Леонид Сергеев. Заколдованная
       > НА ГЛАВНУЮ > БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА > КНИЖНЫЙ КАТАЛОГ С >

ссылка на XPOHOC

Леонид Сергеев. Заколдованная

-

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА


XPOHOC
ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ
ФОРУМ ХРОНОСА
НОВОСТИ ХРОНОСА
БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА
ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ
БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ
ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ
ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ
СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА
ЭТНОНИМЫ
РЕЛИГИИ МИРА
СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ
МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ
КАРТА САЙТА
АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:
РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ
ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА
ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ
ПРАВИТЕЛИ МИРА
ВОЙНА 1812 ГОДА
ПЕРВАЯ МИРОВАЯ
СЛАВЯНСТВО
ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ
АПСУАРА
РУССКОЕ ПОЛЕ
1937-й и другие годы

Леонид Сергеев

Заколдованная

ВСЕ МЫ НЕ АНГЕЛЫ

исключительно правдивое путешествие автора с закадычными приятелями со множеством приключений и всем прочим

2.

О чем, пожалуй, стоит рассказать подробней, так это о сборах. Если вы думаете, что сборы пустяковая штука, то выкиньте это из головы. Сборы — наиглавнейший элемент путешествия. С них, подчеркиваю, с наших сборов, все и началось, уже они вывели меня из равновесия и я понял, что мои приятели и собраться толком не могут.
Просто уму непостижимо, как долго мы выбирали маршрут. Отпуска улетали в трубу, а мы все разводили антимонию. Кутила Котел не хотел уезжать далеко от Москвы (боялся, его забудут дружки, что ли?) и настойчиво звал на Селигер, сулил не золотые — прозрачные горы, отличные пляжи, говорил, что там «если посуетиться, по блату можно достать путевки на турбазу».
— Это несложно, — повизгивал, подергивался Котел. — Ты, Чайник, достанешь билеты на закрытый просмотр фильма и отдашь их Куке. Он несет их знакомому мяснику и тащит мне вырезку. За вырезку мой шеф позвонит в турбюро, ему не откажут, он там кому-то делал операцию. Так все и обстряпаем. Нет проблем. Заодно избавимся от лишних денег. (Отметьте холодную расчетливость Котла, его потребительскую психологию).
Кука хотел укатить как можно дальше и эту мечту держал крепко — настырно тянул нас в дебри Саян, не понимая, что без проводника мы там окочуримся.
Я уговаривал обоих махнуть в Карпаты; даже отправил туда письмо знакомому леснику, чтобы он готовился к встрече; правда, допустил некоторую неосторожность — в конце письма черканул два лишних слова: «что захватить?». Кто бы мог подумать, что именно эти непримечательные слова утяжелят мой план. Лесник ухватился за зацепку и прислал такой внушительный список, что от Карпат пришлось отказаться.
— Ничего нет удивительного, — зачитав список, хмыкнул Котел. — Там в магазинах нет элементарных вещей. Кстати, вы подумайте, как бы и нам обзавестись фондовыми продуктами: тушенкой и сгущенкой. Их можно достать только по великому блату или тем же макаром, что и путевки. В некотором смысле. Что ж поделаешь, если наша торговля дефицит отпускает из-под полы. Я вот даже импортные сигареты покупаю в нашем киоске с наценкой.
— Где ж твои принципы? — возмутился я.
— Мои принципы касаются духовной сферы, а не материальной. Так целесообразней.
— Интересный кайф! — Кука метнул на Котла быстрый уничтожающий взгляд. — А я всех взяточников посадил бы. Они проворовались дальше некуда. Неслабо!
— Ну зачем же? — криво усмехнулся Котел. — Это не гуманно. Их можно понять — на одну зарплату, жить трудно. У нас не Запад.
— Действительно, западники добились колоссального прогресса и высокого жизненного уровня, — сверкая глазами, бойко заговорил Кука, — но...
— Хм, высочайшего! — поспешно вставил Котел. — Америку даже не с чем сравнить. Богатейшая страна! Американцам в сущности ничего не надо, у них все есть. И зачем им с нами торговать? А многие безработные из молодежи, просто не хотят работать. Поработают несколько месяцев, получат кучу денег и катаются по стране. Это у них модное хобби. И разные хиппи и панки — от пресыщенности, своего рода протест благополучию.
— Все это так, там демократия, свобода, живи как хочешь!... Но у них есть и изъян — власть денег. Никуда не годится, что горстка людей миллионеры и заправляют всем только потому, что предприимчивей, изворотливей других... Деньги не раскрепощают. Богатство делает людей самоуверенными, самодовольными. Не случайно, твоих американцев нигде не любят. И потом, деньги решают многие проблемы, кроме главных — настоящей дружбы, любви, таланта.
Это, или примерно это, сказал Кука и судорожно сглотнул.
— Нет идеального общества, — сделал я осторожный вывод. — Уже ни один умник над этим сломал голову. Давайте, ближе к делу. Обмозгуем, куда мы поедем.
Должен заметить, выбор маршрута немаловажная вещь, по крайней мере надо учитывать, как добраться до места; на поездах удовольствия мало (дальше вы это поймете), а на попутных машинах бесполезно — можно весь день проголосовать на шоссе, никто и не подумает остановиться.
В конце концов поразмыслив, мы решили двинуть просто наугад, крутанули бутылку на карте и черт ее дернул остановиться на какой-то реке непонятного географического положения, где-то южнее Москвы. Впрочем, это в целом меня устраивало. «Река, так река, — подумал я. — Какая в общем-то разница, куда ехать, важно с кем. А ведь я поплыву с такими чудаками, хоть посмеюсь вволю».
И вот в одно прекрасное утро мы, наконец, упаковались и в благодушном настроении отправились в путь. Попробую восстановить последовательность наших действий. Дотошные среди вас заинтересуются нашим снаряжением. Я охотно поделюсь. Сию минуту.
Котел взял с собой спасательный жилет, шляпу, зонт, гамак, фотоаппарат, гитару, «Спидолу», коврик, «авоську» с пряниками, кучу талисманов «чтоб приносили удачу», множество таблеток и пузырьков с лекарствами и книги: «Съедобные и несъедобные грибы», «Система йогов», «Как дожить до ста лет» (он очень печется о своем здоровье — хочет стать бессмертным).
Еще Котел взял две банки лимонного сока, очки от солнца и сто рыболовных крючков — «для обмена с местными жителями на продукты» — как объяснил нам. И взял будильник, который так громко тикал, что впоследствии мы заворачивали его в одеяло и прятали в рюкзак.
Словом, Котел взял с собой все что угодно, только нужных вещей не взял, вещей для повседневного пользования. И главное, явился разодетый с претензией на что-то, и наутюженный до блеска, точно собрался не в поход, а в консерваторию. И, само собой, опоздал (он страшно недисциплинированный). Он шел картинно — этакой пружинящей, подпрыгивающей походкой, невероятно развеселый (словно с воздушными шариками), со стороны — поборник беспечного отдыха с жалкой резвостью.
Кука явился вооруженный до зубов. Это надо было видеть — прямо конец света! На нем висели ружье, патронташ, подзорная труба, охотничий нож, спиннинг, гарпун и пробочный пугач цвета раскаленных углей (умора! Охотник-заочник!). А в рюкзаке (набитом под завязку), по его словам, лежали: набор инструментов, два килограмма гвоздей для строительных работ, шахматы, домино и фотография его девушки.
На Куке была женская кофта, шорты, сапоги, из которых, как шаровары вываливались его жирные ноги. Кофта, кстати, была расстегнута так, чтобы виднелась его волосатая грудь. А на голове Куки красовалась то ли кепка, то ли хлопушка для мух — ее Кука напялил на лоб, как бандит. Глаза у Куки были выпучены, а уши оттопырены, словно лопухи. Кука важно маршировал, попыхивая трубкой, высоко подняв голову и выпятив живот — даже не маршировал, а как-то двигался рывками, точно ему сзади давали пинка. Казалось, он весь накачан воздухом, точно огромная резиновая игрушка. Вызывающей походкой Кука недвусмысленно напоминал о своих возможностях и значимости.
Осмотрев Котла и Куку с головы до ног, я забеспокоился — понял, что мои приятели еще недостаточно подготовлены, и ясное дело, они сразу упали в моих глазах. Хочу подчеркнуть — я уже тогда был не рад, что связался с ними и предчувствовал, как намучаюсь с этими дилетантами. Видимо, говоря, что у меня нет недостатков, я высказал некоторое преувеличение на свой счет. Беру свои слова назад. У меня есть один недостаток: я слишком доверчив, иначе не поехал бы с такими туристами. Каюсь — здесь я поступил опрометчиво.
Но что бы вы думали? Как только я сообщил приятелям о содержимом своего рюкзака, эти канальи переглянулись, легкомысленно хихикнули и вдруг начали постукивать согнутым пальцем по лбу, потом схватились за животы и покатились со смеху.
А между тем, я, в противовес этим туристам-заочникам, взял самые необходимые вещи, образцовый набор путешественника: сковородку, таз для варенья, бечевку для сушения рыбы, кусок парусины не совсем дырявой, два ведра, одно из которых не протекало и, конечно, альбом для рисования. Ну и еще кое-что из сопутствующих мелочей.
Насмеявшись вволю, эти выскочки меня же еще вздумали и учить, что с собой брать. Учить тому, о чем не имели ни малейшего понятия. И кого? Человека, который провел в походах полжизни, и на этот счет имел основательные знания! Не скрою, было обидно, но я не потерял контроля над собой, а преодолев волнение, поставил их на место. Приличествующим, но решительным тоном предупредил их об опасностях в путешествии, рассказал (хотя обычно умалчиваю о себе) несколько случаев из собственной практики, когда спасся чудом, только благодаря колоссальному опыту. И они, балбесы, притихли.
Мы договорились встретиться в четыре часа около дома Котла, поймать такси-«крокодил» и подкатить к вокзалу, но наши наметки реализовались не совсем гладко — таксисты наотрез отказывались нас везти: один заявил, что закончил смену и направляется в парк, другой процедил: «Сколько дадите?» и заломил такую цену, что мы направились в метро, но и там не повезло, из-за Куки — сами знаете, в метро в шортах пускают только иностранцев. Пришлось добираться на троллейбусе.
От остановки до вокзала за нами валила толпа ротозеев. Известное дело — у нас полно завистников, и каждому есть дело до другого. Не спрашивайте меня, как они выглядели и во что были одеты, я ничего не могу вам сказать о том, каков был их возраст и какие у них были намерения. Одним словом, для меня эти люди не существовали, хотя они все время свиристели и пфыкали и давали дурацкие советы. Особенно усердствовал один с сусличьим лицом. Этот прилипала все время маячил перед глазами и орал:
— Эй, вы, кровати забыли! Эй, ты, худой, не переломись, смотри! А ты, жирный, почему пушку не взял?! Ой, а этот-то в тельняшке, ой, братцы, помогите, умираю от смеха! Морской волк! Весь зад в ракушках! Небось, волны от берега отгонял!
Тип с сусличьим лицом весь задергался, схватился за живот, потом за голову. Я думал, с ним будет обморок. Обескураженные Котел с Кукой совсем растерялись, их охватило труднообъяснимое беспокойство: на лице Котла появился страдальческий взгляд, вымученная замороженная улыбка; Кука выглядел затюканным, обмякшим, точно из него выпустили воздух. Казалось, им предстоит не путешествие, а отпевание покойника. Но я-то, бывалый, никогда не теряю самообладания — мгновенно оценил обстановку и, словно выбирая способ казни, презрительно смерил суслика красноречи-вым взглядом; и под моим испепеляющим красноречивым взглядом он скрючился и засеменил в сторону.
Вокзал был битком забит народом («плюнуть негде», как выразился Кука), стояла духота и жуткий банный гул. Котел, двигая локтями, винтообразно стал протискиваться сквозь толпу, за ним Кука, как увеличенная тень Котла. Я замыкал шествие. То и дело мы натыкались на чьи-то тела — на мешках и чемоданах, да и прямо на каменном полу вповалку спали транзитники — извечная картина наших вокзалов.
Около кассы была толчея; ругались мужчины, голосили женщины, кто-то оглашал ночные списки. От окна тянулась длиннющая очередь, ее хвост терялся где-то на улице — не очередь, а морской змей. В этой суматохе мы разглядели кассу «для имеющих льготы», где стояло всего два человека — туда прямиком и ринулись.
Проявив чудеса изобретательности, в основном кивая на Кукину медаль, я исхитрился достать билеты — сам удивляюсь, как у меня получилось. После этой значительной операции, издерганные, потрепанные, с оторванными пуговицами, мы заковыляли на перрон.
Вагоны брались штурмом, с ожесточением огромной силы; люди кидали вещи в тамбур и окна, сами цеплялись за поручни и буфера. Нашего проводника затолкали чуть ли не под колеса, но он и оттуда умудрился выплеснуть ведро неслыханной ругани.
Я человек интеллигентный; моя интеллигентность заключается в том, что я не переношу бранных слов. Согласитесь, сквернословить по каждому случаю проще, чем сдерживать себя, так же, как быть циником легче, чем праведником. Естественно, Кука говорит, что у некоторых нецензурные словечки удачно расцвечивают речь, органично дополняют образ (намекает на себя), а Котел утверждает, что бывает обаятельный цинизм (тоже понятно, кого имеет в виду), но все это болтология, нас с вами этим не возьмешь.
— Ох уж эти проводники, — возмутился я, врываясь в тамбур. — Прежде чем их брать на работу, следовало научить вежливости, а то грубят на каждом шагу; если впустят в вагон, то с такой миной, словно делают одолжение.
— На рудники их надо отправить! — бросил Кука, тяжело дыша мне в затылок. — Они же все спекулянты. На юг везут шмотки, с юга — фрукты, а здесь продают неслабо, втридорога. Грандиозное жульничество. Дрянь народец!
— А мне проводники помогают, — где-то сзади невозмутимо проскрипел Котел. — Я с ними отправляю продукты родственникам. За пару рублей берутся довезти...
— Понятно! — дыхнул Кука. — Продолжай Котел, раскрой секрет своего счастья.
И Котел продолжил:
— А вообще, я вот о чем подумал — приветливость, гуманизм, сентиментальность — удел богатых. И восхищение тоже. Возьмите американцев. Они прошли стадию накопительства и теперь для них главное — человеческие отношения, милосердие, сострадание. Потому они и сентиментальны, им всех жалко. А мы нищие, потому у нас и злоба, зависть, жестокость...
— Не в этом дело, — хрипло отозвался Кука. — В несчастье, как правило, первыми на помощь приходят бедняки. Твои американцы говорят: «Если ты такой талантливый, то почему бедный?» и презирают неудачников, непробивных. У них в обществе определенные слои, все зависит от материального состояния. Они смотрят не каков ты, а что имеешь. У них мало друзей, в основном — партнеры, соседи... Только и скалятся: «Все о, кей!», «Ноу проблем!». Им до лампочки твои дела, уж не говоря о том, что у тебя в душе.
Я, само собой, не ввязывался в их препирательство.
В вагоне стоял резкий зловонный запах, казалось, мы попали на склад гниющих овощей. Пока продирались на свои места, на нас пялили глаза и загадочно ухмылялись те, кто уже разместился, но мы так измочалились, так ошалели от суматохи, что ни на кого не обращали внимания; распихали вещи и примостившись на лавках, задремали.
Я просыпался дважды. Первый раз, когда состав отходил от какой-то станции и вагон рвануло так, что я чуть не слетел с лавки. В нашем закутке было темно; сверху от лампы сочился желтый свет, за окном поднимались и опускались провода, перечеркивая розовое, как кисель, небо. И мои приятели, и соседи громко храпели. Второй раз, когда в вагон ввалились новые пассажиры — они так громогласно перекидывались словами, так зычно хохотали, точно находились не в общественном месте, среди спящих, а на пикнике в лесу.
Утром Котел встал насупившийся с набрякшими веками и тяжелым взглядом, точно затравленный великомученик, долго приглаживал шевелюру, пока не сделал из нее шлем, а Кука после сна вообще туго соображает — сжав ручищи, он враждебно смотрел в пустоту.
Мы вышли на глухом, заброшенном полустанке; все железнодорожное полотно было залито солнечным светом, и вагоны стоящие на путях, казались парящими в воздухе.
— Погодка — фантастика! — Кука потянулся и окликнул стрелочника, мужика с медным лицом. — Эй, далеко ли до реки?
— На кукушке с полчаса, — стрелочник кивнул в сторону узкоколейки, где маячил прямо-таки игрушечный паровозик с одним допотопным вагончиком.
Паровозик был похож на первую паровую машину с вывернутыми наружу внутренностями; он отчаянно пыхтел и фыркал, изрыгая клубы пара, расплевывая по сторонам горячие брызги.
Мы припустили со всех ног и через несколько минут уже качались в полупустом вагончике, который скрипел, лязгал, мяукал и вообще казалось вот-вот развалится. За окном тянулись луга, поросшие репьем и пучками травы, редко проплывали узловатые стволы дубов, бронзовые, точно кованые. Видимо, чтобы как-то оживить назойливый пейзаж, кое-где мелькали огоньки цветов. Потом тянулись картофельные поля, на которых копошились девицы и парни в городских одеждах.
— Молодцы студенты, помогают убирать урожай, — пояснил Кука и без того ясный фактор. — Все-таки в коллективизме, взаимовыручке есть великий дух братства, а индивидуализм приводит к разобщенности людей.
— Отрывают людей от дела, — насмешливо выдавил Котел. — Все равно от них толку мало. И колхозы, и вузы, и предприятия страдают... Вон в Штатах, всего три процента населения занято в сельском хозяйстве, а обеспечивают необходимым всю страну, и еще вывозят за границу. А у нас тридцать процентов пашет и продуктов не хватает. Страна с такими пространствами, такими ресурсами не должна быть беднее других! Впрочем, наш тупой, ленивый, спившийся народ и не достоин таких пространств, такой территории. «Варвары, дикое скопище пьяниц, — как сказал поэт, — не создавать, разрушать мастера».
— Чушь! Порешь хренотень! — вскинул руки Кука. — Нет неполноценных народов, а наш особенно талантливый, да еще незлобивый, отзывчивый, простодушный, доверчивый — да попросту святой! Даже немного беззащитен в своей доверчивости и наивности, и этим пользуются разные негодяи.
Я хотел было напомнить Котлу, про духовные ценности, но, опередив меня, Кука продолжил:
— И что ты, Котел, все нажимаешь на материальную сторону?! Да в твоих Штатах у большинства только собственнические интересы. Им с детства прививают инициативу, предпринимательство. Там капитал — самоцель, а человек как бы агент рыночной прибыли. Всех интересует одно — каков твой годовой доход... Их стремление к деньгам граничит с болезнью. Если у твоего отца деньги, ты уже получаешь фору. А если ты родился робким, застенчивым и в бедной семье тебе что, крышка?! Общество равных возможностей — только красивые слова.
— Правильно их воспитывают — рассчитывать только на себя, на свои возможности, — хмыкнул Котел. — Нас же приучали к коллективизму, а потом оказалось, что до тебя никому нет дела... Да и только личности способны создавать ценности. И ясно, личность — это сложный характер, инициатива, бунтарство, а коллективизм — это послушная безмолвная масса.
— О чем ты говоришь! — вспыхнул Кука. — В большинстве своем американцы примитивы, их основа — культ денег. Для меня-то ясно — гонка обогащения в конце концов заведет Америку в тупик... Уж я не говорю о том, что капиталисты, думая о прибыли, плевать хотели на больных и нищих в бедных странах, на экологию, ведь бизнес это жадность... Кстати, выбирая между богачом, у которого только накопительство в башке, благополучная тупость, и бедняком, живущим духовными интересами, ты сам выберешь бедняка. У меня, к примеру, есть все необходимое для жизни, а всякие роскошества мне не нужны. И вообще деньги в России никогда не были главным. У нас главные ценности — общение и духовность.
— А почему благополучие исключает духовность?! — важным тоном произнес Котел. — Да все великие русские классики не были бедными! А в Штатах такая культура, которая тебе и не снилась. В каждом колледже симфонический оркестр.
— Брось! — нахмурился Кука. — Я знаю, что такое массовая, разлагающая культура! Все эти боевики, секс-бомбы! Фигня! Дешевка!
— А Хэмингуэй, а Фолкнер, а...
— Это единицы, а в основном американское искусство погрязло в коммерции, рассчитанной на низкие вкусы, — Кука уже побагровел от натуги. — Пусть у нас все примитивней, но чище, пусть мы бедные, зато щедрые, а они все жмоты. У нас тяга к общению, а у них каждый сам по себе... И потом, я должен быть там, где борются и страдают, где несчастные, где нужна моя помощь. Я многим помогаю устроиться с жильем и работой… А благополучная жизнь не для меня. Благополучие — это болото с красивыми цветами; оно засасывает, растлевает, убивает многие стремления.
— Мне иногда кажется, что все мы на планете — всего лишь подопытные кролики, — тончайшим образом я встрял в спор приятелей. — Что кто-то наблюдает за нами и однажды скажет: «Ну, людишки, поиграли в социалистов, капиталистов и хватит, а то еще развяжете атомную войну и всю планету угробите, нарушите равновесие во вселенной. Вот вам рецепт идеального общества и кончайте распри, а то вмешаемся и вам будет худо».
— Ты Бога имеешь в виду? — решил прояснить Котел с глубочайшей серьезностью. — В некотором смысле?
— В Бога я не верю, верю в какие-то внеземные силы.
— Это и есть Бог, — проникновенно заключил Котел. — Заметь, время от времени человечество охватывают опустошительные болезни: то чума, то туберкулез, то рак. Это наказание за воинственность и безнравственность. В некотором смысле.
— Ерундистика! Не владеешь ситуацией! — махнул рукой Кука, и дальше выразился следующим образом: — Возникновение болезней объясняется законами природы. В мире постоянно возникают и отмирают различные формы жизни. Одни микробы под влиянием среды неслабо размножаются, другие исчезают...
Я усмехнулся:
— Если бог есть, то он большой садист — создал мир, в котором постоянно льется кровь, все живое уничтожает друг друга, а он сверху посмеивается… Мы с вами создали бы что-то получше.
— Без проблем! — кивнул Котел. — В самом деле, Бог забыл послать табу на уничтожение себе подобных. Но к Богу пришли великие умы: и Эйнштейн, и наш великий коллега Пирогов… Я вообще не верю в теорию Дарвина. Я знаю откуда люди взялись, у меня есть экзотическая версия. Вот скажите, почему на земле войны, насилие, зависть, злость? Отвечаю. Мы потомки преступников, которых выселили с других планет. У нас насилие в крови. Причем негров переселили с жарких планет, эскимосов с холодных...
Кука что-то возразил Котлу, и они продолжили спор, правда, уже в менее накаленной атмосфере, но это и понятно — сама тема требовала сдержанности.
Вот за такими разговорами мы и доехали до ближайшей к реке станции — забыл ее название. Собственно, станция, громко сказано. Перед нами открылась платформа с сараем, который служил одновременно кассой и укрытием от непогоды. На утрамбованном пятаке за сараем женщины устроили рынок: прямо на земле разложили кучки овощей; здесь же сидели мальчишки — продавцы семечек, бродили дворняги со сбитой шерстью и меченные чернилами куры, чуть в стороне пролегал мощенный камнем тракт — вот такой словесный набросок той местности, и все под раскаленным небом.
Нам объяснили, что по дороге до реки шесть километров, а напрямик, через перелесок четыре. Мы решили поймать попутную машину и вышли на тракт голосовать. Целый час стояли, обливаясь потом, отмахиваясь от жужжащих насекомых, и все без толку. За это время в сторону реки прошло с десяток грузовиков и легковушек, но ни одна не остановилась. Некоторые шофера, завидев нас, даже прибавляли газа. Меня охватила некоторая досада.
— Вот гады! — Кука плюнул на дорогу.
— Дело принимает увлекательный оборот. Вот тебе и всеобщее братство, — язвительно промямлил Котел, но тут же около нас притормозил запыленный «газик» с полным кузовом грибников.
— Сидай, попутчики! — крикнул шофер, приоткрыв дверь и высунув квадратную деревенскую физиономию.
Мы кое-как примостились на лавках, и машина покатила, вернее запрыгала, словно на огромной стиральной доске. Через десять минут от тряски у меня разболелся живот, а потом, когда тракт перешел в ухабистую проселочную дорогу и «газик» стало кидать из стороны в сторону, затошнило. Я еле дотерпел до конца пути — убогой деревни, где все дома были приплюснутые, скособоченные, некоторые почти заваливались — их подпирали балки. За домами виднелись развалины церкви. В деревне не было ни души, даже собаки и куры попрятались от свирепой, удушливой жары.
— Кайф! Уютная, уединенная деревушка, — отдуваясь, сказал Кука.
— Ошеломляюще зрелищный пейзаж. Надо же, дома до сих пор крыты дранкой, — злорадно проговорил Котел. — И электричества не видно. И это в соседней с Москвой области!
— Приехали, вылазь! — крикнул шофер, оказавшийся низкорослым, хилым парнем. Мы заплатили ему пять рублей, грибники рассчитались подосиновиками и подберезовиками.
— Как пройти к реке? — осведомился Кука у грибников.
Те кивнули на потайную тропу, петлявшую в низине.
— Дуйте прямиком!
Мы побрели по лугу. Вокруг было настоящее половодье цветов — перед глазами рябило и плыли какие-то темные точки, от сильных приторно-сладких запахов голова отяжелела и гудела, но главное, цветы были на невероятно высоких стеблях и чтобы разглядеть тропу, приходилось подпрыгивать.
Наконец, притопали к реке — глинистому склону, скользкому, хоть на лыжах кати. Около уреза воды стояла непролазная, густая, как вар, грязь: ступишь — ногу не вытащишь. И повсюду какие-то кратеры, из которых с хлюпаньем и бульканьем вырывался пар.
Ну, скажу вам и река в том месте! Никто, даже я не мог такого предположить — вся заросшая и узкая, переплюнуть можно. Вода цвела и выглядела зеленой кашей. Тут и там в воде копошились зеленые блохи и пиявки, виднелись топляки. По реке, словно черти, плыли коровы.
На противоположном берегу, среди огородов, похожих на одеяла из лоскутов, стояла еще одна деревня. Она располагалась вдоль реки и как бы смотрела на свое отражение, которое, кстати, почему-то было сильно увеличено и смещено. Видимо, от напора солнца. Эта деревня имела более пристойный вид, чем предыдущая, но дома в ней стояли еще теснее, и казалось, воюют за лучшее место. За деревней темнел лес.
— Самое главное в незнакомом месте — найти хорошего товарища, — додумался Котел. — Тогда все устроится.
— Неслабо мыслишь. Продолжай, развивай свои мысли, — хмыкнул Кука и, расправив плечи, демонстрируя отличную физическую подготовку, куда-то понесся с бравым видом, искоса посматривая на себя, как бы наслаждаясь своей быстротой и ловкостью.
Позднее выяснилось — без долгих проволочек он развил бешеную деятельность. Уже через несколько минут мы увидели его выплясывающим в плоскодонке на середине реки. В лодке с шестом он частично выглядел Бабой-Ягой в ступе, с той лишь поправкой, что не летел и не плыл, а барахтался на месте, но яростно требовал к себе внимания.
— Сейчас перевезу вас на тот берег, — простодушно загоготал он, — в лес, плот рубить. У меня тяга ко всему квадратному: комнатам, плотам... И даже, извините, к квадратным женщинам.
Я столько повидал за свою жизнь, что меня уже ничего не удивляло, я и бровью не повел, но Котлу сразу стало плохо. Он вообще очень впечатлительный, чуть что падает в обморок. Дальше вы увидите, как он из-за любой неприятности впадал в отчаяние, любое облако на небе воспринимал, как приближение урагана и рвал на себе волосы; его тощий дух постоянно нуждался в моей моральной поддержке.
Так вот, в тот момент Котел имел вид приговоренного к сожжению на костре.
— Какой еще плот? Что за шальные мысли?! — испуганно завопил он и его лицо с брезгливым отвращением вытянулось в кувшин. — Что ты затеял?! Мы же договорились достать лодку! Неужели здесь нельзя купить какую-нибудь дешевенькую посудину? Что-нибудь вроде каноэ? — беспокойство Котла росло с каждой минутой, он даже посинел, как утопленник и слегка всплакнул.
По сути дела Кукина затея с плотом у меня тоже не вызвала особого энтузиазма, но все-таки, приняв беспечный вид, я сказал:
— Плот — это замечательно! Я немного знаю, что это такое — раза два или три плавал на плоту. В бурю!
— Ни каноэ, ни яхт здесь нет; здесь не Калифорния, — Кука все же причалил и подошел к нам. — Вон в старице валяются долбленки, но и те дырявые. Да и плот добавит нам острых ощущений.
Котел сразу ни с того ни с сего начал хромать и жаловаться на боли в пояснице — его обычные жлобские штучки. Послушать Котла — так у него полностью не действуют штук пять органов, а остальные работают с перебоями. Временами он так много говорил о болезнях, что я чувствовал, будто тоже заболеваю. И это врач! Как вам такое нравится?!
— Ладно, не прикидывайся, печальник! Меня не разжалобишь! — зычно гаркнул Кука и как бы играючи стал молотить Котла, будто тот мешок с опилками.
— Но у нас нет разрешения на порубку, — плаксиво отмахивался Котел. — Мне доподлинно известно, что это противозаконно (он пытался найти лазейку).
— Будем рубить только сухие деревья, — тихо, но внятно сказал я.
Вскинув рюкзаки, мы погрузились в лодку и отчалили, поднимая разноцветные брызги.
— Я понимаю, что все запреты для одних — средство наживы для других, — снова начал канючить Котел. — Поэтому предлагаю разыскать лесника и договориться с ним, заплатить ему.
Кука приосанился и расплылся в широченной улыбке.
— Свежая идея, но искать не будем. Если появится... для этой встречи я прихватил пузырек спирта. Это лучшая валюта в сельской местности. Можно сказать, экзотический расчет.
Сосны в лесу были прямоствольные с твердой шершавой корой, одна лучше другой, но это заметил только я (понятно, художественная натура!). Котел рубил зажмурившись и сидя, — так, мельтешил, тюкал, то и дело бросал ничего не значащие фразочки:
— Здесь надо подумать. Это сразу трудно решить. В этом нет глубокого смысла...
Он явно отлынивал, точно мы его взяли просто так, за красивые глаза.
Наверняка вы заметили — как только началась настоящая мужская работа, он сразу сник и выглядел жалким подобием Котла, который в поезде болтал о политике. Вскоре я убедился, что он вообще ни на что не способен: не мог отличить топор от колуна, зубило от стамески, ель от пихты; убедился в его брезгливом отношении к физическому труду.
Перейду к Куке — этот удалец напротив чересчур буйствовал с варварским размахом (даже потерял в весе), он не разменивался на разные там красоты, беспорядочно орудовал своими рычагами как кувалдами, со свистом рассекал топором воздух и валил одно дерево за другим, ведь лес для него — просто дрова, а все живое в нем — жаркое. Если бы я во время не утихомирил Куку, он вырубил бы всю опушку и набросился бы на деревню. У него совершенно отсутствует чувство меры. Настоящий дикарь; ему снова на деревья надо.
Во второй половине дня мы скатили бревна к реке и стали по моему совету (а я знаю толк в этих делах) сбивать их скобами, которые нашли на окраине деревни среди поломанной, брошенной техники. Вот тут-то и произошла эта глупая сцена.
— Позвольте заметить, предположительно плоты связывают, а не сбивают, — пробормотал Котел. — Советую вам подумать, прочувствовать мои слова, прежде, чем приступить к делу.
Вам! — это меня возмутило больше всего. Как будто он плыл сам по себе и нечаянно попал в нашу компанию.
— Ну конечно, — преспокойно усмехнулся я и продолжил с легкой иронией. — Ты лучше меня осведомлен о строительстве плотов. Куда уж мне, который всю жизнь провел на Волге и знаю о плотах практически все.
Выдержав паузу, я добавил, как конечное решение вопроса:
— Если хочешь, строй себе отдельный плот. И вяжи его, пожалуйста, я не против.
На этом передряга и кончилась бы, но тут Кука, дырявая голова, решил подлить бензинчика в наш тлеющий спор; он отчеканил:
— Давать советы всегда легче, чем самому следовать им. Что за вопрос — сбивать, вязать? Не владеете ситуацией. Настоящие мастера очевидные вещи не обсуждают. Надо и сбить, и связать. Чтоб мне запутаться в паутине, так будет неслабо, фундаментальней. И хватит мутить воду, у меня высшее образование и я знаю, что говорю.
У него был пунктик, он считал, что достаточно закончить вуз, чтоб все знать; между тем, как известно, умные всю жизнь учатся. Да и он, дуралей набитый, не мог понять, что навык важнее знаний.
С моего языка чуть не сорвалось ругательство.
— Чтобы вязать, надо поднимать бревна, а я и так уже наломался.
Я не жаловался, ни в коем случае. Здоровье у меня в порядке — просто не хотелось надрываться, вот и все.
Тут Кука круто обернулся.
— Ха, наломался! С какого бодуна? Ну ты даешь! Срубил одно дерево и уже захныкал. А я сколько ишачил? На весь плот нарубил, и то ничего.
Это был выпад, нацеленный в мое чувствительное сердце; такой наглости я не ожидал и весь содрогнулся — у меня прямо кровь вскипела в жилах. Кука, конечно, поработал, даже перестарался с излишним рвением, но тыкать этим в глаза!
— И хватит болтать, принимайтесь за дело! Совсем разучились работать, сачки несчастные! — продолжал Кука резким нагловатым тоном. — А потом удивляются, что в стране ничего нет.
— Неплохо сказано. Само собой, разучились, — с некоторым смущением согласился Котел. — Не зря западники нам говорят: «Мы так отдыхаем, как вы работаете». Но почему мы так работаем? Потому что за работу надо платить, а у нас мизерный оклад. Что работаешь, что ничего не делаешь — все равно его получишь. Потому повсеместно одна видимость работы, никто не работает как может работать... Система окладов, уравниловка — порочна в своей основе... Она убивает в людях инициативу... А тебе, Чайник, я вот что скажу, — Котел повернулся ко мне. — Создается впечатление, что ты не только все знаешь, но и все умеешь. Будь добр, прибей скобы, но посмотрим, что ты запоешь, когда поведешь нас к пропасти.
Я только усмехнулся и, абсолютно спокойным пошел прибивать скобы. Я отлично владел собой.
Мастеровито, неторопливо, экономными, выверенными движениями, соблюдая четкую последовательность в работе, я сколотил плот. С блеском сделал великое дело, но конечно пришлось попотеть.
Надеюсь, вы догадались, что я сотворил отличное плавсредство. Три на четыре метра примерно. У плота не было особой симметрии, зато он получился прочным, как железобетонная плита — ведь скоб я не пожалел, и это было лучшей гарантией на непотопляемость.
Котел с Кукой тем временем закончили приготовление топорных, корявых шестов и весел, «из подручного материала», как выразился Кука. Погрузившись на пахнущие смолой бревна, мы оттолкнулись.
Было что-то историческое в этом моменте. Вода начала слизывать с бревен чешуйчатую кору, и за нами потянулся целый шлейф трухи.
— Любопытный результат! Налицо некоторый успех. Если не хрястнемся, то скобы не подкачают, — с видом знатока произнес Кука, совершенно забыв, кто был родоначальником этой идеи. Он всегда высказывал то, что часом раньше говорил я.
— Ветер нам в спину! — Котел сразу стушевался и угостил меня бутербродом, будто и не он зажимал мою идею.
Чужие идеи он рубил на корню, всем затыкал рот, не допускал никакой свободы мнений. И этот человек ратует за демократию! Вот и допусти его к власти — все гайки завинтит, станет мрачным тираном.
На исходе дня мы поплыли в деревню с намерением купить на дорогу картошки и овощей. Кука шуровал шестом, Котел, выделывая какие-то пируэты, чиркал по воде веслом. Здесь я умышленно умолчу о себе, поскольку для меня, опытного походника, грести — вообще не работа, а разминка, которую можно делать в полсилы, и простите, в такие моменты я просто восхищаюсь собой; факт остается фактом: среди сверстников я самый рукастый, толковый, знающий.
Мое плавсредство, несмотря на некоторое несовершенство, микроскопические огрехи, оказалось на редкость устойчивым, правда отдельные бревна крутились и плот все время заливало, но все-таки на воде он держался прилично. Самое замечательное, что я придумал — плот не имел ни носа, ни кормы; каким местом его течение несло, то и считалось носом. Очень удобно и совершенно не нужно править, но для ходкости я все-таки примастрячил перо руля. Ну, а со стороны мое универсальное плавсредство вообще смотрелось впечатляюще, почти произведением искусства.
Я сразу дал приятелям понять, кто на плоту капитан — распределил позиции для гребли и, как капитан, отвечающий за все, ввел строгие правила: не ругаться, не кричать, не говорить о политике и женщинах, и, поскольку во всем люблю аккуратность и гармонию (у меня очень развито чувство гармонии), для каждой вещи обозначил свое место, а чтобы приятели считались с этой моей особенностью, повсюду надлежащим образом наклеил этикетки: «Здесь рюкзак», «Здесь топор». К сожалению, эти надписи постепенно смывало (что не входило в мой расчет) и они, словно сбитые мотыльки, качались за нами по волнам, а на плоту, естественно, воцарялась неразбериха.
На середине реки мы неожиданно врезались в колышущиеся цветы и сели на мель. Пришлось лезть в воду и раскачивать плот. После некоторых усилий нам удалось только сдвинуть его назад. Тогда мы решили проскочить мель на скорости. Оттянув плот, чтобы придать ему должную энергию, навалились на него и ринулись вперед и проскочили не только мель, но и следующие за ней перекат, заплесок, прибрежные кусты и со всего маху вылетели на берег. Сгоряча, тут же хотели спихнуть плот в воду, но наши усилия оказались тщетными.
Чертыхаясь, устроили перекур-передышку; накопили силы для новой попытки, напряглись, но опять ничего не вышло.
— Пустая затея, — стонал Котел. — Напрасный труд.
— Глухо, безнадега, зря горбатимся, — судорожно хрипел Кука. — Укуси меня змея, гиблое дело, какой-то заговор природы. Неслабо врезались. Достигли противоположной цели.
Проваландавшись до темноты, взмокшие от усердия, мы вскинули рюкзаки и пошли в деревню за подмогой.
Как я уже говорил, деревня изяществом не отличалась, но что поразительно — несмотря на жаркую погоду на улице стояла глубокая непросыхающая грязь, в которой, как мухи на липкой бумаге, увязли два грузовика. Предположительно, они засели давно, один уже разбирали на части. По грязи брело стадо коров. Животные одно за другим сворачивали к домам и рогами открывали ворота.
— И как не ошибаются? — наивно спросил Кука.
— Номера-то на домах написаны, — хмыкнул Котел, и Кука сразу сконфузился:
— Достойный ответ.
В деревне было тихо, в палисадниках молчаливо сидели старики, в огородах паслись свиньи — огромные, как дирижабли; воздух наполняли крепкие природные запахи, без всяких промышленных добавок. Мы подходили к домам с рюкзаками полными (не подарков, конечно) — почтительного радушия и пожилые люди отвечали нам дружелюбными улыбками.
— Совсем не видно молодежи, — сказал я. — Похоже, это приют милосердия.
— Молодежь уезжает в город. Что ей здесь делать? От скуки загнешься, — с нескрываемым предубеждением ввернул Котел.
Мы разыскали тракториста, чумазого мужика с зеленым лицом — чувствовалось, он после буйного похмелья, — и стали ему втолковывать, что хотели бы с помощью трактора водворить наше деревянное детище на свое место. Тракторист долго почесывался, бормотал: «сложнейший вопрос», но как только Кука показал ему пузырек со спиртом, сразу оживился:
— Это меняет дело, надо обсудить. С этого и начали бы, это другой разговор. Все сделаем на высшем уровне.
И действительно, спихивал плот нежно, как шкатулку. А позднее, когда мы распили пузырек, предложил для ночевки свой курятник с сеновалом, в котором были такие огромные щели, что в них свободно влетали воробьи; зато сена имелось в изобилии.
— Странно, ни разу не видел трезвого тракториста, — сказал я укладываясь в пахучие, колкие вороха.
— Событие в порядке вещей, — отреагировал Котел. — Для наших мужиков главное напиться, что-нибудь сломать, стащить, подраться. Выкинуть гнусность в огромной степени.
— Всех, кто пьет на работе, надо отдавать под суд, — откликнулся Кука. — После работы, пожалуйста, хоть залейся. Я понимаю, после тяжелой работы надо снять напряжение. Терпеть не могу праведников. Не пьющий и не курящий мужчина не может быть хорошим товарищем. Представьте, я выпил, открываю ему душу, а он смотрит, как мороженный судак... Напитки не для того, чтобы напиваться, а чтобы поговорить по душам...
Примерно так же думал и я. В этом вопросе я даже полностью поддерживаю Куку. К сожалению, сам он поступает не так, как проповедует и обычно в компании напивается в стельку, да еще дебоширит.
А мы с вами, как видите, выпиваем интеллигентно, верно? Так на чем я остановился? Ах, да!
— После работы люди должны иметь возможность отдыхать, развлекаться, — подал голос Котел. — Вот почему отсюда все бегут? Здесь даже нет клуба. А на Западе на каждом шагу кафе, джаз-ансамбли. Там все делается для человека. Ведь мы живем не для того, чтобы работать, а работаем для того, чтобы жить. Там во главе всего личность. Даже на конверте вначале пишут имя и фамилию, а уж ниже адрес и страну. У них страны индивидуальностей, а у нас человек подчинен обществу. Нам внушают, что мы должны забыть о личных интересах ради общества. Но это против природы. Получается, не вылезай, не высовывайся, ты — винтик, пылинка. В некотором смысле. А ведь в каждом — естественное желание выделиться, быть первым, каждый хочет создать возвышенное, что-то такое, чего еще не было (надо понимать — он и его сподвижники музы-канты).
— И правильно, общее важнее частного, — отрезал Кука и вернулся к прежней теме. — А чтоб люди не пили, им надо дать возможность к чему-то приложить руки и способности. Например, всем выделить садовые участки, пусть строят дачи. Или во дворах выделить помещения, где можно собрать машину, построить яхту или вертолет. Поймать свой кайф, одним словом.
— А где взять материал для строительства, самоделок, ведь в магазинах пусто? — подавил смешок Котел. — Значит, люди начнут доставать незаконно, покупать ворованное. Ты, фантазер, Кука. Я предлагаю реальное — на каждой улице открыть кафе с ансамблями, театральные студии. Это и доход государству и занятие многим. Тогда рабочим не придется распивать на троих в скверах, а молодежь не будет слоняться по подъездам.
— Любую деталь можно купить на барахолке, — гнул свое Кука. — При желании все можно достать. И честно. Кто-то что-то продает, кто-то выбрасывает, что залежалось. И в магазины кое-что выкидывают. А умельцев полно, и неслабых. Им только дай развернуться. В России всегда было полно смекалистых умельцев... Недавно я был на японской технической выставке. Ну, скажу, вам, агрегаты там! Действительно они нас обогнали. Они уже в другом веке. Уже изготовили телевизор с ручные часы, разрабатывают керамический двигатель, который будет работать на воде... А станки — загляденье! Я спросил у одного японца, какой у станков процент брака, а он и не знает, что это такое. «Не боитесь, — говорю, — это нам показывать, ведь можем сдуть?». А он мне: «Пока вы это освоите, мы уйдем дальше». «Так когда мы вас догоним?» — спрашиваю. А он: «Никогда».
— Сильно сказано! — Котел так захохотал, что чуть не свалился с сеновала.
— Но вот что подумал я, — продолжал Кука. — Дай нашим инженерам их материалы, они сделали бы агрегаты не хуже. Все дело в том, что наша промышленность выпускает слабые материалы. А инженерная мысль у нас — ого! И всегда Россия славилась своими инженерами. Ведь наши строили мосты в Сан-Франциско и лучший мотоцикл «Харлей». И лучший танк и первый вертолет — наши. И роторные экскаваторы, и спутник... Я в технике собаку съел и знаю о чем говорю.
— Кука, учти — все крупные изобретения не принадлежат одному человеку, ведь он использует то, что сделано до него в других странах, — вставил Котел, но Кука пропустил его слова мимо ушей и продолжил:
— Что касается Запада. В самом деле, западники стараются жить упорядоченно, ставят достижимые цели, они практичные, а мы, в России, люди крайностей, нам надо дерзать, нам подавай перемены, в нас бурлит фантазия... Мы должны изобретать, открывать. Забор покосился, крышу надо чинить — чепуха. Вот построить летательный аппарат из бензопилы — это да. Или за бутылкой поговорить с соседом о мировых проблемах...
Я, понятно, в эту болтовню не вмешивался, смотрел сквозь щели сарая на звезды и думал о вечном.
Ночью основательно продрогли — холод стоял собачий, и мы с Кукой все время перетягивали одеяло: то он на себя, то я, а Котел беззаботно посапывал в середине. В конце концов Кука обернул все одеяло вокруг себя и мне ничего не оставалось, как снять куртку и прикрыться ею. Часа два я пытался спрятать под нее ноги и голову одновременно. Видимо, мне это удалось, потому что я все же уснул.
Ну давайте выпьем, а то пересохло во рту. За начало нашего путешествия, в которое я внес огромный вклад. Безусловно я, кто ж еще? Это яснее ясного.
И должен заметить — вам сильно повезло, что о поездке рассказываю именно я, а не мои приятели. Котел все переврал бы и в его рассказе сквозил бы только отрицательный подтекст, а у пещерного Куки получились бы сплошные попойки, мордобой и так далее, сами понимаете.

Вернуться: Все мы не ангелы

Леонид Сергеев. Заколдованная. Повести и рассказы. М., 2005.


 

 

 

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ



ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС