на обычных условиях: выдача всех
остальных и превращение в «наседку»). Он жив, а десяток врачей, из которых
многие были совершенно невиновны, а сотни юношей, из которых громадный
процент был освобожден на законном основании — расстреляны. Причем
несчастные узнали, выйдя однажды из В.Ч.К. за обедом на Кузнецкий Мост, от
встретившихся им знакомых, что «Известия» в этот день напечатали список
расстрелянных по данному делу, список, в котором были и фамилии тех, кому
передано было это сообщение; придя в камеры, они бросились к газетам и там
прочли в числе уже расстрелянных свои фамилии; это было днем, а ночью их
повели в «гараж»...
С этого дня арестованным дома № 11 газеты не дают.
В одиночках Б. Лубянка, 11 сидели левые соц.-рев. Черепанов, Тамара
Гаспарьян (партийная фамилия Голубева), Мария Шапелева, работница с
петроградского Патронного завода (партийная кличка «Ирина»), член группы
«Народ»» Житков. Эти четыре фамилии я упоминаю, потому что даже в кровавых
анналах В.Ч.К. эти имена занимают исключительное место.
Д. А. Черепанов оставил на стене одиночки надпись: «Схвачен на улице 18
февраля 1920 г. сзади за руки {162} ленинскими агентами». Во время его
ареста смертная казнь официально была отменена. И тем не менее и он, и
Голубева и Ирина были прикончены в В.Ч.К.: по одной версии их удушили, но
уже в одиночках Лубянки, 2, по другой — их расстреляли в обычном месте, в
гараже Варсанофьевского переулка.
Пребывание Черепанова в доме № 11 запечатлелось в памяти караульного
батальона В.Ч.К. Черепанов соглашался беседовать только с Дзержинским;
охраняли Черепанова особо тщательно: к камере были приставлены два
красноармейца, которым было дано строгое приказание не спускать глаз с
Черепанова. Перед уводом Черепанова, Голубевой, Ирины из дома № 11
предварительно были очищены все одиночки от их обитателей путем обманного
вызова якобы на допрос.
Характерно для трусости палачей В.Ч. К., что это учреждение на все справки о
судьбе вышеназванных лиц неизменно отвечало: — «Умерли по пути в
Екатеринбург от сыпного тифа».
Покончили в В.Ч.К. и с Житковым. Чекисты отомстили за убийство в 1918 г. им,
тогда социалистом-революционером, комиссара, пытавшегося его арестовать;
произошло это в одном из уездных городов Брянской губернии. Покончено с
Житковым также в период «отмены расстрела», причем на официальные запросы
Центрального Бюро группы «Народ» В. Ч. К. отвечала: «Житков пытался бежать,
неудачно прыгнул с третьего этажа и разбился на смерть». В доказательство
правоты такого утверждения неоднократно демонстрировали даже сапог, который
остался в руках чекистов, пытавшихся, якобы, «удержать Житкова за ноги».
Из революционных деятелей в знаменитых одиночках Б. Лубянки, 11 перебывали
кроме названных уже лиц — левые соц.-рев. Камков, Измайлович, Майоров;
соц.-рев. Гоц. Тимофеев, Веденяпин, Гончаров, Раков, Цейтлин, Артемьев, Ол.
Ел. Колбасина-Чернова, Крюков, Шмерлинг, Затонский, Чернышев, а также А. Л.
Толстая, Кускова. Прокопович. (ldn-knigi; см. у нас на странице: «Двенадцать
смертников» - суд над Социалистами-Революционерами в Москве в 1922 г.;
«Кремль за решеткой» (Подпольная Россия) Издательство «Скифы», Берлин, 1922
г.)
Режим на Лубянке, 11 не столь строгий, как на Лубянке, 2; но самые
камеры, в особенности одиночки, в смысле гигиеническом, — нечто ужасное. Без
воздуха и без света — вот условия содержания в одиночках Лубянки, 11.
Арестованные здесь были в вечном напряжении: близость {163} кровавой
расправы, ее каждонощная возможность в особенности ярко ощущалась на Б.
Лубянке, 11, возглавляемой в своей повседневной жизни палачом Мага.
Б. Лубянка, 11 — один из тех домов, где отчаяние людей, их предсмертная
тоска доходили часто до неописуемых размеров, и ряд последующих поколений
будет помнить этот дом, дом в центре Москвы.
Проклятый дом, дом неизбывного человеческого страдания, неслыханного
издевательства над человеческою личностью, во истину «дом красного террора».
Москва, октябрь 1921.
Ф. Нежданов.
Вернуться к оглавлению
Электронная версия книги воспроизводится с сайта
http://ldn-knigi.narod.ru/
OCR Nina & Leon Dotan (02.2003)
ldnleon@yandex.ru {00} - № страниц.
|
