Тредиаковский Василий Кириллович

1703-1768

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Василий Кириллович Тредиаковский

Бонди С.

Тредиаковский, Ломоносов, Сумароков

III

Сумароков был моложе Ломоносова на восемь лет, а Тредиаковского — на пятнадцать. Начал он как ученик Тредиаковского, а затем Ломоносова, но скоро нашел свой собственный путь и выступил как зачинатель нового направления, как вождь целой литературной группы, враждебной ломоносовской традиции.

Нам, так далеко отстоящим хронологически и психологически от этой эпохи, в первую очередь видны общие черты в творчестве этих двух писателей: те же оды, торжественные и духовные, тот же неуклюжий, напыщенный язык, те же церковнославянизмы, то же обилие мифологических, классических и библейских образцов, та же холодность и принужден

[43]

постъ... Между тем, в пределах этих общих, издали бросающихся в глаза крупных черт, поэтическая система Сумарокова представляет резкое отличие от ломоносовской. Исследования последних лет (Гуковского, Тынянова) обнаружили серьезную и упорную борьбу двух литературных направлений, кончившуюся победой сумароковской школы, борьбу, которую прежние историки литературы сводили к личным дрязгам, к столкновению авторских самолюбий, объясняли раздражительностью характера ее участников. «В течение тридцати лет», говорит Г. Гуковский о Сумарокове, «он с яростью, с почти фанатическим рвением боролся за свои взгляды и проповедывал их по мере своих сил» (Г. Гуковский, Русская литература XVIII века, стр. 20). Он объединил вокруг себя группу более молодых писателей, своих приверженцев. Борьба продолжалась довольно долго. «Наличие двух литературных партий засвидетельствовано еще для конца 60-х годов дошедшими до нас прямыми указаниями. Ссоры представителей обеих группировок были, по-видимому, настолько обычным явлением, что они попали даже в число бытовых тем сатирических журналов» (там же, стр. 36). При этом, как указывает исследователь, уже начиная с середины 50-х годов стало ясно, что «за Сумароковым стояло больше литературных сил, чем за его врагом» (там же, стр. 39). А в 1759 году Сумароков «предпринял издание журнала «Трудолюбивая Пчела», в котором поместил в течение одного года огромное количество своих произведений. «Трудолюбивая Пчела» — это решительная атака сомкнутыми рядами, приступ, для которого Сумароков мобилизовал

все свои силы. Вместе с тем — что было еще важнее — ему удалось привлечь в свой журнал ряд молодых писателей, проникнутых его стремлениями в литературе; журнал послужил первой основой для образования сумароковской школы. Среди примкнувших к нему были поэты С. Нарышкин, Ржевский, Нартов, Аблесимов, Е. Сумарокова и др.» (там же, стр. 39— 40). «Дальнейшим этапом в развитии сумароковского направления следует считать появление в 1760 году журнала «Полезное увеселение...» Душою журнала был Херасков, ближайший соратник — Ржевский; рядом с ним стоят Нартов, С. и А. Нарышкины, Карин, Поповский..., Богданович, Санковский, Е. Хераскова, Домашнее, В. Майков и др.» (там же, стр. 40). «Организовавшейся таким образом окончательно школе Су-

[44]

марокова принадлежала руководящая роль в развитии русской литературы ближайших годов и даже десятилетий» (там же, стр. 41).

Таковы основные факты борьбы Сумарокова и его направления с Ломоносовым и победы этого направления над ломоносовскими традициями. В чем же состояло литературное направление Сумарокова и его школы и чем была обусловлена его победа? Нам кажется, что правильное и полное объяснение может дать только обращение к той борьбе социальных групп, которая шла в это время в России.

Если петровская эпоха характеризуется М. Н. Покровским как «вспышка торгового капитализма», политика которого проводилась группой богатейших феодалов, ближайших к царю, будущих «верховников», «новой феодальной знатью», как называет их М. Н. Покровский, в союзе с буржуазией, — то следующую эпоху он же считает эпохой «реакции дворянства». «Когда новая феодальная знать использовала до конца своего буржуазного союзника, последний должен был снова вернуться в прежнее политическое ничтожество. Но сейчас же обнаружилось, что без этой скромной поддержки сами «верховные господа» устоять совершенно не в состоянии : очутившись лицом к лицу с отодвинутым было на задний план дворянством, они быстро должны были сдать позицию этому последнему — и дворяне снова укрепились в седле, на этот раз почти на два столетия» (М. Н. Покровский, Русск. Ист. с др. времен, т. VI, изд. «Мир», стр. 146). И историк показывает это постепенное отвоевание дворянством своих прав и укрепление их гегемонии: уже в конце царствования Петру пришлось сделать ряд уступок этому основному правящему классу России (см. там же, т. III, стр. 167—171); дворянство создало свой политический орган — гвардию, которая при вступлении на престол Анны силой пресекает попытку «верховников» взять в свои руки власть в государстве, формально ограничив власть императрицы; она же, разочаровавшись в политике Анны Иоанновны, устраивает заговоры против нее, а после ее смерти свергает с престола ее преемника, малолетнего Ивана Антоновича, и сажает на престол «коронованную помещицу» Елизавету Петровну. В начавшемся затем (с 1741 года) «дворянском управлении Россией» М. Н. Покровекий указывает две полосы: одну — которая сводится к выполнению

[45]

дворянской программы, состоявшей «в избавлении шляхетства (дворянства) от тягостей, наваленных на него службою торговому капиталу. Эта полоса охватывает царствования Елизаветы и Петра III; ее кульминационным пунктом является манифест о «вольности дворянства» 18 февраля 1762 года [освобождающий дворян от обязательной службы государству].

С этого момента пассивная оборона может считаться достигшей своей цели: «тягости» с шляхетства все стряхнуты. Но одержанная социальная победа пробуждает дремавшие еще в 1730 году политические инстинкты. Дворянство скоро не довольствуется фактическим приспособлением к своим нуждам обломков петровских учреждений... Оно хочет организовать всё государство заново и по-своему. У него теперь оказывается...

программа. Выполнение этой программы и споры около нее наполняют вторую полосу дворянской политики; межевыми камнями этой полосы можно поставить 1767 год, год созыва екатерининской комиссии, и 1785 год—издание жалованной грамоты дворянству» (там же, т. IV, стр. 38).

Борьба Сумарокова и его школы за литературную гегемонию и явилась отражением в области литературы борьбы среднего дворянства за господствующую роль в стране. Не даром плебейским именам Ломоносова и его последователей Голеневского и Поповского сумароковская школа противопоставила дворянские фамилии Сумарокова, Хераскова, Нарышкина, Ржевского, Карина, Майкова и др. В соответствии с усилением политического могущества среднего дворянства шло и

усиление их влияния в культурной жизни, в частности в литературе, которой они в конце концов и овладели всецело почти на целые сто лет, так что Пушкин в 30-х годах XIX века имел полное основание говорить вслед за французской писательницей Сталь, что в России «словесностью занимались большею частью дворяне».

Сумароков был родоначальником этой дворянской литературы, и поэзия его носит на себе явную печать своего происхождения.

Первое, что бросается в глаза в творчестве Сумарокова по сравнению с Ломоносовым, это — необыкновенное разнообразие родов произведений, которые оставил Сумароков. У Ломоносова мы знаем оды (торжественные и духовные), «надписи», две трагедии, поэму, одну идиллию, одну эпистолу, две-три

[46]

басни, несколько эпиграмм и немного «анакреонтических» стихотворений. Между тем Сумароков писал и торжественные оды, и духовные, и философские, и анакреонтические, перевел всю Псалтирь, написал несколько «епистол», несколько сатир, идиллий, «еклог», несколько сот басен, десятки эпиграмм, «епитафий», мадригалов, целую книгу «песен», ряд просто стихотворений, лишенных особых жанровых признаков. Кроме того, им написаны несколько трагедий, опер, комедий и множество прозаических статей на самые разнообразные темы и самого разнообразного характера. Ломоносовской скупости и единонаправленности Сумароков противопоставляет обилие и разнообразие. Вместо узкой и строго единой темы восхваления государства, его процветания, его промышленной и культурной реорганизации — здесь совершенно другая задача: возможно более широким образом обслужить формирующийся культурный слой дворянства, всесторонне охватить его культурный обиход, отразить его интересы, воспитать его классовое самосознание.

М. Н. Покровский, говоря о «самообороне дворянства от натиска сверху» и излагая «первую попытку формулировать дворянские привилегии», принадлежащую Федору Салтыкову, прибавляет: «Но Салтыков прекрасно понимал, что одними юридическими перегородками немногого достигнешь и что при новых условиях дворянство лишь тогда сохранит командующую позицию, когда оно станет экономически и культурно сильнейшим элементом. Отсюда, во-первых, его требование заведения училищ с весьма широкой программой, куда входили и богословие и поэтика, и артиллерия с фортификацией, и «мусика, пиктура» [музыка, живопись], скульптура и миниатюра», не считая иностранных языков, а равно «для обороны собственной и для изящества на лошадях ездить, на шпагах биться, танцовать». 1 Вот этой потребности дворянства «стать культурно сильнейшим элементом», ввести в свой обиход и «богословие и поэтику», достичь не только «обороны собственной», но и «изящества» — и служила поэзия Сумарокова. Этим и объясняется, прежде всего, широта ее захвата, жадное стремление овладеть всеми литературными жанрами, ввести у себя

____

1. М. Н. Покровский, P. II. с др. вр., изд. «Мир», 1911, т. IV, стр. 64.

[47]

все виды культурной, обработанной литературы, «насадить в садах Российских прелестные цветы поэзии».

Сумароков стремится дать свои образцы во всех родах поэзии, выбить противников (главным образом Ломоносова, отчасти Тредиаковского) из всех командных позиций в литературе и захватить эти позиции в свои руки. Он соперничает с Ломоносовым и в одах, и в переложениях Псалтири, и в анакреоническом стиле. Чтобы затмить его знаменитое «Утреннее размышление», пишет свой «Гимн Солнцу», вслед за «Телемахидой» Тредиаковского — дает с в о й образец перевода начала «Приключений Телемаха», также гексаметром и т. д. При этом те изменения, которые он вносит в захватываемые им жанры, то направление, которое он стремится придать литературе не оставляют сомнения в дворянском характере его поэзии.

Прежде всего это сказывается в перемещении центра тяжести в поэзии с одних жанров на другие, во введении новых жанров, в новой тематике, а затем и в самой трактовке этих жанров и в стиле. Поскольку в эту эпоху интересы дворянства расходились с действиями государственной власти и ему приходилось постепенно отвоевывать свои права, — естественно, что у дворянского поэта этого времени не могла государственная тематика быть основной доминантой творчества, патриотическая тема России отступала на второй план перед другими темами. Торжественная ода бледнеет в творчестве Сумарокова и его школы. Суровый общественный пафос Ломоносова заменяется преобладанием индивидуализма, появляется любовная лирика, целые жанры, связанные тесно с эротическими мотивами (элегии, эклоги) что, как мы помним, совершенно чуждо было творчеству Ломоносова. Он, впрочем, также написал однажды идиллию «Полидор», но эта «идиллия», в сущности, представляет собою замаскированную оду, в которой в свойственной идиллическому жанру сельской, «пастушеской», декорации воспевается под именем Полидора «Ея императорского величества малороссийский гетман и Академии Наук Президент граф Кирилл Петрович Разумовский». И здесь, в этом чужом для него жанре, Ломоносов остается верен себе.

Сатиры Сумарокова направлены или против подьячих, судей, чиновников (главный объект насмешек и издевательств поэта) или против недостатков, смешных и отрицательных

[48]

сторон дворянского общества. Последние сатиры, несмотря на их иной раз большую резкость, представляют собою, по существу, голос человека своего класса; это — дворянская «самокритика». Цель их — не уничтожить смехом и издевательством врага, а воспитывать свой класс, осмеивая и осуждая его недостатки и указывая его долг перед обществом и государством. Сатира «О благородстве» так и начинается:

Сию сатиру вам, дворяне, приношу.

Ко членам первым я отечества пишу.

В начале ее мы читаем очень резкие противокрепостнические тирады :

На то-ль дворяне мы, чтоб люди работали,

А мы бы их труды по знатности глотали?

Какое барина различье с мужиком?

И тот и тот — земли одушевленный ком.

И если не ясняй ум барский мужикова,

Так я различия не вижу никакого.

Мужик и пьет и ест, родился и умрет;

Господский так же сын, — хотя и слаще жрет,

И благородие свое нередко славит,

Что целый полк людей на карту он поставит.

Ах! Должно-ли людьми скотине обладать?

Однако, тут же выясняется, что все эти громы направлены не против крепостного права, как учреждения, а против плохих, невежественных помещиков. Скотине — не должно обладать людьми, но дворянин не должен быть скотиной

…В учении имеем мы дороги

По коим поскользнуть не могут наши ноги...

Надо быть достойным своего высокого звания.

На то-ль кому судьба высокий чин дала,

Чтоб он подписывал — подьячий вел дела?

С дворянина больше и спрашивается:

Подьячий согрешит или простой солдат —

Один из мужиков, другой из черни взят,

А во дворянстве всяк, с каким бы ни был чином,

Не в титле, в действии быть должен дворянином —

И непростителен большой дворянский грех.

…

Дворянско титло нам из крови в кровь лиется.

[49]

Таков характер сатир Сумарокова о дворянах. Буржуазному писателю Ломоносову эта тема была совершенно чужда, заботиться о воспитании дворянского общества — это было не его дело.

Трагедии Сумарокова имеют подобное же педагогическое значение. Воспитывая художественный вкус широких масс столичного дворянства, они в то же время давали этой грубой еще публике образцы возвышенных чувств, утонченных переживаний, учили дворян чести, правдивости, самоотверженности — и другим «добродетелям». Не даром Сумароков так горячо отстаивал репертуар французского классического, героического типа и поднял жестокую борьбу против проникновения на русскую сцену пьес буржуазного характера («Мещанская драма» Бомарше, «Евгения»).

Дворянскую позицию Сумарокова характеризуют и его постоянные жестокие нападки на подьячих, на судей. И в сатирах, и в баснях, и в эпиграммах, и в прозаических статьях подьячий — всегдашний объект его насмешек й издевательств. Бюрократия, чиновничество — исконный враг дворянства; ему трудно было примириться с тем, что родовитый помещик, неограниченный владетель своих крепостных подданных, оказывался иной раз в зависимости от этих презренных в его глазах людей низкого происхождения. Не смея возвысить голос против самого правительства, налагающего на него всевозможные «тягости», дворянин тем охотнее срывал свою обиду и негодование на низших агентах власти, ненавистной ему низшей бюрократии, «крапивном семени» — подьячих. В настоящем собрании стихов Сумарокова читатель найдет многочисленные образцы такого рода сатирических выпадов — в баснях, эпиграммах, эпистолах.

Итак, основное и главное, что сделал Сумароков, — это расширение области поэзии, создание и разработка новых жанров, освобождение поэзии из плена «государственной монополии», введение ее в русло личного, индивидуального. Торжественная ода у него перестала быть основным жанром, определяющим весь стиль творчества, как у Ломоносова. Кончая свою в высшей степени интересную семнадцатую элегию «Страдай, прискорбный дух, терзайся, грудь моя»...), где он излагает свою поэтическую автобиографию, Сумароков писал, противопоставляя традиции торжественной оды свою поэзию:

[50]

Пускай похвалятся надуты оды громки, —

А мне хвалу сплетут Европа и потомки.

Смена направления литературы, естественно, сопровождалась резкими изменениями стилистического характера. Снижение темы вызвало снижение стиля. Сумароков борется за простоту, естественность и ясность. «В тематической композиции своих произведений», говорит исследователь,  1 «Сумароков проводит принцип рациональной последовательности; взлетыфантазии, .разрывающие тему и реализующиеся в фантастических картинах, ему чужды». В языке он решительно отходит от ломоносовской традиции торжественности, сложности и парадности: «различая словарь различных жанров, он все же избегает исключительно торжественного подбора слов; вне «высоких жанров» он приемлет всякого рода слова; он употребляет даже слова грубые, даже вульгарные (особенно в баснях),как бы подчеркивая свою смелость в этом направлении». 2 Он стремится до некоторой степени приблизить язык к прозаическому, уменьшая употребление метафор и других «украшений речи». «Этот принцип научной, не украшенной речи проведен и в синтаксисе. Выстраивание словесных зданий чуждо Сумарокову. Он стремится создать фразу возможно короткую, непринужденную... он избегает фигур, избегает симметрии в расположении элементов фразы и т. д. Словорасположение также стремится к наибольшей естественности. Избегаются не только условно-торжественные, славянские обороты фразы, но и поэтические инверсии вообще».

С этой позиции — большей простоты и ясности — Сумароков ведет нападение на Ломоносова и его творчество. Он в критических статьях подвергает придирчивому разбору торжественный стиль Ломоносова, демонстрируя в нем бессмысленности, неточности, напыщенность; о том же говорит он и в своих стихах, издеваясь над «речью, совсем необычайной, надутой пухлостью, пущенной к небесам» ; «пузырь всегда пузырь, хоть пуст, хотя надут», говорит он о стихах враждебной ему системы. Он пишет эпиграммы на Ломоносова, высмеивая бессмысленность, «галиматию» его стихов:

Под камнем сим лежит Фире Фирсович Гомер,

Который пел не знав галиматии мер.

____

1. Г. Гуковский, Русская литература XVIII века, стр. 7С—

2. Там же, стр. 26.

[51]

Он выводит его в басне «Обезьяна-стихотворец», так характеризуя и пародируя стиль Ломоносова:

Нет мыслей, за слова приняться надлежит:

Вселенная дрожит,

Во громы громы бьют, стремятся тучи й тучи,

Гиганты холмиков на небо мечут кучи,

Горам дает она 1 толчки

Зевес надел очки

И ноздри раздувает,

Зря пухлого певца,

И хочет истребить нещадно до конца

Пустых речей творца,

Который мерзостно героев воспевает.

Сумароков оставил несколько замечательных пародий на ломоносовские оды (так называемые «Вздорные оды»), где вышучивает обычный для того восторженный стиль, выставляя на вид все неудачные выражения и обмолвки Ломоносова. Последователи Сумарокова продолжали эту борьбу со стилем «русского Пиндара» (см. об этом подробно в цитированной уже работе Г. Гуковского). Можно было бы подумать, что вся эта борьба, весь этот шум шли из-за преобладания того или иного поэтического стиля, той или иной системы языка и образов. На самом деле, как мы видим, дело обстояло гораздо глубже. Под видом борьбы за стиль, под видом нападений на «пухлость», «надутость» языка — шла борьба за освобождение поэзии от гегемонии «высокой» тематики, от монополии общественной, государственных интересов в поэзии — за право на выражение в поэзии обычных житейских, личных чувств и мыслей. Завоевывался язык для передачи этих более простых, но в то же время более богатых и разнообразных чувств и мыслей, охватывающих весь культурный строй дворянского общества. На поверхности перед нами борьба литературных стилей — тако, вой, вероятно, она и была в сознании многих ее участников — по существу, в глубине это было отражение классовой борьбы. Эмансипация литературы от обязательности высокой государственной тематики, «высокого  штиля» — это своеобразное завоевание «вольности дворянства», соответствующее в области политики эмансипации дворянства от обязательной службы государству. Победа «Сумароковской школы» — выражение

____

1. т. е. обезьяна-стихотворец.

[52]

завоевания дворянством первенствующего положения не только в экономике и политике, но и в литературе.

Несколько позже, начиная с 70-х годов, когда Пугачевское восстание заставило перепуганное дворянство, по выражению историка, «выбирать между произволом сверху и революцией снизу» и «выбрать пришлось все же произвол», обеспечив только «его классовую, с дворянской точки зрения, доброкачественность», 1 — в литературе снова заняла большое место общественная, государственная тематика, возродилась ода. Дворянство выдвинуло своего крупнейшего поэта XVIII века — Державина, синтезировавшего в своей поэзии ломоносовскую грандиозность и величавость, высокое его парение в одах —

с сумароковским просторечием и его индивидуальной лирикой. Он глубочайшим образом выразил в своем творчестве всю идеологию и психологию дворянина конца восемнадцатого века — и в его широких общественных, государственных интересах (ибо к этому времени дворянин стал хозяином государства и руководителем его политики), и в его личных, домашних, семейных переживаниях, — выразил уже не с ломоносовской холодностью, напыщенностью и не в анемичных и вялых стихах Сумарокова, а в стихах полнокровных, ярких, горячих, хотя порой грубоватых и неровных.

Снижение ломоносовского стиля Сумароковым грозило опасностью придать ему черты чрезмерной прозаичности; и Сумароков не избег этой опасности. Простота, естественность, предельная ясность в поэзии — удел или совсем примитивного, наивного творчества или, наоборот, очень высокой поэтической культуры; иначе эта поэзия вырождается в сухую, педантическую прозу. И у Сумарокова нередко мы сталкиваемся с такими прозаичными, вялыми, многословными кусками. Пушкин, — в устах которого эпитет «вялый» в применении к поэту, к стиху был уничтожающим приговором, — не признавал за поэзией Сумарокова никаких достоинств. Но и здесь согласиться со строгим судом Пушкина невозможно. Некоторые стихи Сумарокова даже для современного читателя сохраняют свою художественную ценность, не говоря уже о большом историческом значении его деятельности.

Хотя торжественные оды и не были любимым видом творче-

____

1. М. Н. Покровский, Рус. ист. с др. вр.» изд. «Мир», ч. IV, стр. 63.

[53]

ства Сумарокова и он иногда готов был признать преимущества в этой области над собой Ломоносова, — всё же он писал их не мало. Они в большинстве случаев короче ломоносовских, часто глаже по языку, но производят всё же впечатление большей искусственности. Иногда только, приобретая у Сумарокова какой-то песенный характер, они звучат новой, неизвестной Ломоносову гармонией. Например, в оде «На погребение императрицы Елизаветы Петровны»:

Милосерду мать народа

Рок косою смерти ссек.

Для чего ты, о природа,

Ей дала короткий век?

Не дождавшися мороза,

О, прекрасна наша роза,

Ты увяла навсегда;

Ты увяла на престоле,

И тебя уже мы боле

Не увидим никогда и т. п.

Кроме похвальных и духовных од, Сумароков ввел в русскую поэзию и новый вид оды морализирующего, дидактического характера. Здесь мы впервые слышим мотив, который затем повторяется чуть не у всех дворянских писателей от Державина до Льва Толстого, — мотив бренности мира, краткости жизни человека, неизбежности смерти:

Среди игры, среди забавы,

Среди благополучных дней

Среди богатства, чести, славы

И в полной радости своей,

Что все сие как дым преходит,

Природа к смерти нас приводит, —

Воспоминай, о человек!

Умрешь, хоть смерти ненавидишь

И все, что ты теперь ни видишь,

Исчезнет от тебя навек.

...Все в пустом лишь только цвете

Что ни видим — суета.

...Суетен будешь

Ты человек,

Если забудешь

Краткий свой век...

Счастье, забава,

Светлость корон,

[54]

Пышность и слава —

Все только сон... и т. д.

Наиболее интересен для нас сейчас Сумароков в его интимной лирике — и отчасти в сатирических стихотворениях. Здесь он более всего в своей сфере. Наиболее часто трактуемая тема в его творчестве — это любовь во всевозможных ее проявлениях. Он неустанно варьирует эту тему в бесконечном количестве оттенков и ситуаций. «Открытель таинства любовныя нам лиры» — так называет его последователь его и ученик И. П. Елагин. Не говоря уже о трагедиях, где любовная коллизия является почти всегдашней движущей пружиной, Сумароковым написан ряд элегий, представляющих собой длинные вариации на темы любви, большей частью неразделенной. Очень немногим отличаются от них многочисленные его эклоги — только тем, что не сам поэт в них любит и страдает, а выведенные им персонажи — идиллические пастухи и пастушки. В этих, подчас крайне утомительных своим многословием, стихотворениях Сумароков учится находить в поэтическом языке выражения для различных оттенков любовных переживаний — и иногда, в случаях удачи, как бы отдаленно предвосхищает звуки и обороты любовной лирики Батюшкова и Пушкина :

Повсюду предо мной моей любезной очи,

Одна она в уме. Дождавшись тихой ночи,

Хочу замкнуть глаза и проводить часы

В забвении и сне. Но, ах! ее красы

И сомкнуты глаза сквозь веки проницают.

...Здесь часто сетует он, в сердце жар храня,

И жалобы свои приносит на меня.

Здесь именем моим все место полно стало,

И эхо здесь его стократно повторяло.

...Скрывается в кустах, сплетенных и густых,

Внимает милый взгляд и разговоры их.

Какое множество прелестных видит взоров!

Какую слышит тьму приятных разговоров!

Спор, шутка, смех, игра — все тут их веселит...

Самыми интересными произведениями Сумарокова всё же следует признать его «песни». Он написал их большое количество, и они отличаются крайним разнообразием по форме. Большей частью в них те же любовные переживания, столь же

[55]

условные, ненастоящие, выраженные с какой-то жеманной сентиментальностью; иной раз они отличаются довольно грубоватым эротизмом. Иногда они написаны в «народном» стиле, как бы в подражание крестьянским песням. Эта «народность» крайне характерна для помещичьей поэзии. Принаряженный, «облагороженный», лишенный своих естественных «грубых» черт простонародный стиль — необходимая составная часть культурного обихода помещика. У поморского мужика Ломоносова иной раз в торжественных одах проскальзывали мужицкие северные выражения (за что ему попадало от его ревнивых критиков Сумарокова и Тредиаковского), но это были нечаянные оговорки ; здесь же перед нами сознательная стилизация. Характерно в этих песнях необычайное богатство метрики, разнообразие размеров. Сумароков пишет не только общепринятыми в его время «стопами» — ямбом, хореем и т. п., — он создает в своих песнях (имея, очевидно, в виду определенные мелодии, напевы их) — новые, небывалые еще ритмы. При этом, внутри одного стихотворения у него нередко сменяются в определенной последовательности несколько размеров (следуя, очевидно, напеву песни). Вот несколько примеров этих песенок.

Успокой смятенный дух

И крушась не сгорай.

Не тревожь меня, пастух,

И в свирель не играй.

Я и так тебя люблю, люблю мой свет,

Ничего тебя милей, ничего лучше нет.

или:

Я люблю и жажду,

Я горю и стражду,

Трепещу, тоскую, рвуся и стонаю,

Побежденна страстью,

Чту любовь напастью,

Ах, и то, что мило — к муке вспоминаю.

Утоли злу муку и бедство злобно,

Дай отраду сердцу, люби подобно,

Скончай судьбину мою зловратну

Дай жизнь приятну.

Сними железы,

Отри мне слезы,

Я их лишь трачу

И в страсти плачу

Тщетно день и ночь»

[56]

Песни Сумарокова были очень популярны. Не мало из них через «Песенники» вошли в широкий обиход, стали «народными» (например, «Чем тебя я огорчила» или «Не терзай ты себя — не люблю я тебя» и т. д.).

Очень своеобразен ритм песни LXX («Где ни гуляю, ни хожу»), не без изящества подражающей народной песне; вот

отрывок из нее:

Так-ли мила и я тебе?

Так-ли ты тужишь обо мне?

Весел-ли ты когда со мной,

Рад-ли, что виделся с младой?

Сем-ка, сплету себе венок

Я из лазуревых цветов,

Брошу на чистый я поток

Сведать, мой миленький каков.

Тужит-ли в той он стороне?

Часто-ли мыслит обо мне?

Тонет-ли, тонет-ли венок

Или он по верху плывет?

Любит-ли, любит-ли дружок

Иль не в любви со мной живет?., и т. д. .

Вот отрывок масонской песни Сумарокова, написанный «дольником» — стихом, вновь «открытым» и введенным в употребление в начале XX века символистами.

Ты нас, любовь, прости.

Нимфы твои прекрасны

Стрелы свои внести

В наши пиры не властны.

Ты утех не умножишь

В братстве у нас любовь —

Только лишь востревожишь

Ревностью дружню кровь.

Песенки Сумарокова, несмотря на их популярность, ценились им гораздо ниже других его вещей, но они едва ли не одни сохранили до нашего времени некоторую свежесть, между тем как прославленные его трагедии, эпистолы, басни — совершенно устарели и могут, пожалуй, интересовать читателя лишь с исторической стороны.

Свежо и интересно также звучат многие из сатирических, эпиграмматических произведений Сумарокова. Этот живой, горячий человек отличался крайней раздражительностью. Нервный, запальчивый, он был полон колоссального самомне-

[57]

ния. В постоянных хлопотах, в борьбе то с Ломоносовым, то с Тредиаковским, то с московским губернатором, то с переводчиком «Евгении» Бомарше, в борьбе, в которую он вкладывал весь свой азарт, — он подавал повод всевозможным насмешкам над собой и со стороны непонимавших его вельмож, и со стороны литературной молодежи (Державин, Барков, Фонвизин...). Яркое изображение его взволнованной, нервной манеры говорить дает цитированный уже стих Ломоносова: «Картавил и сипел, качался и мигал». При такой постоянной возбужденности и раздражительности Сумароков много живого и горячего темперамента вкладывал в свои сатиры и эпиграммы, где иной раз встречаются острые повороты мыслей, краткие, сильные формулы.

К этому же жанру относятся его пародии — род, которым он владел с величайшим мастерством. Мы уже говорили о его пародиях на «пухлых» стихотворцев (Ломоносова, а позднее Петрова); но еще более остроумны, злы и метки пародии Сумарокова на Тредиаковского, где блестяще имитируется неуклюжая и жеманная педантичность его любовных стишков, где прекрасно схвачены и высмеяны его язык и приемы.

В заключение отметим, что Сумароков был первый русский журналист и профессионал-писатель, живший исключительно интересами литературы и театра, — вот почему литературные темы играют такую большую роль в его писаниях (см. его эпистолы, его семнадцатую элегию, многие его эпиграммы, его критические статьи и т. д.).

Сумароков имел громадное влияние на своих современников и ближайшее потомство. Написав колоссальное количество произведений, он пробовал себя во всех почти видах и жанрах поэзии, прокладывая везде первые тропинки для позднейших поэтов. Недостаток критического отношения к себе был причиной того, что он сохранил в своих произведениях много небрежного, слабого даже для его возможностей; недостаточная сила дарования помешала ему создать что-либо значительное.

[58]

Цитируется по изд.: Тредиаковский В. Стихотворения. М., 1935, с. 43-58.

Вернуться к оглавлению статьи Бонди

Вернуться на главную страницу Тредиаковского

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС