Тредиаковский Василий Кириллович

1703-1768

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Василий Кириллович Тредиаковский

Бонди С.

Тредиаковский, Ломоносов, Сумароков

IV

Тредиаковский выступил на литературном поприще раньше и Сумарокова и Ломоносова; оба они были его учениками в искусстве слагать стихи; однако нам казалось правильнее го-

[58]

ворить о нем после других. Этому причиной особое положение Тредиаковского в современной ему литературе. Много работая, создавая и печатая, участвуя все время во всех литературных ссорах и перепалках, он в то же время действовал как-то отдельно от основного, главного русла литературы. Он не принимал участия в борьбе сумароковцев с ломоносовской традицией, борьбе, составляющей, как мы знаем, главное содержание этой эпохи: он противопоставлял и той и другой партии свою собственную литературную позицию — настолько индивидуальную и своеобразную, настолько неприемлемую в своей практике для той и другой стороны, что влияния никакого на ход и развитие этой борьбы Тредиаковский не имел, и вся его поэтическая деятельность так и прошла как-то стороной, служа лишь мишенью для шуток, издевательств, пародий — более или менее остроумных, более или менее справедливых.

«Вечный труженик», Тредиаковский был неудачником в литературе. Только в самом начале его литературной карьеры судьба улыбнулась ему; он пользовался успехом, признанием, авторитетом. В то время, когда двенадцатилетний Сумароков еще не поступал в Кадетский корпус, а Ломоносов еще жил в холмогорской деревне, в 1730 году молодой Тредиаковский, живой и старательный ученик Сорбонны, только что вернувшийся из-за границы, выпустил замечательную по тогдашнему времени книжку: перевод галантного аллегорического романа французского писателя X VII века Поля Тальмана «Путешествие на Остров Любви», где в прозе и стихах описываются любовные авантюры героя, его легкомысленные и серьезные любовные переживания. Действующие лица в этом романе — олицетворенные абстракции: Почтение, Разлука, Задумчивость, Ревность и т. д., место действия — местечко Беспокойность, Крепость и Молчаливость, пещера Жестокости и т. д.

В виде приложения к этому небывалому по теме для тогдашнего времени произведению Тредиаковский напечатал несколько десятков своих собственных стихотворений на русском и на французском языках — также большею частью на любовные темы. Книжка, по-видимому, имела большой успех: автор поступил на службу в Академию Наук; ему заказываются стихотворные переводы, надписи для иллюминаций; его хвалебная «Песнь» поется на придворном празднике ; он представлен самой императрице, подносит ей свои оды. Попутно с этими успехами

[59]

Тредиаковский не перестает усердно и настойчиво работать над усовершенствованием своих знаний и своего стиха. В 1734 году ему удалось сделать большое открытие: он нашел причину ритмической неровности своих стихотворений (так же, как и вообще стихов «силлабического» строя) — он изобрел способ писать ритмически гладкие стихи, он открыл роль ударений в стихе, создал «тоническую» систему стихосложения, существующую и доныне в русской поэзии. Выпущенный им в 1735 году «Новый и краткий способ к сложению российских стихов...» был книгой, по которой учились писать стихи и Ломоносов и Сумароков.

В следующие годы Тредиаковскому приходилось плохо в материальном отношении, но как литератор, переводчик, учитель стиха — он был единственным авторитетом. Он имел удовлетворение видеть написанные по его «Способу» стихи и харьковского профессора Витынского, приславшего их ему на исправление, и петербургских кадетов Сумарокова и Собакина... С 1740 года начались невзгоды Тредиаковского: на этот год приходятся две крупные неприятности : его избил до полусмерти знаменитый кабинет-министр императрицы Анны Ивановны Артемий Волынский, и в том же году студент Ломоносов прислал из-за границы полемическое «Письмо о правилах российского стихотворства», где на основе, данной «Способом» Тредиаковского, предлагалась новая и более радикальная реформа стихосложения...

С приездом в Петербург Ломоносова — в 1741 году — звезда Тредиаковского затмилась окончательно и навсегда: как поэт он был сразу отодвинут на второй план Ломоносовым, ставшим вместо него присяжным одописцем и переводчиком праздничных стихотворений; еще через несколько лет и любовная его лирика была далеко превзойдена песенками Сумарокова. Младшие поэты издевательствами над стихами Тредиаковского довели его до того, что он постарался об истреблении  всех сохранившихся экземпляров его ранней книжки «Езда в Остров Любви», на которую, главным образом, падали стрелы насмешников. Открытое им новое стихосложение было заменено ломоносовской системой, к которой он и сам после некоторого сопротивления присоединился, стараясь только утвердить хотя бы свое первенство в открытии тонического принципа. Что бы он ни написал — все подвергалось насмешкам

[60]

и пародиям. Дошло до того, что его произведения почти вовсе перестали печатать, так что ему приходилось прибегать к всевозможным уловкам для опубликования их. Так, свою оду «Вешнее тепло» он смог напечатать в «Ежемесячных Сочинениях» только без своего имени, передав рукопись через третье лицо, и лишь первые буквы обоих слов заглавия должны были намекать на автора — Василия Тредиаковского. «Пять рассуждений... о всей силе нравоучительной философии» и перевод из Томаса Мура стихотворения о выборе невесты, отчаявшись увидеть их напечатанными, он поместил в самом неожиданном месте: в качестве введения («предуведомления») к XI—XIV томам переводимой им многотомной «Римской Истории» Ролленя. Из Академии Наук, где он около тридцати лет усердно и добросовестно работал для русской науки, ему пришлось уйти, по-видимому, не вполне добровольно... Не нужно думать однако, что Тредиаковский покорно подставлял голову под удары врагов — он с азартом боролся всеми способами: на эпиграммы отвечал эпиграммами, на критики — критиками, нападал первый, не брезгал никакими средствами, употребляя такие приемы, как анонимные пасквили и политические доносы на своих литературных врагов. Не прекращая до конца жизни своей неутомимой деятельности в области науки и литературы, Тредиаковский умер в бедности, осмеянный, обиженный современниками. Имя его стало нарицательным для обозначения претенциозного, бездарного педанта, несмотря на попытки снять с него это клеймо, делавшиеся в разное время в литературе — Радищевым, Пушкиным и позже. Подлинное значение литературоведческой деятельности Тредиаковского полностью не было никогда разъяснено, а его стихи, надо сознаться, своей странностью всегда давали достаточно поводов для насмешек...

От поэзии Тредиаковского до нас дошла сравнительно небольшая часть: только то, что было им напечатано. А в рукописи у него оставалось еще не малое количество стихов — не менее трех книг (Переложение псалтири, «Российский Парнасе» и поэма «Феоптия»), а может быть и более. Однако, и того, что дошло до нас, достаточно, чтобы характеризовать этого крайне своеобразного писателя.

Начал он свою деятельность со смелой языковой реформы: он первый отказался в художественной литературе от господ-

[61]

ствовавшего в ней церковно-славянского языка и стал писать «почти самым простым русским словом». Это свое нововведение он мотивировал в особой декларации, помещенной в предисловии к «Езде в Остров Любви». Мы приведем эту любопытную и характерную декларацию целиком:

«На меня, прошу вас покорно, не извольте погневаться (буде вы еще глубокословныя держитесь славенщизны), что я оную [книгу] не славенским языком перевел, но почти самым простым русским словом, то есть, каковым мы меж собой говорим. Сие я учинил следующих ради причин: язык славенский у нас есть язык церковный, а сия книга мирская. Другая: язык славенский в нынешнем веке у нас очень темен, и многие его наши читая не разумеют, а сия книга есть сладкия любви, того ради всем должна быть вразумительна. Третия — которая вам покажется самая легкая, но которая у меня идет за самую важную, т. е., что язык славенский ныне жесток моим ушам слышится, хотя прежде сего не только я им писывал, но и разговаривал со всеми; но за то у всех я прошу прощенья, при которых я с глупословием моим славенским особым речеточцем хотел себя показывать».

Начав с такой крайней оппозиции «глубокословной славенщизне», Тредиаковский к концу своей деятельности постепенно вернулся в ее лоно: его стихи последних лет нередко написаны чистым церковно-славянским языком, чем он нетолько отличается от Сумарокова с его «простотой и естественностью» слога, но идет гораздо дальше и Ломоносова в его «высоком штиле». Сумароков — всегдашний непримиримый противник и резкий критик Тредиаковского — констатирует эту его эволюцию: «Г. Тредиаковский в молодости своей старался наше правописание испортить простонародным наречием, по которому он и свое правописание располагал, а в старости глубокою и еще учиненною самим собою глубочайшею славенщизною : тако переменяется молодых людей неверие в суеверие». 1 Сумароков говорит здесь о правописании, но все это, по существу, относится и к языку в целом. Впрочем эта эволюция в языке и слоге тесно связана у

Тредиаковского с эволюцией в содержании творчества, в тематике его: с течением времени он все более и более отходил от

_____

1. Сумароков, О правописании, Поли. собр. сочинений, изд. 2, ч. X, стр. 75, М. 1787.

[62]

писания «мирских» книг, от тем «сладкия любви» и все больше склонялся к темам церковного, религиозного, морально-философского характера.

Однако, во все периоды своей деятельности — от самых ранних произведений до последних — Тредиаковский сохранил неизменными основные свойства своего творчества.

Общее впечатление, производимое поэзией Тредиаковского, — это впечатление крайней нарочитости, искусственности сознательности творчества, полного отсутствия непосредственности. Если эти черты свойственны в известной мере поэзии Ломоносова и Сумарокова, то у Тредиаковского они выступают гораздо резче; в каждом обороте, в каждом приеме чувствуется придуманность, сделанность. Ниже мы увидим многочисленные этому доказательства.

Стихи Тредиаковского большею частью в высшей степени темны. Их читать еще труднее, чем Ломоносова, не говоря уже о Сумарокове. Он так строит свою речь, так располагает мысли, выбирает такие слова, что иной раз они становятся почти невразумительными. Таково, например, начало «Поздравления барону Корфу» 1734 года — стихи, знаменитые тем, что они являются первыми, написанными реформированным тоническим стихом:

Зде сия, достойный муж, что Ти поздравляет

Вящия и день от дня чести толь желает

(Честь велика ни могла б коль та быть собою,

Будет, дается как тебе, вящая Тобою)

Есть Российска муза, всем и млада и нова,

А по долгу Ти служить с прочими готова.

Эта темнота не похожа на темноту некоторых мест у Ломоносова — темноту от изобилия пафоса, от «высоты парения». Темнота Тредиаковского — от запутанности речи, от сложности и неестественности хода ее, ее конструкции. Это не «глоссолалия», не вдохновенное бормотанье одержимого поэтическим экстазом, а запутанный крючкотворский стиль канцелярского документа, судебного «екстракта», стиль подьячего...

Главное, что создает эту трудность восприятия, эту темноту, — многочисленные и ничем не ограниченные инверсии. Мы видели, что и Ломоносов постоянно заменяет обычный порядок слов искусственным, что даст ему возможность выделять, ставить под сильное ударение те или иные слова; у Тредиаков-

[63]

ского же его инверсии по большей части вовсе не играют выразительной роли. Возражая Сумарокову, который высмеивал их, он указывает, что русский язык, в противоположность французскому, допускает всевозможные перестановки порядка слов. И Тредиаковский пользуется этим правом так, как никто в русской литературе не пользовался. Он помещает союзы «и», «или» после присоединяемого ими слова : — «тот пришед в дом, кушать и садится» (вм. «и кушать садится»); «Презираю вашу битву — лестных и сетей ловитву» (вм. «И лестных сетей ловитву»); «В ночь или бывает рыб ловец» (вм. «Или в ночь бывает» и т. д.). Он отставляет предлог от относящегося к нему слова: «Вне рассудок правоты» (вм. «рассудок вне правоты»); он разделяет определения от определяемых, скопляя в одной части предложения существительные, а в другой их определения: «Дух в смятении мой зельном» (вм. «Мой дух в смятении зельном»), и т . д. Во всех этих и многочисленных подобных случаях, 1 как мы видим, перестановка слов не призвана служить задачам выразительности, выделения отдельных слов — просто, считая порядок слов в русском языке свободным, Тредиаковский широко пользуется этой «вольностью» для удобства составления стиха... Но не одни инверсии делают речь Тредиаковского запутанной и маловразумительной. То он вкрапляет в середину фразы восклицание «о!» («Счастлив, о 1весьма, весьма излишно» ; «Победили мы ! о ! мольба услышана теплая богом»; «Глупа мудрость, о! и ты — В смысле разум ослепленный»: «Боже! о! Да все сие — исповем Тебе во славу» и т. д. То он нагромождает одно предложение на другое, вгоняя их в общую структуру фразы подчинительными союзами, а когда нехватает этих союзов, то просто заключает в скобки насильственно вкрапляемую одну в другую часть предложения. Таково необыкновенно сложное строение приведенного выше (стр. 63) начала «Поздравления барону Корфу». Чтобы понять его смысл, недостаточно расставить по обычному в нем слова: приходится разбить его на отдельные части, которые здесь соединены вместе не единой сложной интонацией, периодом («градацией» или «деградацией»), а чисто искусственно, внешне

____

1. Ср. еще такие примеры: «Свой палат дом лучше для него» (вм. «Свой дом для него лучше палат»); «То с волками смотрит псовы драки» (вм. «То смотрит псовы драки с волками»); «Будеж правит весь толь постоянна — Дом жена благословенный с ним»... (вм. «Будеж (т. е. если же) правит с ним весь дом благословенный толь постоянная жена») и т. д.

[64]

сплетены в одну фразу. Вот — «перевод» этого начала «Поздравления»: «Здесь сия Российская Муза, что поздравляет тебя, достойный муж, и желает тебе все большей день ото дня чести».

К словам «Российская Муза» (кстати, отделенным от относящегося к ним слова «сия» четырьмя длинными стихами, двадцатью шестью словами 1)присоединена фраза : «(Российская Муза) всем и млада и нова — А по долгу тебе служить с прочими готова»; к слову «честь» относится вкрапленная в скобках сентенция: «Сколь велика эта честь ни могла бы быть сама по себе, она увеличится тобою, если будет дана тебе». Такие изысканные по содержанию и запутанные конструкции типичны для Тредиаковского. Неумение или сознательное нежелание подлинно связывать отдельные части фразы одним сложным интонационным единством, искусственное присоединение их одна к другой сказываются в любимом приеме Тредиаковского (свойственном только ему), когда он отделяет один (или несколько) из второстепенных членов предложения и присоединяет его в самом конце фразы при помощи слов «к тому же», «также и» — напр.:

Счастлив мире без сует живущий,

Как в златый век, да и без врагов,

Плугом отчески поля орющий 1

Да к тому ж без всяких и долгов,

Эрата смычком, ногами

Скачет, также и стихами...

Бледен зрак его и суров, сверкающи очи

Те ж и впадши еще 2 и т, д.

Близок к этому обороту по стилистическому эффекту прием Тредиаковского заменять простой союз «и» — союзом «а», «но» — в случаях, когда на первый взгляд никакого противопоставления или подчеркнутого сопоставления нет вовсе, — например :

____

1. пишущий.

2. Еще примеры:

Но толико милосердна,

В землю б их кому погребетъ,

Чтоб от алчности унесть

Нет и толь уже усердна».

Рассудила та убить, да и убивает.

Из леших некто чуть уж не замерз зимою

За лютостью стуж, да и за наготою.

[65]

Петух взбег на навоз, а рыть начав тот вскоре —

Жемчужины вот он дорылся в оном соре.

Ты красной Леды дщерь, но краснейшу из жен

В супругу получил.

Мужик сперва из чаши

На ложку почерпнул себе горячей каши,

А ко рту своему принесши, дуть же стал.

Подано ей хлеба, а и пить дано воды.

Все это придает слогу Тредиаковского впечатление какой-то непрямоты, хитрости, лукавства. Затемняет и запутывает речь его также частое злоупотребление местоимениями сей, тот, оный, каждый и т. д., а также вообще обилие во фразе лишних слов и словечек — напр.: «Злобе преданы самой», «В дни гуляет те, когда изрядны. По долинам, либо по стадам», и т. д. В предисловии к изданию своих сочинений (Сочинения и переводы, 1752) Тредиаковский в числе «критериев»... «доброго перевода стихами со стихов» указывает на отсутствие как раз таких лишних, засоряющих стих слов: «так называемых затычек или пустых бы добавок не было». Самому ему не всегда, как видим, удавалось обойтись без таких «затычек». Иногда целые фразы повидимому предназначены только для этой роли:

Набрала ворона перышек от прочих птиц,

Убралась та всеми с низу вверх без мастериц.

Думаючи муха много о себе сама,

И притом же зная, что она есть не нема,

Начала уничтожать муравья словами.

Кто ин 1 толь бы храбро руки

Без тебя мне ополчил?

Кто б и пращу, а не луки

В брань направить научил?

Не меньше, чем эти черты строения речи (а пожалуй и больше), придают своеобразия поэзии Тредиаковского особенности его словаря. Кажется, нет поэта в русской литературе, который бы пользовался столь обширным и разнообразным по стилю выбором слов: здесь и церковные слова из священных книг

____

1. иной.

[66]

и слова самого «подлого» просторечия, и вошедшие в язык иностранные выражения, и многочисленные, составленные им самим, слова. При этом последние выдумывались им не только в случае необходимости — для перевода, передачи несуществовавших в то время в языке понятий, — но и без такой терминологической нужды, как прием в поэзии. Если задачей Ломоносова было отобрать и оценить слова русского и церковно-славянского языка с точки зрения их нахождения в том или ином стилистическом ряду, — а за ним в этом следовал и Сумароков, передвинувший только центр тяжести с «высокого штиля» на «средний», — то Тредиаковскому вся эта проблема была совершенно чужда. Правда, в начале своей деятельности он решительно отрекся от церковного языка, а в конце — наоборот, так же решительно повернул к нему. Но в то же время в своей практике он постоянно в течение всей деятельности употреблял без всякого разбора слова церковные и тут же рядом самые обычные выражения разговорного просторечия. Кажется, нет у него стихотворения, где не сталкивались бы самым резким образом наиболее далекие по стилистической окраске слова. Приведем несколько примеров:

Там сей любовник, могл ей который угодить

Счастию небо чиня все завистно 1

В жаре любовном целовал ю присно

А неверна ему все попускала чинить!

Вся кипящая похоть в лице его зрилась

Как угль горящий все оно краснело,

Руки ей давил, щупал и все тело,

А неверна о всем том весьма веселилась.

Я хотел там убиться, известно вам буди,

Вся она была тогда в его воле,

Чинил, как хотел он с ней, — се ли, то ли

А неверна, как и мне, открыла все груди!

Нет того, чтоб не возмогл женск полк учинити

Дабы всегдашню иметь с любовником слуку.

Из торжественной оды:

Се благодать всем от небес лиется

Что днесь венцем Анна вязется 2

Бегут к нам из всей мочи Сатурновы веки

_____

1. Т. е.: делая всё небо завистливым к его счастью.

2. венчается.

[67]

Небо все ныне весело играет

Солнце на нем лучше катает....

Петр, глаголю, Российский отбыл с сего века

Не внушила вселенна сего необычно,

Ибо вещала слава уж сипко, незычно.

И так же точно писал он в последние годы своей жизни.

Тени мертвых пытаются войти в ладью Харона:

Сей бог, коего вечная старость всегда есть сурова,

Но исполни ядрености, пхая, их отревает.

Вкупе тогда ж при ней усмотрел я сыночка Эрота,

Кой летал своея вокруг матери крилышек порхом,

Хоть на личишке его пребывала румяна унылость,

Вся благолепность и вся веселость любезна младенства,

Только в глазенках его ж не знаю что острое было...

Насыщаясь кушаньем природным

Все здорово провождает дни,

Дел от добрых токмо благородным

Не от платья и не от гульни

Тот в грудь себя разит, тот горестно вздыхает —

Та волосы дерет, та слезы проливает

Все плачут, все ревут, терзаясь грозным злом.

Тредиаковский ничем не ограничивает себя в выборе слов: наиболее редкие архаические выражения, которые Ломоносовым запрещались к употреблению, он применяет в стихах самым свободным образом: самые удивительные, необычно звучащие церковно-славянские обороты он как бы особенно смакует. Он настолько начитан в старо-славянской церковной литературе, что часто трудно решить, — сам ли он сочиняет редкие слова в стиле церковных, или заимствует их из какого-нибудь источника: «давцы», «нощеденство», «покладь», «вноздряем», и т. д. и т. д. Еще раз подчеркиваем, что все эти архаизмы у него часто вовсе не предназначены для выражения важности, так же как и «просторечивые» слова не служат для создания «низкого штиля»: он употребляет те или другие без разбора... Замечательно стихотворение «Вешнее тепло», где на протяжении свыше двухсот стихов описываются прелести весны. Это стихотворение—столь далекое по теме от «преложений псалмов», от духовных од — Тредиаковский написал таким архаическим языком, наполнил такими изысканными

[68]

и редкими церковнославянизмами, что стихи производят впечатление явной нарочитости, почти чьей-то пародии... Можно было бы цитировать его все под ряд. Приведем отрывок из середины:

Се ластовица щебетлива

Соглядуема всеми есть.

О птичка свойства особлива!

Ты о весне даешь нам весть...

В чин водий сих еще утеха!

Премножество явилось птиц,

На ветвь с той ветви для поспеха

Препархивающих певиц.

Вещает зык от них громчайший,

Что их жжет огнь любви жарчайший.

От яркой разности гласов,

Котора всюду раздается,

В приятность слуху все мятется

Молчание густых лесов.

То славий 1, с пламеня природна,

В хврастинных окутавшись кустах,

Возгласностию, коя сродна,

К себе другиню в тех местах

Склоняет, толь хлеща умильно,

Что различает хлесть обильно... и т. д.

Читая подобные стихи Тредиаковского, трудно решить, не является ли их поэтика сознательным противопоставлением ломоносовско-сумароковской работе различения и распределения слов и оборотов по их стилевым функциям, не нарочно ли он спутывает и смешивает то, что они тщательно разграничивали — или он просто не слышит, не чувствует создаваемой им стилевой какофонии — и просто для него все слова, все обороты звучат одинаково. Во всяком случае, когда он критикует, например, Сумарокова, он говорит почти исключительно о содержании, мыслях или о грамматических или логических ошибках — но не об ошибках стиля.

Так или иначе, стих Тредиаковского, столь неизмеримо богатый и разнообразный в лексическом отношении, такой сложный и запутанный по своему синтаксическому и логическому строению, — производит впечатление необыкновенной изысканности, искусственности, принаряженности. Так и понимал, видимо, Тредиаковский свою задачу — создать нечто нарядное,

______

1. Соловей.

[69]

приукрашенное, распещренное поэтическими красотами. Вот какими сравнениями характеризует он «пользу гражданству от поэзии»: поэзия, стихи — это такие «науки и знания», которые «граждан, упразднившихся на время от дел и желающих несколько спокойствия... чрез борьбу остроумных вымыслов, чрез искусное совокупление и положение цветов и красок, чрез удивительное согласие струн, звуков и пения, чрез вкусное смешение растворением разных соков и плодов, к веселию, которое толь полезно есть здравию, возбуждают и на дела потом ободряют», а выше он сравнивает поэзию с «фруктами и конфектами на богатом столе»... Крайне интересно для характеристики вкуса Тредиаковского то, что он говорит об искусственно насажденных садах, противопоставляя их «простому и грубому виду» деревни и полей («О беспорочности и приятности деревенской жизни»): он восхищается не деревенской природой «простого и, почитай, грубого виду, не знающего красот кроме природных», но деревней, полем, «да возводится сказать, расчесанного, наряженного, убранного и, почитай, я выговорил, вырумяненного благоличия». Вот такой «наряженной», «убранной» и «вырумяненной» и представляется вся поэзия Тредиаковского. Хорошими образцами этого стремления украшать, обогащать, наряжать поэзию являются переложения псалмов, сделанные Тредиаковским. Интересно сравнить его работу с такою же работой Ломоносова. Мы уже говорили о старании Ломоносова быть верным подлиннику, не выходить за его пределы, точно передавать все его особенности.

Для Тредиаковского же подлинник — только канва, по которой он расшивает узоры своей поэзии. Переложение 143 псалма у Ломоносова заняло шестьдесят стихов (четырехстопного ямба) — а у Тредиаковского — сто тридцать (четырехстопного хорея). Первые слова церковно-славянского подлинника, обращение: «Благословен господь бог мой» — превратились у Тредьяковского в целую десятистишную строфу (кстати, лучшую во всем стихотворении и вообще очень не плохую). Два раза встречающиеся в подлиннике слова «десница их — десница неправды», он передает в первый раз: А десница хищных сих — Есть десница неправдива, а во второй — расширяет в такой «образ»: В праву руку их вселилась — И лукаво расширилась — Хищна вся неправота.

[70]

Только в последние годы деятельности Тредиаковский стал отходить от этого взгляда на свою задачу, как поэта. В предисловии к «Тилемахиде» он прямо заявляет: «Ложный то вкус, чтоб везде и всегда украшать, распещрять и роскошествовать»; и в соответствии с этим в «Тилемахиде» мы уже не находим этой крайней «нарядности», «вырумяненности» — она гораздо проще и во многих случаях изящнее по стилю более ранних его сочинений.

Следует поставить вопрос: являются ли бегло охарактеризованные выше особенности творчества Тредиаковского чисто индивидуальными — или же они отражают идеологию и психологию какой-нибудь социальной группы? Нам представляется, что последнее вернее, что за этими своеобразными чертами облика поэта Тредиаковского просвечивают определенные групповые черты, чувствуется родовое сходство с выдвинувшей его социальной средой. Эта среда — духовенство. Духовенство было основной культурной силой до XVIII века в России. Оно же было тесно связано с низшей и средней бюрократией: подьячий — родной брат попу и дьячку. Выработанный в приказной практике деловой стиль речи, канцелярский язык, запутанный и многословный, носит на себе все следы своего церковного происхождения. Мы уже говорили об отражении у Тредиаковского этого подьяческого стиля. Весь характер его многословной искусственной речи напоминает витиеватую, с некоторой хитрецой, лукавством «семинарскую» речь. В прозе это заметно еще более, чем в стихах. Если «похвальные слова» Ломоносова и его речи о «пользе химии», «об электрических явлениях» своим складом стремятся воспроизвести по-русски строй речей латинских ораторов, то речи Тредиаковского — «О витийстве», «О терпении и нетерпеливости», «О премудрости, благоразумии и добродетели» — скорее напоминают церковные проповеди старинного «казнодея». Для Тредиаковского характерно среди запутанных искусственнейших хитросплетений вдруг перейти к искреннему, «душевному» тону.

См., например, следующие места из длиннейшего и очень каверзного письма его к Сумарокову по поводу их спора о «сафической строфе»: «Но не полно ль, государь мой, вам на меня без причин нападать. Я устал, отражая ваши обвинения. Более поистине не хочу; и сие письмо есть последний мой вам ответ, в чем по христианству и по честности клянусь, хотя что вы ни

[71]

будете по сем на меня взводить и как ни станете вперед язвить. Позабудьте, прошу, меня; оставьте человека, возлюбившегоуединение, тишину и спокойствие своего духа... Настанет время и мне туда явиться, куда должно всем человекам. Там не спросят меня, знал ли я хорошую силу в сафической и горацианской строфах, но был ли добродетельный христианин. Сжальтесь обо мне, умилитесь надо мной, извергните из мыслей меня». 1 Этот фальшивый елейный тон так характерен для «семинарского языка», «привычки к юродству», о чем говорил Ленин по поводу думских речей епископа Митрофана.

В прозе своей, в предисловиях, в стихах — Тредиаковский то и дело порывается шутить, быть остроумным, игривым; 3 эти шутки его выходят крайне неуклюжими, тяжеловесными — настоящие бурсацкие шутки. Так же неудачны у Тредиаковского его стихотворные эпиграммы — особенно ранние, которыми ему до самой смерти кололи глаза и Ломоносов и Сумароков, также как и неуклюже-игривыми стишками: «Поют птички со синички — Хвостом машут и лисички...» Это остроумие — не крепкое мужицкое словцо Ломоносова, в нем нет и легкости острот и каламбуров светского человека: это неумелые, жеманные прыжки путающегося в длинных полах семинариста или дьячка. Крайне характерна также для Тредиаковского, как представителя духовенства, гораздо большая близость к простому народу, чем, например, у дворянина Сумарокова; Тредиаковский свою прозу, свои статьи, письма уснащает в большом количестве пословицами и поговорками (это, между прочим, был один из признаков, по которым его враг Теплов узнал в нем автора одного анонимного паскивля) ; он хорошо знает простонародный фольклор, и не прикрашенный «пейзанский», как Сумароков, а подлинный: он цитирует в своих статьях народные песни (правда, он принужден извиняться за это перед читателем: «Прошу читателя не зазрить меня и извинить, что сообщаю здесь несколько отрывченков (!)

____

1. Пекарский, Ист. Ак. Наук, т. II, стр. 257.)

2. Соч., т. 12, стр. 405.

3. См., например, предисловие к «Езде в Остров Любви»... «А буде кто тому не верит, тому я спокойно могу доказать еще математическим методом, что я правду сказал. АуІ я не думая по-философски, ужь и ссорюсь пи за что! Но, полно браниться, пора помириться». (Соч.,т. III, сгр.649); или, например, в том же письме Сумарокову: «Простительно ль могло быть нашему какому пииту, который бы слова, например, «тя паче ума» так разделил, чтоб в одном стихе поставил «тяпа», а в другом «чеума»? Или какой композитор мотетов сперва дал подголоскам заверещать: «тяпа, тяпа», а потом всем бы вдруг завопить: «чеума, чеума» и т. п.

[72]

от наших подлых, но коренных стихов; делаю сие токмо в показание примера» (Соч., т. I, стр. 19). Можно, казалось бы, предположить такие следы «народничества» скорее у крестьянина Ломоносова, но, как мы видели, всё направление его деятельности, ее общегосударственный и общекультурный масштаб» вели его в сторону от того класса, к которому он принадлежал.

С точки зрения понимания поэзии Тредиаковского, как творчества поэта-церковника, становится понятным и отношение его к церковно-славянскому языку. Если для Ломоносова (и Сумарокова) это — язык чуждый, возвышенный, язык, религии, церкви, — для поповича Тредиаковского это близкий, хорошо знакомый язык, язык его быта. Не даром мы знаем, что он в юности не только писал, но и свободно говорил на этом языке. (Позднее, в 1752 году, критикуя комедию Сумарокова «Тресотиниус», злой пасквиль на него самого, — он не может удержаться, чтобы не исправить ошибок в церковно-славянской речи, которой говорит в комедии его карикатура Тресотиниус; во фразе последнего «подаждь ми перо, и абие положу знамение преславного моего имени, его же не всяк язык изрещи может», — Тредиаковский находит пять ошибок и тут же исправленный текст (I): «Даждь ми трость, да абие положу знамение преславного моего имене, еже, не всяк язык изрещи может».) Для Тредиаковского, таким образом, церковно-славянские слова не имеют ореола высокости, важности, торжественности, и он легко и незаметно для, себя употребляет их в обычной русской речи и, даже когда только что заявил, что «славенский язык ныне жесток ушам моим слышится», — как это мы видим на каждом шагу и в стихах и в прозе «Езды в Остров Любви», и равным образом ему ничего не стоит в «важной материи», в текст, написанный почти чистым церковно-славянским языком, вкрапить слова и выражения русского просторечия. Он в своих стихах (и в прозе говорит точно так же, как говорят герои Лескова, как говорит духовенство, постоянно мешая церковно-славянский язык с обыденным бытовым разговорным русским. Понятно, таким образом, становится, что ему не по силам была взятая им на себя задача перевода и подражания легкой эротической, галантной литературы. Для этого нужно было создать язык легкий изящный, «светский», а его среда никакого материала ему дать не могла — получилось нечто крайне неуклюжее, смешное —

[73]

и только Сумароков, питаемый средой, где эта галантная эротика уже входила в быт и вырабатывала свой светский, по французскому складу создаваемый, язык, — сумел полошить начало поэзии этого рода.

Если мы обратимся к темам творчества Тредиаковского, к общему направлению его, то мы увидим, как, быстро отойдя от несвойственного ему эротического жанра, он всё больше и «больше отдавался темам, близким представителю духовенства, всё больше и больше становился его идеологом. Помимо глубоко занимавших его чисто литературных, технических и педагогическо-литературных тем (реформа стихосложения, история стиха, переводы кодексов Горация и Буало и стиховедческие эксперименты) — помимо нескольких филологических и исторических статей — всё остальное творчество Тредиаковского (мы исключаем его должностные, не творческие переводы) идет под знаком морали, философии, религии. Он .переводит сатирико-дидактический роман «Аргениду» Барклэ и педагогическо-авантюрную книгу епископа Фенелона «Приключения Телемака»; он пишет и переводит ряд стихотворных сентецний на морально-религиозные темы («Образ человека-христианина», «Образ добродетельного человека», «Добродетель почитающих венчает» и др.); он сочиняет речи на аналогичные темы, он пишет рассуждения о нравственной философии, он перекладывает всю Псалтирь Давида (полторы сотни псалмов), пишет целую поэму «Феоптия», содержание которой — доказательство бытия божия стихами... Если в молодости у него были постоянные нелады с Синодом, с архиереями, то теперь он горячо участвует в борьбе Ломоносова с духовенством по поводу его антиклерикальной песни «Гимн бороде», участвует со стороны духовенства. В списке не дошедших до нас произведений Тредиаковского упоминаются также какие-то — «Импы в защищение духовных лиц».

Такое социальное лицо творчества Тредиаковского объясняет и его одиночество в современной ему литературе, отсутствие единомышленников, и его слабое влияние на ход се, несмотря на всю неутомимость и энергичность его деятельности. К этому времени духовенство вышло из игры как активная борющаяся и строящая сила: борьба шла, вернее заканчивалась, уже между торговой и промышленной буржуазией, в союзе с правящей верхушкой, с одной стороны, и

[74]

настоящим хозяином страны — средним дворянством — с другой. Поповичу Тредиаковскому тут нечего было делать.

Его творчество стало творчеством одиночки, приобрело черты крайней индивидуальности, своеобразия, доходящего до чудачества... Замечательно при этом отношение к нему его счастливых соперников — Ломоносова и Сумарокова ; оба относятся к нему не только враждебно, но с каким-то презрением, с отвращением. Мы говорили уже о презрительных эпиграммах Ломоносова. Сумароков вывел его на сцену в Трессотиниусе, задевал во всех сатирах и эпистолах на литературные темы, преследовал убийственными пародиями, необыкновенноловко высмеивающими все слабые стороны его стиля. Характерен тон его высказываний о Тредиаковском: разобрав в статье «О стопосложении» одну строку басни Тредиаковского,он в заключение пишет : «...что до склада [т. е. слога] сего автора касается, так это и критики не достойно, ибо всех читателей слуху он противен толико, что подобного писателя никогда ни в каком народе от начала мира не бывало: а он еще был и профессор красноречия! Все его стихотворные сочинения, и прозаические, и переводы таковы. Так оставим его, — ибо нет моего терпения смотрети в его сочинения» (Полн. собр. соч., т. X, стр. 71). В Тредиаковском были черты, которые не мог выносить барин Сумароков. Таким же враждебно-презрительным топом отзывался много позже другой барин, Пушкин, о другом ученом литераторе «семинаристе»— Надеждине: «болван», «лакей», «весьма простонароден», «скучен», «заносчив, и безо всякого приличия»: еще позже такое же раздражение вызывал в молодом Льве Толстом семинарист Чернышевский, «противный слуху склад» которого он пародировал в комедии «Зараженное семейство». Во всех этих случаях антипатия, конечно, не индивидуальная, а классовая.

Когда буржуазный подъем России в начале XVIII века вызвал потребность к созданию и оформлению литературы и науки европейского типа, духовенство — единственная среда в России с большой культурной традицией — выдвинуло своего представителя па эту ответственную работу. Подобно тому, как в борьбе Петра с духовенством правой рукою его был представитель духовенства же, архиепископ Феофан Прокопович, автор сокрушительного «Духовного Регламента», — так и

[75]

Тредиаковский выступил прежде всего как борец за секуляризацию литературы, освобождение ее от многовекового церковного влияния. Он выполнил свою миссию, ответил на социальный заказ : создал ряд новых произведений светского характера, пытался создать язык для новой литературы, разработал реформу стиха. Но при этом он наложил неизбежную печать своего происхождения на всё созданное им: язык и стиль пахли больше бурсой или канцелярией, чем светской гостиной или дворцовыми залами; реформа стиха оказалась половинчатой: открыв новую область, Тредиаковский не решился занять ее целиком... Поэтому, когда явились представители классов, играющих действенную роль в истории русского общества, они быстро оттеснили на второй план неудачливого реформатора. Ломоносов захватил и блестяще разработал область общественной лирики, государственного пафоса; немного спустя Сумароков нашел средства для выражения переживаний личного характера, расширив область поэзии почти до крайних пределов тогдашних возможностей. Тредиаковский, постепенно отступая, нашел, наконец, свое подлинное, классово-оправданное место — как учитель философии, морали, религиозный поэт и — главное — ученый филолог и стиховед: в этом последнем качестве его значение осталось непререкаемо и никем не превзойдено.

Говоря о чертах, характерных для творчества Тредиаковского, приходилось касаться только его недостатков, а между тем в его произведениях можно найти не мало хороших, а иногда и прекрасных стихов. Сквозь запутанный, искусственный педантически-сделанный стиль иногда пробивается свежая струя. Тогда мы слышим у Тредиаковского звуки и интонации, которых мы не найдем у других современных ему поэтов: какая-то интимность, простая и задушевная, изредка нарушаемая характерными чудачествами, странностями, свойственными этому поэту. Таково почти целиком стихотворение «Похвала деревенской жизни» — многие стихи его звучат

какой-то спокойной гармонией:

Не спешит сей в строй по барабану,

Флот и море не страшат его,

...Осень как плодом обогатится,

Много яблок, груш и много слив,

О! коль полным сердцем веселится —

Их величину, их зря налив.

[76]

Здесь и обычные инверсии Тредиаковского звучат свежо и выразительно.

Быстрые текут между тем речки,

Сладко птички по лесам поют,

Трубят звонко пастухи в рожечки,

С гор ключи струю гремящу льют.

...Часто днями ходит при овине,

При скирдах, то инде 1, то при льне.

То пролазов, смотрит, нет ли в тыне

И что делается на гумне.

Вот как рассказано о жене:

Весь некупленный обед готовит,

Смотрит, пища чтоб вкусна была,

Из живых птиц на жаркое ловит

И другое строит для стола.

А потом светлицу убирает

К мужнему приходу с дел его;

Накормивши деток наряжает,

Встретить с ними мужа б своего.

Вот описание обеда :

Сытны токмо щи, ломть мягкий хлеба,

Молодой барашек иногда.

Такой ясности и простоты не встретить у Сумарокова. Даже среди «силлабических» стихов «Езды в Остров Любви» попадаются довольно изящные отрывки в роде, например, следующего :

Все хотящие с желанием полным

Насладиться здесь в животе радости,

Приплывайте к нам сердцем вселюбовным

Без любви нету никакой сладости. 2.

В трагедии «Деидамия» также можно найти стихи, звучащие во всяком случае не более странно и архаично, чем стихи сумароковских трагедий. 3

Например:

...... Я, шедши к царской дшери,

Узрела, что в княжой покой отверзты двери.

_____

1. в другом месте.

2. См. также «Стихи похвальные Парижу», «Стихи похвальные России».

3. Кстати, сюжет этой трагедии представляет собою типичный образец чудачества Тредиаковского- герой ее Ахиллес лишь в последнем явлении появляется в мужском костюме, а все предшествующие пять действий он ходит в женском наряде: так в него влюбляется Деидамия, так они проводят любовные сцены...

[77]

Вошла: не вижу там отнюдь я никого.

А письмецо сие на столике его

Развернутое так, как видит царь, лежало.

.Хоть любопытства я всегда имею мало

До писем и до книг, однак сие прочла.

О небо! Что ж я в нем читаючи нашла!

Ах! Лучше, чтоб в покой его я не входила

Сегодня царский дух я сим бы не смутила... и т. д.

Не менее удачны (и даже более) некоторые места из религиозных стихов Тредиаковского. Они написаны другим стилем: преобладающий в них церковно-славянский язык там у места, интонации звучат нередко искренним чувством. Приведем целиком первую строфу переложения 143 псалма, написанного в состязание с Ломоносовым и Сумароковым:

Крепкий, чудный, бесконечный,

Поли хвалы преславный весь

Боже! Ты един превечный

Сый Господь вчера и днесь.

Непостижный, всеблаженный,

Совершенств пресовершенный

Неприступно сокровен

Сам величества лучами

И огньпальных слуг чинами

О! будь век благословен.

Особенно замечательно начало переложения «Второй песни Моисеевой» :

Вонми, о небо, и реку

Земля да слышит уст глаголы,

Как дождь, я словом потеку,

И снидут как роса к цветку

Мои вещания на долы.

Еще пример:

Мы пред тобою согрешили —

И беззаконно от тебя

В беспутстве нашем отступили,

Прельщая суетой себя.

О заповедях не радели,

Ни их соблюсть мы не хотели,

Мы делали единый срам,

Все правое пренебрегали

Что от тебя воспринимали,

Да благо будет в жизни нам.

[78]

Всё же, несомненно, лучшее произведение Тредиаковского —«Тилемахида». Выбор романа Фенелона для перевода была крайне счастлив. Тредиаковский к тому времени, как мы видели, уже отказался от украшения, роскошества и распещрения во что бы то ни стало. Л содержание приключений Телемака давало ему материал самого разнообразного характера —и «потехи,-и сражения», и пастушеская жизнь, и кораблекрушения, и изобильные моральные сентенции, столь близкие душе Тредиаковского. Возможно, что импонировал ему «Телемак» еще и скрытой сатирической струей, направленной против «неправедных царей»: не даром Фенелон был в опале у Людовика XIV. Приписывать Тредиаковскому сознательный выбор крамольной книги для перевода мы бы не решились: слишком робок он был для этого. Всё же вероятно не совсем  случайно кроме «Приключений Телемака» он перевел сатирико-политический роман «Аргениду». И не даром, видимо ему пришлось в предисловии к «Тилемахиде» спорить с «некоторыми у нас не без некоторых талантов людьми», которые «запрещали, порицая с кафедры, как говорят, чтение Тилемаха и Аргениды». «Тилемахида» замечательна еще в истории русской литературы тем, что в ней впервые употреблен в большом произведении стих гексаметр. Следует определенно указать, что гексаметр Тредиаковского один из лучших в русской литературе по ритму. Он во всяком случае лучше в этом отношении гексаметра Гнедича, Дельвига и Пушкина, гораздо богаче и разнообразнее его. У тех он по большей части составляется из одних дактилей, куда иногда лишь вкраплен один, хорей или очень редко два — на целые шесть стоп. У Тредиаковского в гексаметре, в подражание греческому и латинскому образцам, постоянные чередования дактилей с хореями придают этому стилю живое и разнообразное движение: то в быстром темпе, когда все шесть стоп — дактили:

Се расправляются верви, подъемлются парусы разом,

то в более замедленном, когда две или три из них хореи:

Ментор и Тилемах прощаются с Идоменеем

Долго держащим их в своих объятиях крепко, —

то наконец, совсем в медленном — когда стих состоит из одних хореев :

Дыбом поднял лев свою косматую гриву

[79]

Тредиаковский разнообразит этот стих еще тем, что нередко ставит то одну, то другую стопу без ударения — безразлично дактилическую или хореическую, как в уже приведенном только что стихе —

Ментор и Тилемах прощаются с Идоменеем,

или:

Шли пастухи с плясанием, и в венках разноцветных

И несли на главах в корзинах священные дары...

Все это придает гексаметру Тредиаковского совершенно исключительную гибкость и способность ритмически сопровождать различные оттенки смысла, чем Тредиаковский иной раз пользуется крайне умело. Не даром он в конце своего предисловия помещает такие самодовольные слова, сравнивая прозаический подлинник Фенелона со своей поэмой: «Тилемах Фенелонов всю... красоту [поэм Гомера и Виргилия], сановность и дельность в себе им представляет, а Тилемахида и сюжетных гладкость, приятность с самою сладостью произливает, подобным суще течением слова. Автор (Фенелон) вкратце насыщает их амвросиею, т. е. твердою любомудрия (философии] пищею под пиитическою, — но я медоточным нектаром, питием оным творческим самым угощеваю»... Пушкин указывал, что «в Тилемахиде находится много хороших стихов и счастливых оборотов», и приводил вслед за Дельвигом следующий стих в пример прекрасного гексаметра:

......Корабль Одиссеев,

Бегом волны деля, из очей ушел и сокрылся.

Можно было бы десятками цитировать хорошие стихи из «Тилемахиды». Мы приведем два-три примера.

Описание берегов Египта:

Если б болезнь и печаль тогда о пленении нашем

Нас не лишила ко всем веселиям чувствий природных,

То б усладились наши глаза Египта землею,

Коя подобна весьма из прекрасных прекрасному саду,

Саду, несчетным множеством вод напояему тамо.

Мы, куда ни воззрим на брега Египетски оба,

Видим всюду на тех стоящи богатые грады,

Сельные домы везде приятно расставлены видим,

Нивы, на каждый год желтеющи жатвой обильной,

А никогда отдохнуть же себе не хотящие земли.

[80]

Зрим поля, исполнены стад и людей земледельцев,

Всех не могущих убрать плодов, от земли нанесенных;

Множество пастырей зрим, на свирелях своих и цевницах

Сладким гласом играющих песнь и по ликам 1 поющих.

Описание погребения царя Сезостри:

Все царедворцы его рыдали по нем деннонощно.

Но когда царя к погребенью вынесли мертва

И лежал он шесть седьмиц намащенный по царски,

То отдаленны народы все притекали толпами,

Каждый видеть еще хотел единожды тело,

Каждый соблюсть хотел вид в памяти образа царска,

Многи желали быть положены с ним и в гробницу.

01 хоть и каждому день свой, — и неминуемо время

Жизни всея, — но продлить изрядными славу делами —

То единыя есть добродетели мощь неизменна.

Конец XXIII книги:

Слышится шум глухой на бреге, пловцами покрытом;

Все расправляются верви, подъемлются парусы разом,

Ветр благоспешный встает и дует в путь предлежащий.

Ментор и Тилемах прощаются с Идоменеем,

Долго держащим их в своих объятиях крепко,

И провождающим вшедших в корабль сколь мог дале очами.

Мы не будем говорить о драматургической деятельности Тредиаковского. Упомянем только, что он был человек с хорошей чисто театральной культурой: ему пришлось в молодости сотрудничать с знаменитой труппой итальянского театра импровизации (comedia dell’arte), труппой Сакки, с той самой, с которой позже работал вместе, ставя свои пьесы, сам Карло Гоцци. Не будем говорить также о его специально филологических (историко-лингвистических) изысканиях, остановимся немного на его деятельности как стиховеда — более подробно эта тема рассматривается в следующей главе. Тредьяковский был блестящий знаток, теоретик и историк стиха; в сравнении с ним Ломоносов и Сумароков были дилетанты.

Во всех спорах с ними по стиховедческим вопросам ему не трудно было побеждать их как благодаря своей обширной эрудиции, так и глубокому пониманию вопросов стихотворной ритмики. «Он имел о русском стихосложении понятие обширнейшее, чем Ломоносов и Сумароков», справедливо указывает

____

1. хором.

[81]

Пушкин. Хорошие знания старой силлабической литературы дало ему возможность написать прекрасную работу — «О древнем, среднем и новом стихотворении российском», являющуюся и доныне еще в сущности единственным законченным обзором истории русского стиха. Несмотря на все насмешки и издевательства над его поэзией, с Тредиаковским нельзя было не считаться как с крупнейшим ученым-литературоведом и историком, стоявшим вполне на уровне тогдашней европейской науки. Если Сумароков был первым русским литератором чистой воды, а Ломоносов первым русским ученым — физиком и химиком, то Тредиаковский является родоначальником русской филологии — со всеми ее положительными и отрицательными качествами. Он был типичным «интеллигентом-разночинцем» со своей оторванностью от своего класса, с крайне развитыми чертами индивидуальности, своеобразия, со своим гуманитарным — и притом морализирующим — мировоззрением. Пушкин был высокого мнения о Тредиаковском как о литературном деятеле: «Тредиаковский — один знающий свое дело», говорит он в своих заметках. «Вообще изучение Тредиаковского», говорит он в другом месте, «приносит более пользы, нежели изучение наших старых писателей. Сумароков и Херасков верно не стоят Тредиаковского». Заключенное в этих словах завещание Пушкина мы до сих пор не исполнили — деятельность Тредиаковского, художественная и научная, у нас до сих пор совершенно не изучена.

[82]

Цитируется по изд.: Тредиаковский В. Стихотворения. М., 1935, с. 58-82.

Вернуться к оглавлению статьи Бонди

Вернуться на главную страницу Тредиаковского

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС