Тредиаковский Василий Кириллович

1703-1768

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Василий Кириллович Тредиаковский

Бонди С.

Тредиаковский, Ломоносов, Сумароков

II

Говоря о характерных свойствах литературы второй трети XVIII века, мы говорим больше всего о поэзии Ломоносова, самой типичной и образцовой в этом смысле. Ломоносов — крупнейшая, замечательнейшая фигура русского XVIII века. Общеизвестна его романтическая биография; крестьянское происхождение, тяжелые, нищенские, унизительные годы школьного учения, заграничная поездка, сопровождавшаяся пьянством и разгулом, не помешавшим, однако, неотесанному студенту-московиту овладеть грудой научных знаний и превратиться в первоклассного европейского ученого, — и затем, трудная борьба и блестящая организационная, научная и литературная деятельность чуть ли не во всех областях тогдашней культурной жизни, деятельность, давшая Пушкину повод назвать Ломоносова «первым нашим университетом».

Сохраняется еще нередко представление о Ломоносове как о поэте, бывшем к тому же и ученым. Дело, как известно.

[20]

обстояло как раз наоборот: это был великий ученый, физик и химик, масштаба Ньютона и Лавуазье, который, кроме того, писал стихи. Приведем несколько мест из книжки известного математика академика В. Стеклова о Ломоносове, характеризующих значение его как ученого: «...в 1752 году Ломоносов устанавливает новую науку, которую он называет «истинной физической химией», которой до него не существовало» (В. Стеклов, Ломоносов, П, 1921, стр. 100); «...что касается нового направления в химии — физико-химического, так подробно им разработанного, то творцом такового необходимо признать Ломоносова» (там же, стр. 102); «...на необходимости точных количественных наблюдений особенно настаивал Ломоносов и был первым из химиков, выдвинувшим их обязательную необходимость» (стр. 101); «...Лавуазье считается творцом современной химии; одной из важнейшей его заслуг считают введение весов в химию. Однако, исследования Лавуазье появились двадцать лет спустя после указанных трудов Ломоносова. Идеи первого, высказанные даже с меньшей определенностью и настойчивостью, были сочтены создавшими переворот в химии, эпоху истории развития этой пауки, а идеи Ломоносова держались только им одним, пока он был жив, и с его смертью были забыты» (стр. 102); «...Ломоносов — первый из химиков установил закон сохранения вещества и подтвердил его на опыте, который по существу тождественен с известным опытом Лавуазье, предупредив последнего на семнадцать лет» (стр. 115); «...нельзя отрицать предположения, что своим всеобщим законом Ломоносов устанавливал применительно к «правилам движения» именно то, что теперь разумеют под «законом сохранения энергии», громадное значение которого понято только во второй половине XIX века» (стр. 105); «...Ломоносов впервые высказал и разработал мысль о зависимости всех свойств тел от свойств и движения частиц, их составляющих, заложив таким образом начало того отдела современной физики, которая носит название «физики частичных сил» (стр. 116); «...в учении о теплоте он решительно отверг господствовавшую тогда теорию «теплотвора» или «теплорода»... и дал чисто механическое объяснение теории тепла» (стр. 102); «...в общих чертах в гипотезах Ломоносова мы видим полную аналогию с основными положениями современной механической теории тепла, которая возникла вновь лет через

[21]

сто после указанных его теорий, забытых, как и все другие его откровения, на долгий срок (стр. 118); теория газа, разработанная Ломоносовым, «...по существу ничем не отличается от общепринятой в настоящее время и носящей название «кинетической теории газов» (стр. 120); в своей новой теории о цветах «Ломоносов... смело восстает против господствовавшей в то время теории Ньютона и устанавливает ту самую теорию света, которая получила общее признание только шестьдесят лет спустя, после известных исследований знаменитого французского ученого Френеля» (стр. 124). Мы не говорим здесь об открытиях Ломоносова в области атмосферного электричества, вообще в области метеорологии, о его геологических исследованиях, об открытии им атмосферы на Венере, открытии, «честь которого приписывали Шретеру и Гершелю, которые вторично сделали его лишь через тридцать лет после Ломоносова» (стр. 170) и о многих других его исследованиях и открытиях. «Всюду, чего бы ни касался Ломоносов», говорит акад. В. Стеклов, «он вносил много нового, и притом такого, что потом вновь открывалось другим спустя многие годы» (стр. 164). То обстоятельство, что при жизни Ломоносова его открытия были мало известны в Европе и не оказали того влияния на ход истории науки, какое должны были оказать, а после смерти его никем не были продолжены в России и были забыты на сто лет слишком, объясняется, конечно, тем, что этому передовому буржуазному ученому XVIII века пришлось действовать в стране отсталой, полуфеодальной, стоящей в стороне от развивающегося буржуазного хозяйства Европы, и что тот буржуазный подъем начала XVШ века России, горячим апостолом которого был Ломоносов, был скоро оттеснен дворянской феодальной реакцией.

Кроме физико-математических наук Ломоносов много работал и в области филологии и истории, где, впрочем, его успехи были не столь блистательны, как в первых.

Помимо всей этой чисто научной работы Ломоносов развивал обширную организационную и просветительную деятельность. Он активнейшим образом участвовал в строительстве Петербургской Академии Наук, гимназии, он был одним из организаторов Московского университета, он стремился в своих публичных речах распространять в тогдашнем обществе сведения о последних достижениях науки и вообще элементы

[22]

научной мысли, ведя горячую борьбу с реакционными представителями церковного мировоззрения.

Этот великий ученый и общественный деятель был, кроме всего остального, поэтом. И в этой, для него второстепенной, области он оказался таким же трезвым, ясным, проницательным и удачливым открывателем новых путей ; и тут как раз его влияние на современников и потомство было чрезвычайно велико.

Первое, что бросается в глаза при взгляде на поэзию Ломоносова,— это ее строгая и специфическая направленность. Эта поэзия насквозь «идеологична»: ее тематика — или «граждански я» государственная, или философско-религиозная. Личные, интимные переживания, например любовные мотивы, совершенно отсутствуют в ней (в отличие, между прочим, от Тредиаковского и Сумарокова). Это у Ломоносова вполне сознательно. Характерна небольшая стихотворная сюита его под названием «Разговор с Анакреоном», представляющая собой своеобразное поэтическое самоопределение Ломоносова. Здесь четыре оды Анакреона, в переводе Ломоносова, сопровождаются его собственными «ответами».

В первой паре стихотворений Ломоносов решительно и твердо противопоставляет интимной, легкой эротической поэзии греческого лирика свою общественную, героическую, государственную тематику. Приведем полностью эти два небольших стихотворения, крайне важных для понимания творчества Ломоносова:

АНАКРЕОН

Мне было петь о Трое,

О Кадме мне бы петь,

Но гусли мне в покое

Любовь велят звенеть.

Я гусли со струнами

Вчера переменил

И славными делами

Алкида возносил.

Да гусли поневоле

Любовь мне петь велят.

О вас, герои, боле,

Прощайте, не хотят.

[23]

Ломоносов

Мне было петь о нежной,

Анакреон, любви.

Я чувствовал жар прежний

В согревшейся крови.

Я бегать стал перстами

По тоненьким струнам

И сладкими словами

Последовать стопам.

Мне струны поневоле

Звучат геройский шум.

Не возмущайте боле

Любовны мысли ум.

Хоть нежности сердечной

В любви я не лишен,

Героев славой вечной

Я больше восхищен.

В четвертой паре реплик варьируется и уточняется то же противопоставление. Ломоносов перевел стихотворение Анакреона, где он просит живописца написать ему портрет возлюбленной и подробно ее описывает:

Цвет в очах ее небесный

Как Минервин покажи

И Венерин взор прелестный

С тихим пламенем вложи

…

Всех приятностей затеи

В подбородок умести,

И кругом прекрасной шеи

Дай лилеям расцвести

…

В ответ Ломоносов обращается к живописцу с другой просьбой:

О, мастер в живопистве первый,

Ты первый в нашей стороне,

Достоин быть рожден Минервой,

Изобрази Россию мне

…

Изобрази ей возраст зрелый

И вид в довольствии веселый,

Отрады ясность по челу,

И вознесенную главу

…

[24]

В двух средних парах стихотворений Ломоносов говорит уже не о поэзии и ее темах и направлении, а об отношении к жизни, об идеалах и нормах житейского поведения. Здесь он в своих ответах сходится с Анакреоном, во всяком случае не противоречит ему. Приведя стихотворение греческого поэта, кончающееся такими словами:

Когда же я то знаю,

Что жить положен срок,

На что крушусь, вздыхаю,

Что мзды скопить не мог?

Не лучше ль без терзанья

С приятельми гулять

И нежны воздыханья

К любезной посылать?

Ломоносов восклицает:

Анакреон, ты верно

Великий философ.

Ты делом равномерно

Своих держался слов

и заканчивает в тон своему «оппоненту»:

Возьмите прочь Сенеку!

Он правила сложил

Не в силу человеку.

И кто по оным жил?

Наконец, последняя пара стихотворений наиболее интересна. Здесь Ломоносовым переведено стихотворение:

Мне девушки сказали —

Ты дожил старых лет,

И зеркало мне дали:

Смотри ты лыс и сед.

Кончается оно так:

Лишь в том могу божиться,

Что должен старичок

Тем больше веселиться,

Чем ближе видит рок.

Ломоносов в своем ответе заставляет возражать Анакреону знаменитого римского патриота и моралиста Катона, покон-

[25]

чившего самоубийством, когда Рим потерял свою старинную республиканскую свободу.

Какую вижу я седую обезьяну?

спрашивает Катон.

…

Однако, я за Рим, за вольность твердо встану,

Мечтаниями я такими не смущусь

И сим от Кесаря кинжалом свобожусь.

Веселый певец и суровый патриот сопоставляются Ломоносовым :

Анакреон, ты был роскошен, весел, сладок.

Катон старался ввесть в республику порядок...

…

Ты жизнь употреблял как временну утеху.

Он жизнь пренебрегал республики к успеху.

(Но тут ж е он подчеркивает:

Ты век в забавах жил и взял свое с собой.

Его угрюмством в Рим не возвращен покой.

Ломоносов отказывается судить о правоте того или другого и кончает стихи значительной фразой:

Несходства чудны вдруг и сходства понял я.

Умнее кто из вас — другой будь в том судья.

Представителю восходящего, здорового еще, класса буржуазии, Ломоносову чужда была мрачная, пессимистическая окраска »патриотизма последнего хранителя традиций старого патрицианского Рима; его здоровому, жизнерадостному, буржуазному мироощущению ближе веселое, безраздумное жизнелюбие и чувственность греческого лирика.

Так Ломоносов строит свою концепцию поэта: в житейском «быту — веселое, оптимистическое отношение к жизни, наслаждение ее простыми радостями, в творчестве — строгая общественная, патриотическая направленность ; в ушах его постоянно звучит «геройский шум»:

Хоть нежности сердечной

В любви я не лишен —

Героев славой вечной

Я больше восхищен.

[26]

Такое направление творчества Ломоносова, суживающее его тематику, определяет в значительной степени и жанры его поэзии. Все это почти исключительно «высокий род»: оды, «торжественные» и «духовные», трагедии, эпические поэмы, надписи к световым плакатам к празднествам и т. д. Этим же определяется и главный, доминирующий жанр поэзии Ломоносова — торжественная, «похвальная» ода. Ломоносов-поэт прежде всего мастер оды, «русский Пиндар».

Когда мы думаем об оде, в нашем представлении встает нечто крайне скучное, напыщенное, однообразное и притом чрезмерно длинное, какая-то сильно растянутая «малая форма». По существу же ода XVIII века представляла собой, наоборот, скорее крайне сжатую «крупную форму». Основное характерное качество оды — это крайнее разнообразие и ее содержания, и приемов, и тона. Она включает в себя и куски исторического повествования, небольшие отрывки эпического рода, и прямую речь (элементы драматизма), и лирические моменты. Спокойно-важный тон вдруг сменяется взволнованным — и наоборот.

Это богатство и разнообразие содержания, эта смена и чередование тона составляли прелесть оды в глазах тогдашних читателей, и Ломоносов был великим мастером в этом искусстве. Однако разнообразие содержания в оде объединялось, во-первых, данной темой ее, конкретным случаем, поводом, по которому она написана, — и здесь требовалось умение искусно направить в русло этой темы весь калейдоскоп содержания оды, — и, во-вторых, общим хвалебным восторженным, «лирическим» (в смысле не личной, а «гражданской» лирики) тоном, возвышенным пафосом государственности. Этот «восторг» у Ломоносова доходит иногда до бессмыслицы, над чем смеялись, как увидим ниже, поэты-дворяне во главе с Сумароковым.

Но Ломоносов сознательно жертвовал точностью выражений и даже ясностью смысла эмоциональной насыщенности, напряженности лирического волнения. В своих одах, адресованных, главным образом, императрице Елизавете и позднее — Екатерине II, в своих восхвалениях он доходит до самых крайних пределов, воспевая и мнимые «мудрые деяния» императрицы, и ее «божественную доброту», и «красоту» ее. Мы уже говорили выше, что такое возвеличение верховной власти характерно для представителя подымающейся буржуа-

[27]

зии в обществе, на три четверти сохранившем феодальные черты. Стоит вспомнить буржуазного философа Гоббса с его чудовищем Левиафаном — символом государства, поставленного им выше всех личных и групповых интересов, а также разработанную на Западе в XVII и XVIII веках теорию культурного, просвещенного самодержавия. Таким просвещенным монархом Ломоносов старался изобразить полуграмотную взбалмошную помещицу — Елизавету Петровну, приписывая ей свои любимые идеи, воплощая в ее лице свой идеал царя, самодержавною рукой направляющего европеизированную, просвещенную Россию на путь буржуазного развития, прекращающего войны, развивающего производительные силы России, покровительствующего промышленности, наукам. Понятно также, почему таким восторженным культом — почти религиозного характера («Он бог, он бог твой был, Россия») — окружал Ломоносов имя отца ее, Петра I, проводника как раз этой самой буржуазной тенденции.

Стиль и язык од Ломоносова прекрасно соответствовал их содержанию и устремлению: это такая же великолепная, пышная, разнообразная (в пределах «высокого штиля») и сложная постройка. Для таких грандиозных тем, как выходящая из ничтожества, строящаяся и укрепляющаяся российская империя, для таких грандиозных чувств, которые вызывало у поэта это зрелище, — он создал свой стиль — обильный, несколько тяжеловатый, порывистый, полный метафор, олицетворений, аллегорий, нагромождений гипербол на гиперболы, сравнений на сравнения, резких сопоставлений отдаленных, контрастных образов, — стиль, в котором ораторский пафос поэта увлекает его за пределы ясности смысла, в котором живая конкретная картина превращается в пышный узор образов и слов теряя свою изобразительность, подобно тому как в орнаменте человеческие фигуры, фигуры зверей — переходят в арабески, в узорную, фантастическую листву. 1

Хотя всегдашними снегами

Покрыта северна страна,

Рядом с такими яркими и впечатляющими образами, как, например, картина сибирского севера:

____

1.  См. прекрасную характеристику стиля Ломоносова в книге Гуковского —  Русская поэзия XVIII века.

[28]

Где мерзлыми Борей крылами

Твои взвевает знамена...

(ода 1748 г.)

или образ Елизаветы на коне:

Ей ветры вслед не успевают,

Коню бежать не воспрещают

Ни рвы, ни чистых ветвей связь.

Крутит главой, звучит браздами

И топчет бурными ногами.

Прекрасной всадницей гордясь

(ода 1750 г.), —

мы видим у него такие чисто риторические фейерверки слов:

Холмов Ливанских верх дымится!

Там Навин иль Самсон стремится!

Текут струи Ефратски вспять.

Он 1 тигров челюсти терзает,

Волнам и вихрям запрещает,

Велит луне и солнцу стать,

Фиссон шумит, Багдад пылает,

Там вопль и звуки воздух бьют,

Ассирски стены огнь терзает

И Тавр и Кавказ в Понт бегут... и т. д.

Аллегорические картины в одах и мифологические фигуры, действующие в них, как будто воспроизводят те световые плакаты, транспаранты и фейерверки, которые с такой изобретательностью умел придумывать Ломоносов, создавая и план самих картин и тексты надписей, и краткие стихотворные их объяснения. 2

Для этого пышного и великолепного содержания Ломоносов создал и тщательно разработал свой язык. Синтаксис его сложен и разнообразен: восклицания, вопросы, часто целые цепи

_____

1 Цесаревич Петр Федорович.

2 Например: «Представить прекрасное селение Российского покоя, состоящее из великолепного строения и цветущих садов, следующим образом:

1 Напереди поставить перила на подобие ограды, украшенной вещами и статуями и другими приличными украшениями, на середине отворенные на обе стороны ворота из картин На правой руке изобразить дерево со зрелыми плодами, стоящее при зрелой пшенице; при том четыре гениуса [гения, духа]: первый жнет, другой снопы носит, третий на дереве рвет плоды, четвертый принимает оные в корзину; наверху надпись: «Тебе плодоносна». На левой половине ворот написать по тихому морю едущую Амфитриду. держащую флаг с начертанием первых письмен |букв] высочайшего имени ее императорского величества, который [т. е. флаг] зефиры распростирают; наверху надпись: «Тобою покойно». На фронтисписе ворот в приличных мирному времени украшениях российский герб, у которого на груди вензловое имя [вензель, монограмма] ее императорского величества» и т. д. (Соч. Ломоносова« изд. А. Н., т. II, стр. 71—72).

 [29]

последовательно идущих риторических вопросов, чередуются с повествованием. Фраза строится большей частью в виде большого сложного периода, захватывающего в одной интонации, на одном большом дыхании целый ряд стихов, и даже переходящего из одной строфы в другую. Расстановка слов нередко нарушает обычную прозаическую последовательность. Эти инверсии, с одной стороны, служат той же цели — создать особый, резко отличный от обыденного, строй речи, с другой стороны — искусственно выделяют, подчеркивают отдельные значительные слова (напр.: «Их гордый исторгают дух», «Огня ревущего удары — И свист от ядр летящих ярый» и т. д.).

За благозвучием, мягкостью, гармоничностью звуков Ломоносов не гонится; наоборот, он как будто подбирает затрудненные звучания, обилием согласных или нагромождением соседних ударений, замедляющие, затормаживающие плавное течение стиха («И в мгле свой флот и стыд скрывают», «Что тщишься похвалы вспевать», «Он бог, он бог твой был, Россия», «То ей, Квириты, Марс ваш жив» и т. д.). Наконец Ломоносов разработал (и применял в своей практике) простой прием использования слов церковно-славянского языка и русского для различных стилистических целей. Он указывает пять групп слов ! 1) церковно-славянские «весьма обветшалые» и «неупотребительные» — как, например, «рясна», «овогда», и т. п.; 2) церковно-славянские слова, хотя в разговоре не употребляемые, но понятные всем грамотным людям: «отверзаю», «насажденный», «взываю» и т. д.; 3) слова общие и русскому и церковнославянскому языку: «бог», «слава», «рука» и т. д.; 4) слова русские, неизвестные в церковно-славянском языке, принятые в разговорной речи культурного общества и 5) простонародные слова. Смешением различных видов слов в разной дозировке образуются три «штиля»: «высокий» (оды, героические поэмы), «посредственный», т. е. средний (драмы, послания, сатиры, элегии и т. д.), и «низкий» (комедии, эпиграммы, песни). В «высоком штиле» соединяются слова второй и третьей групп (церковно-славянские и общие русскому и церковно-славянскому языку; первая группа вообще не употребляется в поэзии), в среднем — третья и четвертая группы (т. е. русские общие с церковно-славянским и отсутствующие там), с осторожным присоединением слов второй и пятой групп (простонародные слова), («в сем штиле соблюдать должно всевозможную ров-

[30]

ность»); в «низком» — основная группа четвертая («которых нет в славянском диалекте»), «смешивая их со средним» (с третьей группой) и допуская («по рассмотрению») и «низкие» простонародные слова. В этом простом и удобном разграничении, в этом сведении качественных оттенков стиля к смешению» нескольких основных элементов в определенных количественных дозах, — не виден ли Ломоносов-химик, ученый, впервые введший в эту науку количественные наблюдения, меру и вес?

Однако, несмотря на весь свой блеск и пафос, иной раз поэзия Ломоносова производит впечатление искусственности: восторг его холодный, блеск фальшивый, «высокое парение» переходит в искусственную надутость. Пушкин, в нескольких местах бросивший краткие, но крайне ценные замечания а Ломоносове, в статье «Путешествие из Москвы в Петербург» («Мысли на дороге») дает такую уничтожающую характеристику поэзии Ломоносова: «В Ломоносове нет ни чувства, ни воображения. Оды его, писанные по образцу тогдашних немецких стихотворений, давно уже забытых в самой Германии, утомительны и надуты... Высокопарность, изысканность, отвращение от простоты и точности, отсутствие всякой народности и оригинальности — вот следы, оставленные Ломоносовым».

Пушкин здесь, конечно, не прав. Представитель совершен, но иной общественной и литературной традиции, воспитавший свой талант в борьбе с эпигонами ломоносовского стиля, Пушкин, несомненно, полемически преувеличивает. Он гораздо справедливее и ближе к истине, когда в других местах говорит о «величавой плавности» слога Ломоносова (рецензия на «Карелию» Ф. Глинки) или следующим образом характеризует его творчество: «...если мы станем исследовать жизнь Ломоносова, то найдем, что науки точные были всегда главным и любимым его занятием, стихотворство же — иногда забавою, но чаще должностным упражнением. Мы напрасно искали бы в первом нашем лирике пламенных порывов чувства и воображения. Слог его ровный, цветущий и живописный, заемлет главное достоинство от глубокого знания книжного словенского языка и от счастливого слияния оного с языком простонародным. Вот почему переложение псалмов и другие сильные и близкие подражания высокой поэзии священных книг суть его лучшие произведения. Они останутся вечными памятниками русской словесности ; по ним долго еще должны мы будем і

[31]

изучаться стихотворному языку нашему» («О предисловии на Лемонте...»).

Искусственность и холодность, присущие иногда Ломоносову, могут быть объяснены отчасти тем, что всё же многое ему приходилось писать против воли, по заказу, а также, может быть, и более глубокой причиной: все же «счастливая Россия» его од вовсе не была похожа на подлинную тогдашнюю нищую, темную и жестоко эксплуатируемую крестьянскую страну, чего он сам, бывший крестьянин, не мог не чувствовать; да и воспеваемые им «слава жен во свете славных» — Елизавета J «Российского отрада света» — Екатерина — крайне далеки были в своих действиях и намерениях от его изображений. И эта внутренняя фальшь, лежащая в основе его творчества, проявлялась и в холодности и фальшивости его подъема, его пафоса.

В одах и других произведениях Ломоносова, несмотря на их условный и далекий от реальности тон и характер, звучит постоянно голос тогдашней современности; это, как мы же говорили, по существу — произведения публицистические. Недавние дворцовые перевороты (1741 года, возведший на престол Елизавету, 1762 года — Екатерину II), изменения положения иностранцев при дворе, войны, заключения мира, те или иные распоряжения правительства относительно Академии Наук — все это находит отражение в стихах Ломоносова, отражение идеализированное, приукрашенное, укрытое в намеках. Несомненно, что многие из этих намеков на современность в одах Ломоносова остаются до сих пор нераскрытыми. Вчитываясь внимательно в эти произведения, мы можем установить по прямым высказываниям поэта, по тону его в отношении того или иного из описываемых им событий, — и собственное его, личное отношение к ним, то, что волновало его самого, те тенденции, которые не без труда просачивались в стеснительные определенные формы «классических» жанров.

Из тем, выходящих за пределы обязательной тематики оды (процветание, победы России, необыкновенные качества монархини, любовь к ней подданных и т. д.), больше всего, конечно, бросается в глаза тема расцвета наук, агитации за науки. Ломоносов никогда не забывает упомянуть о них среди своих хвалебных восклицаний:

[32]

Молчите, пламенные звуки,

И колебать престаньте свет:

Здесь в мире расширять науки

Изволила Елизавет.

Но истинно Петрова дщерь

К наукам матерски 1 нисходит.

Великая Елизавет

Размножит миром нашу славу

И выше, как 2 военный дух

Поставит красоту наук.

Широко Та 3 отверзла двери

Наукам, счастью, тишине.

Ты награждала всем науки,

Науки ныне торжествуйте:

Взошла Минерва на престол и т. д., и т. д.

Знаменитая ода 1747 года («Царей и царств земных отрада») целиком посвящена теме «расширения наук» в России, представляя собой настоящий апофеоз науки и просвещения. Однако, ошибкой было бы думать, что здесь Ломоносов выступает лишь как ревнитель просвещения народа или как представитель цеховых интересов немногочисленного тогда класса ученых. Нет сомнения, что и эти мотивы отчетливо звучат в его творчестве. Но то, что он говорит о науках в своих одах и какие науки он имеет в виду, — ясно показывает, что «широко отверзтая дверь» наукам есть только часть более широкой программы. «Науки» Ломоносова — не философия, не филология, не чистая математика или астрономия, а науки прикладные, тесно связанные с практической жизнью.

Науки Ломоносова — это те науки, которые необходимы для промышленного развития России, для поднятия производительных ее сил. Эта тема — у Ломоносова доминирующая; он не устает ее повторять на разные лады в разных случаях. Сказав в оде 1747 года об обширном «земель пространстве» России, про ее горы, поля и реки, — он прибавляет:

Богатство в оных потаенно

Наукой будет откровенно 4

____

1. по-матерински.

2. чем.

3. Елизавета.

4. открыто.

[33]

и далее:

Но требует к тому Россия

Искусством утвержденных рук:

Сие злату очистит жилу

Почувствуют и камни силу

Тобой восставленных наук.

Далее он восклицает:

Широкое открыто поле

Где музам 1 бег свой простирать.

Он говорит о кругосветных путешествиях русских моряков:

Там влажная стезя белеет

На веток бегущих кораблей,

Колумб Российский через воды

Спешит в неведомы народы

Сказать о щедрости Твоей.

Говорит о горном деле, которое считал своей основной специальностью :

И се Минерва 2 ударяет

В верхи Рифейски копием;

Сребро и злато истекает

Во всем наследии твоем;

Плутон в расселинах мятется,

Что Россам в руки достается

Драгой его металл из гор и т. д.

В другой оде он воспевает открытие канала в Кронштадте:

Текут из моря в землю реки,

Натуры нарушив предел.

Уже в них корабли вступают

От коих волны отбегают

И стонет страшный океан.

Он в нескольких местах говорит о северном морском пути в Америку (проблема, разрешаемая в наши дни рядом советских экспедиций):

Напрасно строгая природа

От нас скрывает место входа

С брегов вечерних 3 на восток:

Я вижу умными 4 очами —

Колумб Российский между льдами

Спешит и презирает рок.

…

____

1. наукам.

2. наука

3. западных.

4. умственными.

[34]

Ни бури, мразом изощрении,

Ни волны, льдом отягощении,

Против него не могут стать.

Колумбы росские, презрев угрюмый рок,

Менс льдами новый путь откроют на восток,

И наша досягнет в Америку держава.

В оде 1750 года («Какую радость ощущаю?») Ломоносов проводит перед читателем целое шествие наук, демонстрирующих свои технические, прикладные свойства.

О вы счастливые науки!

Прилежно простирайте руки

И взор до самых дальних мест

Пройдите землю и пучину,

И степи, и глубокий лес

И нутр Рифейский и вершину

И саму высоту небес.

Везде исследуйте всечасно,

Что есть велико и прекрасно,

Чего еще не видел свет...

Из гор иссеченны колоссы,

Механика, ты в честь возвысь

Монархам ..............................

Наполни воды кораблями,

Моря соедини реками,

И рвами блата иссуши,

Военны облегчи громады

В земное недро ты, Химия,

Проникни взора остротой

И, что содержит в нем Россия,

Драги сокровища открой.

…

Российского пространства света

Собрав на малы чертежи,

И грады, Оною 1 спасении

И села, Ею же блаженны,

География, покажи

…

Наука легких метеоров 2

Премены неба предвещай,

И бурный шум воздушных споров

Чрез верны знаки предъявляй,

____

1. Елизаветой.

2. Метеорология.

[35]

Чтоб ратай 1 мог избрати время, .

Когда земле поверить семя

И дать когда покой броздам,

И чтобы, не боясь погоды,

С богатством дальним шли народы

К Елизаветиным брегам.

Ломоносова можно назвать певцом индустриального развития России. В этом больше чем в чем-нибудь ином сказывается буржуазный характер его творчества. Не войны, не новые завоевания были нужны тогда русской буржуазии, а развитие промышленности, морского транспорта, прикладных наук.

Это — любимые темы Ломоносова. Когда он свободен в выборе, он неизменно попадает на них. Он написал две песни героической поэмы «Петр Великий» и там, в первой песне, первые же слова, которые произносит его Петр, говорят о плавании российских моряков кругом света и о морском пути вдоль северных берегов Сибири :

Какая похвала Российскому народу

Судьбой дана пройти покрыту льдами воду

Полдневный 2 свет и край прошел отважный Гама

И солнцева достиг, что мнила древность храма

Герои на морях, Колумб и Магеллан

Коль много обрели безвестных прежде стран.

и ниже — уже цитированные слова о «росских Колумбах», открывающих меж льдами новый путь на восток. А во второй песне всё начало ее посвящено теме, довольно странной, необычной для поэмы.

Вот как сам Ломоносов излагает ее в прозаическом «сокращении», предшествующем тексту песни: «От Белого моря путешествуя Петр Великий к Шлиссельбургу через Олонец, осматривает горы; и приметив признаки руд и целительных вод, намеревается основать заводы, чтобы в близости производить металлы для новых войск и для флота. Нестройность Ладожского озера, пожирающего волнами снаряды и припасы, нужные для предприемлемого устроения но-

____

1. пахарь.

2. южный.

[36]

вого военного города и корабельной пристани па Балтийском море, подает ему мысль соединить впредь Волхов с Невою великим каналом».

Крайне интересно стихотворное письмо к Шувалову «о пользе стекла», написанное в 1759 году. Прежде всего, любопытно, что оно написано с вполне определенной практической целью. Ломоносов хлопотал об устройстве фабрики искусственной мозаики, цветных стекол, и это стихотворение должно было перед лицами, от которых зависела помощь этому предприятию, свидетельствовать о «пользе стекла». Здесь не без остроумия перечислены все виды применения стекла в науке, технике и быту и попутно вкраплено несколько вставных эпизодов, — описание извержения Этны (происхождение стекла), описание завоевания Америки испанцами и истребление ее жителей в погоне за золотом, миф о Прометее и его рациональное толкование, о развитии астрономии, коперниковской системе и, наконец, сообщение о новейшем (прошлогоднем) научном открытии самого Ломоносова — объяснении сущности грозы и изобретении громоотвода, интереснейшее, простое и ясное изложение в стихах чисто-научной темы (см. письмо «О пользе стекла», стихи 373—416).

Но еще более замечательны, чем это послание, примыкающее к распространенному тогда виду «дидактической» поэзии, те стихи Ломоносова, которые можно назвать образцом «научной поэзии», где поэт черпает вдохновение не в той природе, какой она представляется наивному, непосредственному взгляду, а в научных представлениях об этой природе. В этом отношении замечательны ( и это едва ли не лучшие стихотворения Ломоносова) его два «Размышления о божием величестве»; в одном дано лирическое, взволнованное и в то же время совершенно верное астрономическое изображение солнца, его внешнего вида (в телескоп) и внутреннего физического строения:

Когда бы смертным так высоко

Возможно было бы взлететь,

Чтоб к солнцу бренно наше око

Могло, приблизившись, возреть,

Тогда б со всех открылся стран

Горящий вечно Океан.

Там огненны валы стремятся

И не находят берегов,

Там вихри пламенны крутятся,

[37]

Борющись множество веков,

Там камни, как вода, кипят,

Горящи там дожди шумят.

(«Утреннее размышление»)

В другом — сначала показана картина вечера и звездной ночи:

Открылась бездна, звезд полна

Звездам числа нет, бездне — дна.

Затем поэт дает научную, астрономическую, интерпретацию этой картины:

Уста премудрых нам гласят:

Там разных множество светов,

Несчетны солнца там горят,

Народы там и круг веков.

В том же стихотворении приведен ряд гипотез происхождения северного сияния — над чем в это время работал сам Ломоносов:

Как может быть, чтоб мерзлый пар

Среди зимы рождал пожар?

Там спорит жирна мгла с водой;

Иль солнечны лучи блестят,

Склонясь сквозь воздух к нам густой;

Иль тучных гор верхи горят;

Иль в море дуть престал зефир,

И гладки волны бьет в эфир?

Последнее предположение принадлежит самому Ломоносову.

Интересно, что, отстаивая впоследствии свой приоритет в этой гипотезе, Ломоносов в специальной научной статье ссылается на это стихотворение: «Сверх сего ода моя о северном сиянии, которая сочинена 1743 года... содержит мое давнишнее мнение, что северное сияние движением эфира произведено быть может». Замечательна эта тесная связь между поэтическим и научным творчеством Ломоносова.

Научные мотивы в поэзии соприкасаются у Ломоносова с религиозными, которые, как было уже сказано выше, занимают у него большое место. В этих произведениях (переводы и подражания псалмам и другим отрывкам «священного писания») важный и крупный стиль Ломоносова и его обильный церковно-славянизмами язык особенно соответствует характеру со-

[38]

держания; вот почему, может быть, Пушкин считает их лучшими произведениями Ломоносова. В них Ломоносов противопоставляет традиционной церковной религии, основанной на авторитете и предании церкви, рациональную религию ученого, по его мнению не противоречащую науке, даже больше — вытекающаго из научных данных.

Чудяся ясным толь лучам,

Представь, каков Зиждитель сам,

…

Коль созданных вещей пространно естество,

О коль велико их создавше божество!

Переводы и переложения псалмов показывают нам Ломоносова еще с новой стороны — как переводчика. Здесь приходится удивляться его необычайной добросовестности, точности, вкусу и чутью языка. По большей части он старается сохранить все слова, все течение речи подлинника в неприкосновенности и достигает этого в высшей степени успешно. В переводе 143 псалма, написанном в состязании с Тредиаковским и Сумароковым, находим такие образцы близкой передачи подлинника:

«Благословен господь бог мой, укрепивый руце моя на ополчение, персты мои на брань» — у Ломоносова это место звучит так:

Благословен Господь мой Бог,

Мою десницу укрепивый

И персты к брани научивый

Сотретъ врагов взнесенный рог

(обычное библейское выражение). Он пользуется всяким случаем оставить без изменения выражение оригинала: «Заступник мой и покровитель мой» — «Заступник и Спаситель мой». — «Коснися горам и вздымятся» — Ломоносов просто переносит это в свои стихи: «Коснись горам — и воздымятся», «Господи, что есть человек?» — у него: «О Боже! что есть человек?». «Избави мя от вод многих» — «Избави мя от многих вод» и т. д. Таковы же должностные переводы академических од, 1 таков же его, местами удивительный по точности и в то же время по силе, и свободе, и даже красоте стиха и языка, перевод оды Ж. Б. Руссо «На счастье» («А la fortune»).

____

1. Berbessre Fahrt und Weg, vermehre Schiff und Waaren.

Durch deine Lindigkeit und mildestes Verfahren.

Der Staat ist wie ein Mensch: wenn dem sein Herz nicht presst

Und seinem Blute frei dem Umlauf nehmen lässt.

[39]

Доколе, счастье, ты венцами

Злодеев будешь украшать?

Пред строгими ее очами

Герой с суровыми делами

Ничто, как счастливый злодей.

…

За добродетель и геройство

Хвалить ли зверско неспокойство

И власть окровавленных рук?

И принужденными устами

Могу ли возносить хвалами

Начальника толиких мук? и т. д.

Говоря о поэзии Ломоносова, нельзя пройти мимо его немногих эпиграмм и иных мелких стихотворений. Они ценны для нас с особой точки зрения : менее характерные для его поэтической системы, лишенные обычной для нее парадности, написанные в «низком штиле», без «высокого парения», они гораздо лучше, чем оды торжественные и духовные, передают нам личный тон поэта, его живую интонацию. И в них Ломоносов виден нам такой, каким мы знаем его из его биографии: несколько неуклюжий, часто резкий и грубый — и в то же время неотразимо импонирующий какой-то невольной, спокойной величавостью, глубоким сознанием собственного достоинства, каким-то отсветом гениальности. В эпиграммах Ломоносова нет ни остроумия ни изящества — он бьет прямо, как дубиной. Рассердившись на Тредиаковского, он осыпает его стихотворной бранью:

Безбожник и ханжа! Подметных писем враль!

Твой гнусный склад давно и смех нам и печаль.

Печаль, что ты язык российский развращаешь,

А смех, что ты тем злом затмить достойных чаешь.

Но плюем мы на срам твоих поганых врак:

Уже за тридцать лет ты записной дурак и т. д.

По поводу кратковременного примирения и коалиции всегдашних антагонистов Сумарокова и Тредиаковского — коалиции, направленной против Ломоносова, — он пишет эпи-

____

So kann es jedem Glied die Nahrungs Säfte geben;

Und Handlung ist im Staat das, was im Leib das Leben.

У Л о м о н о с о в а :

Позволь свободный путь, умножь суда, товары,

Чрез кроткие твои доброт душевных дары.

Страна, как человек. Как сердце бьется в нем,

Содержит кровь всегда в прямом бегу своем, —

То может каждый член напитан быть удобно.

Как тело дух живит, так земли торг подобно.

[40]

грамму, где, между прочим, не стесняясь, высмеивает внешнюю манеру речи Сумарокова:

С Сотином (что за вздор?) Акдласт помирился 1

— начинает он и вспоминает далее:

Коль много раз театр казал на смех Сотина

И у Ак<5ласта он слыл всегда скотина.

Акбласт, злобствуя, всем уши раскричал,

Картавил и сипел, качался и мигал,

Сотиновых стихов рассказывая скверность,

А ныне объявил любовь ему и верность...

Заканчивается эпиграмма такой, почти нелитературной грубостью :

................................кто хочет с ними знаться,

Тот думай, каково в крапиву испражняться.

Столь же прямолинейно грубы стихи Ломоносова, направленные против духовенства, — в первую очередь знаменитый «Гимн бороде», под видом осмеивания старообрядцев, раскольников, метящий по существу также и в православных церковников. Так это и было понято ими, и — в ответ на поднятый шум, ответные эпиграммы, анонимные письма, доносы — Ломоносов пишет новое издевательское стихотворение:

О страх! о ужас! гром! Ты дернул за штаны,

Которы подо ртом висят у сатаны.

Ты видишь, он за то свирепствует и злится

…

Козлята малые родятся с бородами, —

Как много почтены они перед попами!

Есть у него и другие эпиграммы, написанные в более спокойном тоне. Такова замечательная эпиграмма на Тредиаковского, которую мы приведем целиком:

Отмщать завистнику меня вооружают,

Хотя мне от него вреда отнюдь не чают.

Когда Зоилова хула мне не вредит,

Могу ли на него за то я быть сердит?

Однако ж осержусь. Я встал, ищу обуха,

Уж поднял — я махну! А кто сидит тут? — Муха!

Коль жаль мне для нее напрасного труда!

Бедняжка, ты летай, ты пой — мне нет вреда.

____

1. Сотин — Тредваковский, Акбласт — Сумароков.

[41]

Аналогично кончается приведенная выше другая эпиграмма на Тредиаковского («Безбожник и ханжа»):

Хоть ложной святостью ты бородой скрывался,

Пробин 1, на злость твою взирая, улыбался.

Учения его, и чести, и труда

Не можешь повредить ни ты, ни борода.

Хочется привести еще несколько образчиков спокойного, но живого и в то же время несколько тяжеловесно-величавого тона эпиграмматических стихотворений и отрывков Ломоносова. Четверостишие, несомненно говорящее о монахах:

Мышь некогда, любя святыню,

Покинула прелестный мир, 2

Ушла в глубокую пустыню,

Зарывшись вся в голландский сыр.

Живые интонации слышны в стихотворении на какого-то духовного проповедника; приводим его начало:

Пахомий говорит, что для святого слова

Риторика ничто. Лишь совесть будь готова.

Ты будешь казнодей

3 лишь только стань попом

И стыд весь отложи. Однако, врешь, ПахомI

На что риторику совсем пренебрегаешь?

Ее лишь ты одну — и то худенько знаешь...

Есть у Ломоносова несколько стихотворений легкого характера и не эпиграмматических. Кроме упомянутого выше «Разговора с Анакреоном», сюда относятся басня о споре двух астрономов о коперниковой и птолемеевой системах, ряд отрывков (переводных, большей частью), помещенных Ломоносовым в качестве примеров в его «Риторике» и т. д. Все они отличаются известным изяществом, несколько тяжеловесным.

Во всяком случае поэт Батюшков, исключительный мастер в области поэзии этого жанра, настоящий учитель Пушкина в «гармонии стиха», — не обинуясь признавал в числе своих предшественников и Ломоносова.

Среди стихотворений этого рода замечательна небольшая пьеска «Кузнечик дорогой, коль много ты блажен»... переведенная из Анакреона; она заканчивается двумя грустными

____

1. т. е. сам Ломоносов.

2. т. е. полный прелестей и соблазнов.

3. проповедник.

[42]

стихами, прибавленными от себя поэтом, утомленным и раздраженным постоянной зависимостью, бесплодно-хлопотливой жизнью. Вот конец этого стихотворения: поэт говорит о кузнечике:

Ты ангел во плоти, иль лучше, ты бесплотен.

Ты скачешь, ты поешь, свободен, беззаботен.

Что видишь — все твое, везде в своем дому,

Не просишь ни о чем, не должен никому...

Судьба Ломоносова была трагична. Этот мужик, добившийся благодаря своей громадной энергии и светлой голове высокого положения, ставший «помощником царям» (по выражению Пушкина) — он испытал на себе всю тяжесть жизни и работы в России XVIII века с ее темным, забитым народом, наводящим на себя внешний лоск культуры и диким в глубине дворянством и невежественным, капризным и притязательным двором. Великий ученый, он остался непризнанным современниками и забытым потомством; горячий организатор, крупный общественный деятель, он должен был тратить свою энергию на борьбу с мелкими, лично заинтересованными корыстными людьми; даровитый поэт, он истощал свой дар на исполнение многочисленных срочных придворных заказов. Ни в одной из разнообразных областей его обширной и разносторонней деятельности он не сделал всего, что мог бы сделать, и сам не получил полного удовлетворения.

[43]

Цитируется по изд.: Тредиаковский В. Стихотворения. М., 1935, с. 20-43.

Вернуться к оглавлению статьи Бонди

Вернуться на главную страницу Тредиаковского

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС