Тредиаковский Василий Кириллович

1703-1768

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Василий Кириллович Тредиаковский

Бонди С.

Тредиаковский, Ломоносов, Сумароков

I

Стихи Тредиаковского, Ломоносова, Сумарокова — поэтов середины XVIII века — представляют современному советскому читателю величайшие трудности для чтения. Здесь почти всё ему чуждо и непонятно: и содержание их, темы, жанры (хвалебные оды ко дню рождения, именин и восшествия на престол императриц, подражания псалмам и другие переложения из церковных книг, дидактические послания, идиллии, описывающие любовные переживания каких-то небывалых пастухов и пастушек и т. д.) и стиль, обильный намеками и воспоминаниями из классической мифологии и Библии, наконец—и больше всего — самый язык, почти не русский, полный слов и оборотов церковно-славянских, чуждых и непонятных советскому читателю... Все эти препятствия мешают нам подойти непосредственно к стихам XVIII века, ощутить их как стихи, как художественное произведение, а не только как исторический документ... Мы не чувствуем их, не умеем оценить — потому что не понимаем. Отсюда нередкое в широкой публике отношение к таким стихам как к чему-то чудаческому, смешному. Цитируются отдельные строчки (действительно слабые или кажущиеся такими по непониманию) — и по ним составляется мнение о напыщенных одописцах Ломоносове и Сумарокове, об уморительно смешном бездарном педанте Тредиаковском. А между тем, преодолев трудности понимания, мы увидели бы не мало подлинно-художественного материала, могущего еще и сейчас непосредственно воздействовать на читателя, волновать его. Прежде всего это относится к блестящей поэзии Ломоносова, но также и ко многим стихам Сумарокова, остроумным и изящным; да и у Тредиаковского — поэта наименее даровитого, хотя и наиболее оригинального, своеобразного из всех трех, — мы нашли бы достаточное количество хороших стихов.

[07]

Всё же главное значение этих трех поэтов — историческое: они являются пионерами русской письменной поэзии европейского типа; им выпало на долю выработать формы и дать образцы, по которым создавалась литература в течение всего последующего времени. Они вложили первый вклад в то художественное наследство дворянского и буржуазного классов, которое теперь усваивает и перерабатывает рабочий класс СССР. Вот почему нам нужно внимательнейшим образом присмотреться к этому крайне интересному явлению русской литературы — не затем, чтобы выискивать там странное, непривычное, «смешное», не затем также, чтобы с дешевым снобизмом восхищаться этими странностями, смаковать «запах эпохи», эстетизировать старину,—а для того, чтобы понять эту поэзию в ее удачах и неудачах, почувствовать художественно-ценное в ней, чтобы мочь оценить то влияние, которое она оказала на последующую литературу.

Из всех трудностей, которые лежат на пути понимания современным читателем литературы XVIII века, наибольшею, конечно, является язык. Распространено (часто бессознательное) отношение к элементам церковно-славянского языка в поэзии как к дефекту ее, как к пятнам ржавчины, портящим иной раз ценный материал. Это отношение к архаическому языку церкви вполне естественно и понятно у нас, но тем не менее неправильно с исторической точки зрения. С таким отношением к нему мы совершенно не сумеем оценить не только всей поэзии XVIII века (включая крупнейшего ее представителя Державина), но и поэзии Батюшкова, Пушкина, Баратынского, Тютчева... Все они не избегали элементов церковно-славянского языка, но пользовались ими сознательно, как стилистическим приемом. Первоначально, до X V III века, будучиосновным языком русской письменной литературы, религиозной по своему основному содержанию, связанной с церковной культурой, — церковно-славянский язык позже превратился в средство придать торжественность, важность, значительность слогу. Так,Кантемир писал в 1742 году : «Наш язык... от словенского занимает отменные слова, чтобы отдалиться в стихотворстве от обыкновенного простого слога и тем укрепить стихи свои» (Соч., СПб. 1868,т. II, стр. 3). Тредиаковский также упоминает о «словенском» языке как о языке, предназначенном  для случаев, когда «содержание пишемого или прямо возно-

[08]

сится к святилищу божества или принадлежит токмо до священного обиталища любомудрые музы» (т. е. философии) (Соч., СПб. 1842, II, стр. LXXIV); Ломоносов этой теме посвятил «Письмо о пользе книг церковных в русском языке». Чередование в одном произведении элементов русского разговорного языка (высших классов) с элементами языка церковного, имеющего иную стилистическую окраску, торжественно-архаическую, — давало в руки русским писателям прекрасное средство для отчетливой передачи стилевых оттенков в пределах господствовавших тогда поэтических жанров. То или иное использование этих двух языковых элементов, а затем и третьего — русского простонародного языка, их дозировка и применение в разных жанрах — отличали стиль одной школы от другой, одного поэта от другого. Вместе с падением элемента торжественности в поэзии, отмиранием «высокой» тематики, грандиозных «чувств» и больших общественных переживаний, вместе с начавшимся преобладанием тем обыденного, личнога характера — падал и отмирал церковно-славянский элемент в поэзии. Однако, в стихах поэтов XIX века — Баратынского, Пушкина—церковно-славянский элемент нельзя рассматривать как невольную дань XVIII веку, неумение целиком отделаться от пережитков старого: эти поэты также пользовались архаистическими церковно-славянскими оборотами сознательно, как особой культурой языка. В частности, Пушкин, как никто умевший писать стихи почти совершенно чистым разговорным языком, лишенным всяких церковнославянизмов и архаизмов, тем не менее нередко пользовался этим приемом. Уже после «Онегина», «Графа Нулина», «Домика в Коломне» и других блестящих образцов чисто русского «светского» языка, мы находим у него, например, такие стихи (1835 г.):

Покров, упитанный язвительною кровью,

Кентавра мстящий дар, ревнивою любовью

Алкиду передан. Алкид его приял.

В божественной крови яд быстрый побежал,

Се — ярый мученик, в ночи скитаясь, воет;

Стопами тяжкими вершину Эты роет и т. д.

— и ряд других подобных стихов, представляющих собой использование церковно-славянских слов и оборотов «в стиле XVIII века». У Баратынского их еще больше. Лермонтов едва

[09]

ли не первый совершенно отказался от этого приема... Таким образом, хотя сознательно архаистический язык стихов XVIII века и делает трудным понимание их, но оценивать его огульно как недостаток, как неумение писать понятным языком, нельзя.

Читая и изучая стихи Тредиаковского, Ломоносова и Сумарокова, ни на минуту нельзя забывать тех условий, при которых им приходилось действовать. Едва ли возможно в полной мере вообразить себе всю громадную трудность той задачи, которая стояла перед ними как литературными реформаторами. Если наши советские поэты бьются в поисках формы и средств для выражения нового и грандиозного материала нашей действительности, то всё же у них есть богатейшее наследство прошлого, на которое они могут опираться, — и прежде всего язык и стих, виртуозно разработанные писателями XIX века. Ничего подобного не видели за собой поэты начала XVIII века. Ни на какую литературную традицию они опереться не могли; то, что было в прошлом, справедливо рассматривалось ими как непригодное для подражания и использования. С этой традицией они решительно рвали, видели себя зачинателями нового, принужденными усилиями теоретизирующей мысли и опытом поэтической практики создавать всё заново — и стих, и язык, и стилевые приемы и обычаи.

Естественно, что они многие образцы заимствовали из литературы европейской (античной и современной), но это, в сущности, нисколько не облегчало их задачу, скорее усугубляло: в высшей степени трудно было в неразработанном, лишенном поэтических традиций языке находить выражения и обороты, соответствующие культурной, изысканной европейской поэзии. Мы убеждаемся в этом по тем неудачам, которые постигали — особенно первое время — наших писателей, пытавшихся подражать иностранному. У Тредиаковского в его первой книге («Езда в Остров Любви», 1730), рядом с его стихами на французском языке — средними, грамотными французскими -стихами того времени — идут его же русские стихи, показывающие, какая разница писать в русле готовой литературной традиции — и самому создавать поэтический язык. Вот образец французских стихов Тредиаковского:

Divin object d'un feu pur et celeste,

A qui mon coeur adressait tous ses voeux,

Ce jour funeste

[10]

Mais prelieux,

Où je te fais mes eternels adieux —

Est le seul prix, le seul bien, qui me reste и m. d.

(Соч., T. III, c. 766j

A вот на аналогичную тему его русские стихи :

Ах! Невозможно сердцу прожить без печали,

Хоть уж и глаза мои плакать перестали,

Ибо сердечна друга не могу забыти,

Без которого всегда принужден я быти.

Но принужден судьбою или непременной

И от всея вечности тако положенной

Или насильно волей, во всем нерассудной,

И в порыве склониться на иное трудной и т. д,

(Соч., т. III, стр. 768.)

Так же мало счастливы попытки Кантемира передать на русском языке легкую поэзию Анакреона. Напр.:

Бога ради, мя оставь

Пить полну кружку вина:

Хочу, хочу я шалеть.

Алкмей некогда шалел,

И белоногий Орест,

Убив матерей своих;

Я, никого не убив,

Пьючи красное вино,

Хочу, хочу я шалеть и т. д. и т. д.

(Соч., т. I, стр. 366.)

Таким образом, повторяем, само по себе подражание и заимствование иностранного еще не решало вопроса.

Стоявшая перед первыми поэтами XVIII века труднейшая и почетнейшая задача требовала от них исключительного таланта, ума и художественного такта. И надо признать, что в общем они с этой задачей справились вполне и общими усилиями, среди неудач, взаимной борьбы и склок, заложили всё же крепкие основы литературного языка, стиха, системы образов, служившие поэтам многие десятки лет.

Было у них много и срывов, ошибок, но и эти неудачи, срывы, ошибки крайне поучительны для нас.

Тредиаковский, Ломоносов и Сумароков, будучи современниками, являлись однако представителями различных литературных взглядов, систем.

[11]

Каждый из них боролся со взглядами, системами своих противников. В своих теоретических взглядах и вытекающей из них творческой практики они, не сознавая того, выразили различие тех социальных, классовых групп, представителями которых они явились. Литература XVIII века до сих пор еще не нашла своей серьезной разработки в марксистской науке, и те соображения о социологическом смысле, о классовом происхождении особенностей содержания и стиля Тредиаковского, Ломоносова и Сумарокова, которые будут предложены нами ниже, должны рассматриваться лишь как одна из предварительных попыток в этом направлении.

Деятельность этих трех писателей, независимо от их различий, отличается характерной особенностью, крайне существенной для понимания их творчества и биографии: творчества это менее всего может быть названо непосредственным; напротив, большею частью оно представляет собою эксперимент, решение поставленной себе задачи — и притом решение, долженствующее стать образцом для других. Они не просто писали, а создавали образцы в разных родах поэзии. Такова была их объективная историческая роль, и так они и смотрели на свою деятельность (менее всего это заметно у Ломоносова), и со всей серьезностью, добросовестно, даже самоотверженна  старались выполнить свой долг перед литературой. Они понимали, что от большей или меньшей удачи того или иного их опыта, от того или иного практического решения задачи всецело зависит судьба данного литературного жанра, приема, направления. Эти соображения нередко стимулировали их творчество, предавая ему особый характер. Сто сорок третий псалом перекладывается ими не потому, чтобы они нашли в его содержании соответствие своему настроению и т. п., а для того» чтобы экспериментом решить вопрос, пригоден ли хорей для «высокого рода» произведений, имеет ли он на ряду с «нежностью» и «благородство»...

Такой экспериментальный «опытно-показательный» характер деятельности Тредиаковского, Ломоносова и Сумарокова объясняет ряд особенностей ее. Отсюда, прежде всего, та высокая самооценка, которую мы находим у всех трех. Не будучи первоклассными поэтами по природе (исключая, может быть, Ломоносова), они историческими условиями были выдвинуты на роль зачинателей, вождей и не могли не сознавать

[12]

этого. А их крайне непрочное и невысокое общественное положение среди тогдашнего культурного (вернее — малокультурного) общества — недостаточное признание их, обиды и уколы самолюбию —превращало эту высокую самооценку в преувеличенное, болезненное самомнение, крайнюю щепетильность и раздражительность.

Отсюда же и постоянная их взаимная полемика, придирчивая, бранная, не стесняющаяся никакими средствами и приемами. Нам теперь она представляется крайне мелочной. Но для них не существовало ничего мелкого в этой области: всё было важно ; спор шел об образцах, о их судьбе на далекое будущее; за видимыми мелочами стояла система, принципиальные разногласия, отражающие в свою очередь в отдаленном и искаженном аспекте борьбу классовых групп.

Отсюда, наконец, часто дидактический, поучительный характер их деятельности. Они не только создают стихи, но и объясняют их, пишут в прозе и даже в стихах на теоретические литературоведческие и стиховедческие темы. Этой стороны их деятельности ни в коем случае нельзя отделять от их поэтической практики (у Тредиаковского, например, она имеет и несравненно большее значение, чем его поэзия), тем более что двое из этих трех поэтов были одновременно и учеными: Ломоносов — крупнейшим современным физиком и химиком, а Тредиаковский — образованнейшим филологом.

Все конкретные вопросы литературной практики, волновавшие писателей первой половины XVIII века, для нашего времени конечно давно потеряли свою актуальность. Но есть одна тема, где их высказывания и споры интересны нам непосредственно: это вопросы стиха. Ими троими в жестокой полемике и ссорах создана та система тонического стихосложения, 1 закат которой мы наблюдаем. Ни теоретического объяснения сущности этой системы, ни изложения истории ее создания, последовательных шагов ее, колебания, полемики, с ней связанной, — у нас до сих пор нет. А между тем эта история может дать хороший материал для понимания самой системы,

оценки ее и тех перспектив, которые могут повлечь за собой ее разрушение. Вот почему мы считаем нужным в конце настоящей статьи несколько подробнее остановиться на этой сто-

_____

1. В работах последних лет называемою без достаточных оснований «силлабо-тоническим».

[13]

роне деятельности Тредиаковского, Ломоносова и Сумарокова.

Эпоха, в которую действовали эти писатели, — вторая треть восемнадцатого века — непосредственно примыкает ко времени так называемых «петровских реформ» и теснейшим образом связана с ним. Сущность этой последней эпохи М. Н. Покровский формулирует в следующих словах: «Царствование Петра (1682—1725) было последней и чрезвычайно яркой вспышкой русского торгового капитализма первоначального типа, аналогичного западноевропейскому XIV—XV веков. Никогда в России, ни раньше ни после, торговые интересы и торговая буржуазия не играли такой роли. Но русский торговый капитал оказался слишком слаб, чтобы выдержать прямую конкуренцию с западноевропейским. Европейский капитал (преимущественно англо-голландский) больше выиграл, чем туземный русский, и оттеснил последний на второй план. На такой почве неизбежна была реакция, которая должна была принять антибуржуазный характер, поскольку неудачу потерпела диктатура торговой буржуазии. Этой дворянской реакцией наполнены все следующие за Петром царствования: Екатерины I (1725-1727), Петра II (1727—1730), Анны (1730—1710), Ивана VI (1740—1741) Елизаветы (1741—1761) и Петра III (1761—1762)». (М. Н. Покровский, Русская история» в самом сжатом очерке, М. 1931, стр. 293—294). Как указывает тот же историк, диктатура торгового капитала воплощалась в союзе группы богатейших и сильнейших феодалов, возглавляемой царем, с представителями купечества.

Господство капиталистических отношений в России началось гораздо раньше XVIII века: «еще с XVII века... торговый капитал приобретает политическое значение», как указывает в своих работах М. Н. Покровский. 1 В этом смысле, с точки зрения экономической и даже чисто политической, никакой резкой грани между эпохой Петра и предшествующей положить нельзя. Совершенно другое мы видим в области быта, культуры и, следовательно, искусства, литературы. «На всем протяжении своей тысячелетней истории с этой стороны... русское общество не переживало, вероятно, более резкой, по внешности, перемены» (М. Н. Покровский, Русская история с древн. времен, изд. «Мир», М. 1911, т. III, стр. 5). Про-

______

1. См. М. Н. Покровский, О русском феодализме, происхождении и характере абсолютизма в России, «Борьба классов» 1931, № 2, стр. 86.

[14]

тиворечия между постепенно капитализирующейся и тесно связывающейся с западноевропейским капиталом экономикой, верхушки русского общества — и старым традиционным, «домостроевским», феодальным бытом и культурой «Московской Руси» достигли такой степени, что вся эта устарелая надстройка (уже и раньше дававшая трещины то там, то сям, теперь сразу рухнула. Правящая верхушка во главе с царем стала с величайшим усердием ломать старое. Этот культурный и бытовой переворот начала XVІІІ века был еще свежим, вчерашним событием в эпоху, когда действовали Тредиаковский, Ломоносов и Сумароков ; контраст между старым патриархальным укладом, страшащимся всего нового, чурающимся Европы, пропитанным насквозь религиозным мировоззрением, с царящим надо всем духом и суевериями грубой и невежественной православной церкви — и новой Россией, жадно впитывающей в себя все иностранное и новое, создающей новую, светскую культуру, новое искусство, литературу, — контраст этот был; громадный и властно импонировал деятелям следующей эпохи.

Правда, вся эта культурная революция, смена форм быта и культуры затронула только самую верхушку правящих классов — крупнейшее боярство и купечество во главе с царским двором; в меньшей мере и постепенно втягивалось дворянство; масса же — ремесленники, среднее и мелкое купечество и многомиллионное крестьянство — на долгое время еще сохранила, на ряду со своей архаической средневековой экономикой, свой традиционный, старомосковский быт. Точно также и литература XVIII века (в том числе и творчество Тредиаковского, Ломоносова, Сумарокова) является всецело продуктом и отражением лишь этих европеизирующихся господствующих кругов русского общества.

Объявив борьбу «старине», феодальной идеологии старой Руси, петровская реформа не пощадила и двух ее главных Устоев — божественности, благолепности образа царя, божия помазанника, и авторитета православной церкви. Образ царя в борьбе с московским укладом был резко снижен и демократизирован Петром. «Там, где еще так недавно», говорит историк, 1 «высилось нечто в роде живой иконы, в строгом византийском стиле, медленно и важно выступавшей перед глазами благого-

____

1. М.Н. Покровский, Р. История с др. вр., изд. »Мир“, 1911, т. III, стр. 172.

[15]

вевшей толпы, — выступавшей лишь на минуту, чтобы тотчас же скрыться в темной глубине теремов,— теперь виднелась нервная, подвижная до суетливости фигура в рабочей куртке, вечно на людях, вечно на улице, при чем нельзя было разобрать, где же кончалась улица и начинался царский дворец. Ибо и там и тут было одинаково бесчинно, шумно и пьяно, — и там и тут была одинаково пестрая и бесцеремонная толпа, где царского министра в золоченом кафтане и андреевской ленте толкал локтем голландский матрос, явившийся сюда прямо с корабля, или немецкий лавочник, пришедший прямо из-за прилавка».

Борьба с гегемонией церковной идеологии, с политическим и идейным влиянием духовенства и религии превращалась иной раз в действия, похожие на прямую антирелигиозную пропаганду: такой характер имели пьяные процессии по городу «всепьянейшего собора» (пародирующие церковные шествия), когда вдребезги пьяного «князь-папу», одетого в платье, пародирующее церковное облачение, везли в огромной деревянной чашке, плавающей в котле с пивом, или когда, подражая церковному обряду в «вербное воскресенье» — «шествию патриарха на осляти»,— возили всешутейшего патриарха на верблюде к винному погребу, «вместо евангелия была сделана книга, в которой несколько склянок с водкою», а вместо креста — две трубки, положенные поперек одна на другую, и т. д.

Петровская эпоха, в пылу борьбы со старым, несомненно перешла границы в этих двух пунктах: в смысле снижения, демократизации образа царя и его двора и в отношении антицерковности и религиозного вольнодумства. Несмотря на вспышку торгового капитализма, наличие довольно широко развитого товарного хозяйства, по существу Россия оставалась помещичье-крепостнической страной, страной с феодальными методами производства (натуральным, по своей целевой установке, хозяйством). 1 Такому обществу в качестве политической надстройки соответствовала бюрократическая монархия, с ее культом абсолютного монарха, представителя своего народа, «просвещенного» руководителя политики страны. Этот культ личности монарха здесь ничуть не меньше, чем в феодальном обществе — даже больше, но он обосновывается уже не столько религиозными мотивами («божие помазанничество»;

_____

1. М. Н. Покровский, О русском феодализме, происхождении и характере абсолютизма в России, «Борьба классов» 1931, № 2, стр. 84.

[16]

сколько личными, мнимыми, но усердно приписываемыми качествами «просвещенного монарха» или «монархини». Равным образом, в стране почти натурального хозяйства, с почти полным отсутствием крупной промышленности — недолго могло продолжаться религиозное вольнодумство властвующей верхушки. Напротив, и религия как идеология, и церковь как организация (быстро усмиренная и ставшая верным слугой верховной власти) явились силой, прекрасно сдерживающей недовольство, протест жестоко эксплуатируемых масс. Поэтому эпоха, следующая за петровской, — эпоха Ломоносова, Сумарокова, Тредьяковского, — продолжая «культурную революцию» петровской эпохи, отошла от ее традиций в этих двух областях: крайнюю скромность обихода царского двора, простоту и демократичность его быта сменяют необычайная пышность и богатство. Императрицы строят себе великолепнейшие дворцы, окружают себя многочисленным штатом пышных придворных всех рангов, заводится сложный импонирующий этикет. Привлекаются на службу искусство и литература для украшения и прославления царской власти. Архитекторы, живописцы, музыканты, деятели театра толпятся при дворе, работая усердно по его заказам, создавая дворцы, сады, картины и портреты цариц и их приближенных, руководя пышными празднествами, маскарадами, иллюминациями. Поэтам заказываются хвалебные стихи, стихотворные тексты к светящимся плакатам, надписи к аллегорическим картинам во время праздничных фейерверков, тексты исполняемых на праздниках хоров и т. д. Надо иметь в виду, что все эти праздники, шествия, маскарады, карусели, фейерверки, иллюминации, которыми заполнялось чуть не всё время при дворе, представляли собою не только увеселения бездельного общества, но имели и несомненную политическую цель. Они должны были создавать в глазах «народа» ореол величия, грандиозности вокруг монарха и его приближенных, демонстрировать богатство, пышность, импозантность власти и в то же время полемизировать в форме сатир и пародий с враждебными идеологически силами, рекламировать достигнутые успехи в войне или государственном строительстве (очень часто мнимые), агитировать за те или иные мероприятия власти. Такой же характер имела и для той же роли предназначалась и литература: она насквозь публицистична. Поэзия XVIII века — это трибуна

[17]

политического оратора «правительственной партии», и не даром эта поэзия обнаруживает ряд черт, характерных именно для ораторского стиля (см. Ю. Н. Тынянов , Ода как ораторский жанр, в сборнике «Архаисты и новаторы», Л. 1930).

Нанимаемые правительством в качестве присяжных восхвалителей и казенных агитаторов, тогдашние поэты выражали те взгляды и убеждения, которые были свойственны им самим как представителям нового капитализирующегося общества. Они, как и их собратья на Западе, были горячими приверженцами теории «просвещенного абсолютизма»; видя в нем передовую культурную силу, опору в борьбе с невежественной, отсталой массой господствующего класса — помещиков, с феодальной средневековщиной, с церковным мракобесием, — они легко прощали этой власти ее жестокость, насилия, самодурства, тем более что и сами представляли собой плоть от плоти той же грубой и жестокой среды. (Вспомним бесчинства и буйства пьяного Ломоносова в Академии Наук, политические доносы писателей друг на друга и т. п.) Представлять в своем творчестве чувства и идеи находящейся под невыносимым гнетом эксплуатации народной массы они не могли, принадлежа сами или по происхождению или по достигнутому социальному положению к привилегированному классу.

Мы уже упоминали, что религия и церковь, с которыми вела идеологическую борьбу петровская эпоха, в следующие десятилетия были снова до некоторой степени восстановлены в качестве одного из основных устоев общественной жизни. Секуляризованная, переставшая базироваться целиком на религиозном мировоззрении, культура высших слоев «общества» XVIII века всё же сохранила большое место для религии и православной церкви. Это было и неизбежно политически в условиях абсолютистского полуфеодального государства, и в то же время соответствовало подлинному строю мировоззрения даже самых передовых людей того времени. И в литературе середины XVIII века на ряду с темами государственно-политическими, крупнейшее место занимает тематика религиозная; на ряду с одами и т. п. — подражания псалмам, переложения библейских отрывков, «духовные оды» и т. д. Наиболее крупная величина эпохи, большой европейский ученый, Ломоносов едва ли не лучшие, искреннейшие свои произведения посвят-

[18]

щает религиозным мотивам. Церковно-славянский язык — хотя уже на ряду с русским, разговорным и деловым — всё же сохраняется на много десятков лет как составная часть литературного языка со стилистической окраской важности, торжественности, значительности.

Так сложились наиболее характерные, наиболее общие черты литературы второй трети XVIII века. Перечислим их еще раз: тенденция рассматривать литературу не как выражение индивидуальных переживаний, личную лирику, а как «казенное дело», как службу государству, своего рода общественную деятельность; отсюда ее необходимо-политическая, «общественная» тематика, отсюда ее доминирующие жанры — оды, надписи, где с обязательной придворно-хвалебной условностью сочетаются живые публицистические черты современности; большое место, отводимое в литературе религиозным мотивам, — несметное количество различных переводов и вариаций библейских текстов; соответственно этим двум главным тематическим магистралям — язык и стиль резко отличный от разговорного (который употребляется только в комедии и подобных «низких» жанрах), но искусственный, опирающийся на церковно-славянский строй и лексику, стилистически осмысливаемый как торжественность, «высокое парение»; наконец, в связи с общим влиянием западноевропейской экономики, а затем и культуры — заимствование элементов господствующего на Западе литературного направления — французского классицизма, который однако на русской почве утратил ряд существенных для него черт: тонкую до изысканности обработанность, изящный рационализм, остроумие, и вместо того включил в себя множество элементов до-классической готической грубоватости и нескладности. 1 Французский классицизм так же отличается от русского, как французский «город и двор» XVII века, изысканное общество, духовно обслуживаемое лучшими представителями утонченного культурного слоя бур-

____

1. Вообще не следует думать, что европеизация русской культуры была простым заимствованием чужого, голым подражанием иностранному. Заимствовались готовые, уже сложившиеся формы, соответствующие аналогично развившемуся общественному содержанию ; без этого заимствования те же формы были бы выработаны самостоятельно, но более длительным путем. «Те же литературные темы, те же идейные тенденции сами собой наводят на мысль, что мы имеем здесь не заимствование, а сходство самостоятельных, оригинальных переживаний — вернее, что внешнее заимствование только благодаря этому внутреннему сходству и было возможно» (М. Н. Покровский, Р ус. ист. с др. вр., изд. «Мир», М. 1911, т. III, стр. 77).

[19]

жуазии, — от русского императорского двора XVIII века, с его титулованными шутами и шутихами, всемилостивейшими оплеушинами, с важными меценатами, стравливающими для потехи на пиру двух тщеславных и раздражительных поэтов...

В эти общие, схематически здесь охарактеризованные, черты живая жизнь и борьба вносили большое разнообразие и изменения. Мы намеренно не упоминаем здесь о тех особенностях, которые связаны с указанной в начале главы «дворянской реакцией», которой наполнено все время от Екатерины I до Екатерины II (1725—1762). Об этом сказано будет ниже.

Читая поэзию XVIII века, мы должны останавливать свое внимание не на этих, указанных выше, общих для всей эпохи чертах, а на том, как в пределах этих общепринятых условных форм каждый поэт передает свое особенное или связанное с данной классовой группой содержание, как одни из этих общих условных форм и приемов доминируют у того или иного писателя, живут полной жизнью, а другие, наоборот, отмирают, превращаются в рудимент, как, наконец, практика того или иного поэта или поэтического течения видоизменяет и ломает изнутри эти самые строго установленные традиционные формы.

[20]

Цитируется по изд.: Тредиаковский В. Стихотворения. М., 1935, с. 7-20.

Вернуться к оглавлению статьи Бонди

Вернуться на главную страницу Тредиаковского

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС