Бальмонт Константин Дмитриевич

1867-1942

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Константин Дмитриевич Бальмонт

Константин Бальмонт.
Портрет работы Валентина Серова.

Орлов Вл.

Бальмонт: жизнь и поэзия

1

Великий русский художник Валентин Серов создал великолепную портретную галерею, запечатлевшую облик элиты старой России в эпоху, предшествовавшую ее историческому крушению. Здесь и родовитая знать, и финансовые тузы, и прославленные писатели, артисты, художники, профессора, адвокаты. Среди них — представители «всей Москвы» девяностых и девятисотых годов, вчерашние заскорузлые «миллионщики», сегодняшние меценаты, утонченные ценители Сезанна и Гогена, ревнители новейшей идеалистической философии, опекуны русского театра, — все эти «задушенные фраками» Морозовы, Мамонтовы, Гиршманы, в обрамлении «пернатых, страстных дам, прекрасных дам в ротондах модных» (А. Белый).

Не обошел Серов своим вниманием и Константина Дмитриевича Бальмонта, как всегда, ухватив самую суть его человеческого и поэтического характера. Поглядишь на рисунок Серова — и сразу видно, что изображен не кто-нибудь, а знаменитый поэт, русский Бодлер или русский Верлен: эффектная поза, вдохновенно закинутая голова, орхидея в петлице...

Появление Бальмонта в серовской галерее совершенно закономерно: Бальмонт неотделим от обстановки и атмосферы тогдашней Москвы. В состав этой обстановки и атмосферы входило и раннее русское декадентство, зародившееся в середине девяностых годов именно в матушке Москве.

Бальмонт, фигура резко характерная и во многих отношениях неповторимая, с головы до пят был человеком декаданса. Для него декадентство служило формой не только эстетического отношения к жизни, но — самой жизни, личной жизни поэта. Он существовал как бы в другом, нематериальном, выдуманном им самим мире, — в мире музыкальных звуков, шаманского бормотанья, экзотических красок, первобытной космогонии, бесконечных, набегающих одно на другое художественных отражений.

Усвоенная Бальмонтом поза «стихийного гения», которому «все дозволено», нарочитый эгоцентризм и маскарадный «демонизм», открытое пренебрежение условностями общежития, узаконенными буржуазно-мещанской моралью, — все это стало для него как бы нор-

[06]

мой быта и поведения. Всеми доступными ему средствами он утверждал свое право на «свободу» и «безумие» («Красота и безумие — сестры», — твердил он вслед за Тирсо де Молиной), все и вся оправдывая «ветроподобной душой поэта». Такого рода наигранный эпатаж, наивный и смешной, был в моде и в ходу среди молодых московских декадентов. Из дневника разумного и уравновешенного Брюсова середины девяностых годов мы знаем, что он и его товарищи самозабвенно играли в «сверхчеловеков» и «демонистов», причем игры («безумные вечера»), как правило, вульгарно заканчивались «трактиром и вертепом». В тогдашних записях Брюсова неизменно фигурирует Бальмонт — «ликующий, безумный, эдгаровский», — впрочем, Брюсов тут же оговаривается: «Многое, конечно, в его настроении делано» 1.

Не удивительно, что вокруг Бальмонта плодилось множество россказней, сплетен и анекдотов. В частности, на все лады обсуждался его исключительный успех у женщин, его бесконечные романы, из которых он не делал секрета. Все вместе это слагалось в некую легенду о Бальмонте, о распространении которой более всех старался сам Бальмонт, беспрерывно пополняя ее все новыми и новыми подробностями.

«Стихийному гению» приличествовало иметь не ординарную, а из ряда вон выходящую, романтическую биографию и генеалогию. Семья Бальмонтов, несмотря на иностранную фамилию, была вполне русская. По семейному преданию, далекими предками их были какие-то шотландцы (или скандинавы), неисповедимыми судьбами занесенные в Россию. Этого было достаточно, чтобы Бальмонт придумал себе пращура — некоего викинга Балмута, отважного пенителя морей, который через столетия вдунул свою вольную, скитальческую душу в русского поэта. Или стоило Бальмонту поверить, что мать его (Лебедева) происходила от татарского князя Белый Лебедь Золотой Орды — и он уже не мог пройти мимо столь заманчивого обстоятельства и сочинил поэму «Белый лебедь» — в доказательство того, что именно от золотоордынского предка унаследовал он «необузданность и страстность», отличающие его душевный строй.

Репутация «стихийного гения» обязывала. Отсюда — все «странные поступки» и «безумия» Бальмонта, подсказанные примерами Эдгара По, Бодлера, Верлена и долженствующие имитировать «сверхчеловеческий образ жизни». Бывало, что, благодаря душевной неуравновешенности Бальмонта, такого рода выходки оборачивались

_____

1. Валерий Брюсов, Дневники. 1891—1910, М., 1927, сс. 20, 23.

[07]

трагически, — так однажды, в состоянии нервного припадка, он выбросился из окна и сильно изувечился. Но по большей части «странные поступки» приобретали характер определенно комический.

Был такой случай, когда молодой Бальмонт в Париже, находясь под винными парами, лежал на мостовой — и через него переехал фиакр. Сам пострадавший был в восторге: такого не случалось даже с Верленом. В другом случае он взбирается на дерево, чтобы прочитать оттуда свои стихи, и беспомощно повисает на ветке. В третьем — очарованный лунными отблесками на воде, забирается по горло в пруд — в пальто, в шляпе и с тростью в руке.

Андрей Белый, набросавший превосходный гротескный портрет Бальмонта во втором томе своих мемуаров, вообще утверждал, что «вне комической, трагикомической ноты» он «и не опнеуем». 1 Вот главные черты этого словесного портрета, отчасти корректирующие парадный рисунок Серова: тщедушный человек «очень невзрачного вида», с исхудалым бледно-серым лицом, с каре-красными глазками и рыже-красной бородкой, с прихрамывающей походкой; «движения стянуты в позу: надуто-нестрашным надменством»; пьянел от двух рюмок, впадал в болтливость и заносчивость, трезвел так же мгновенно.

Закидывая свою рыжекудрую голову, Бальмонт ошарашивал окружающих неслыханным самохвальством. Не только в салонной беседе или литературном споре, но и в печати без тени смущения утверждал, например, такое: «Имею спокойную убежденность, что до меня, в целом, не умели в России писать звучные стихи». 2

Личность Бальмонта, бесспорно, впечатляла. Недаром образовалась целая антология посвященных ему стихотворений (М. Лохвицкой, В. Брюсова, А. Белого, Вяч. Иванова, М. Волошина, С. Городецкого и др.). Все они закрепляли за Бальмонтом и образ н репутацию «стихийного гения», «вечно вольного, вечно юного» Ариона, избранного богами на одно песнетворчество, чуждого бурям и страстям здешнего мира, обреченного одиноко стоять «где-то там на высоте» и целиком погруженного в соблазны и откровения собственной бездонной души.

О, кто из нас в лирические бури

Бросался, наг, как нежный Лионель?..

Из подобного представления символисты делали выводы обобщающие. Брюсов находил объяснение и оправдание житейскому по-

_____

1. Андрей Белый, Начало века, М.—Л., 1933, с. 217.

2. Автобиография в «Книге о русских поэтах последнего десятилетии», СПб. — М., (1909), с. 35.

[08]

ведению Бальмонта в самой природе поэзии: «Он переживает жизнь, как поэт, и как только поэты могут ее переживать, как дано это им одним: находя в каждой минуте всю полноту жизни. Поэтому его нельзя мерить общим аршином» 1.  С другой стороны, символистская критика в личности поэта, в его «странной, загадочной жизни» искала ключ к его творчеству: «Бальмонт своей личной жизнью доказал глубокую, трагическую искренность своих лирических движений и своих лозунгов». 2

При всем том представление о Бальмонте как о визионере, погруженном в заоблачные дивинации, остается неполным. В нем удивительным образом уживалось два человека.

Одного он сделал по образу и подобию «страшного Эдгара» и «трагического Бодлера» — как некую модель поэта, «стихийного гения». Другой — натуральный, каким создала его природа: любознательный, нервный, добродушный и слабовольный. У себя, в четырех стенах, в кругу самых близких людей — он как бы перерождался: самоуверенность и заносчивость как ветром сдувало, — напротив: «трудно было встретить такого приятного, предупредительно-приветливого человека» (П. Перцов); тут он представал в совершенно новом облике: «робкий, с пленительно-грустной, детской улыбкой» (А. Белый). До седых волос сохранял он простодушие и какую- то неистребимую детскость души и характера. Ему уже за пятьдесят, а он признается в письме к близкому человеку: «Я все еще чувствую себя пламенным гимназистом, застенчивым и дерзким» (ЦГАЛИ).

Натуральный Бальмонт был неутомимым тружеником. Больше всего в жизни он любил и ценил ученые занятия. Уверял, что с тринадцати лет, когда узнал английское слово self-help (самопомощь) и вник в его смысл, «всей душой полюбил исследование и умственную работу, и с тех пор неустанно работает, не щадя своих сил, упиваясь работой, как упиваются вином, и будет работать до конца своих дней». 3 Всю жизнь, всегда и везде, его сопровождали книги, груды книг — греческих, латинских, французских, испанских, португальских, итальянских, английских, немецких, шведских, норвежских, польских... Он «ежегодно прочитывал целые библиотеки», писал регулярно, каждый день, с необыкновенной быстротой, легко изучал языки — один за другим, вплоть до санскрита и каких-то мало кому

____

1. П. Перцов, Литературные воспоминания, М.—Л., 1933, с. 260.

2. Эллис. Русские символисты, М, 1910, с. 334.

3. К. Бальмонт, Революционер я или нет, М.,  1918, с. 8,

[09]

ведомых наречий. В одном из писем уже зрелой поры он сообщает, что «услаждается» двумя книгами: «О корневом составе китайского языка» и «Анализ иероглифической письменности китайцев». Спорить с ним было опасно — он подавлял своей эрудицией: Халдея, Атлантида, Египет, Мексика, Индия... Круг его интересов не ограничивался литературой, искусством и историей, — он запойно читал на всех языках книги по естественным паукам — по ботанике, химии, минералогии, геологии, палеонтологии.

Но все прочитанное по большей части проходило сквозь Бальмонта, как сквозь сито. Конечно, в его поэзии присутствуют, и в немалом числе, образы истории, культуры, искусства, даже — иногда — науки, но они тонут в бурно разлившемся потоке отвлеченной лирики. А. Белый ядовито заметил, что из всей массы прочитанного по естественнонаучной части для своей поэзии Бальмонт извлек одну-единственную невнятную строчку: «Яйцевидные атомы мчатся».

В неутолимой жажде все новых и новых впечатлений Бальмонт объездил чуть ли не весь свет. Ни один русский поэт не ездил так много и так далеко. Известны случаи, когда русские писатели, по обстоятельствам своей судьбы, подолгу живали за границей, иногда оставались там навсегда (Герцен, Тургенев, Тютчев). Но они более или менее прочно сидели на месте, — Бальмонт же был человеком на редкость непоседливым. Уследить за его перемещениями нелегко: сегодня он в Москве, а завтра, глядишь, в Оксфорде или Севилье, а то и в совсем далеких экзотических странах — в Мексике, на Яве.

И все края, где ему довелось побывать, он многословно описывал. Экзотика в стихах и прозе Бальмонта в свое время бесспорно производила сильный эффект. Подавляющее большинство тогдашних русских людей смутно представляло себе, что делается где-то там, за морями и океанами. Доктор Астров в «Дяде Ване», подойдя к географической карте, мог сказать только: «А, должно быть, в этой самой Африке теперь жарища — страшное дело!» А Бальмонт всякие «Африки» видел, осмотрел, описал.

«Но, переплыв все моря и пройдя все дороги, он ничего в мире не заметил, кроме своей души». 1 Действительно, извлечь из дорожных впечатлений Бальмонта что-либо конкретное почти невозможно: всюду (за малыми исключениями) — та же лирика, вольные пересказы мифов и фольклора, сам Бальмонт. Казалось, что, изучив

____

1. Илья Эренбург, Портреты современных поэтов, М., 1923, С. 17.

[10]

шестнадцать (кажется) языков/говорил и писал он на особом семнадцатом языке — «на бальмонтовском» (М. Цветаева).

В том, что Бальмонт по-человечески горячо и нежно любил Россию, сомневаться не приходится. И все же, несмотря на биографические владимирские корни и русские мотивы в творчестве, он производит впечатление «заморского гостя» в нашей поэзии. Та же Цветаева заметила, что «его любовь к России — влюбленность чужестранца» 1.   Суть дела — во впечатлительности и податливости Бальмонта, в его необыкновенной способности воспринимать без разбора и перемешивать самые разные впечатления из всех «миров» (природы, культуры, искусства). Он поистине «все принимал» («Всё приму, всё возьму, у других отнимая...»). В том числе — и Россию, «усталую нежность русской природы». Поэтому столь неорганична русская тема в поэзии Бальмонта: она не более как одна из тех многообразных личин, которые примеряет «принимающий все» лирический герой. И только под конец жизни, роковым и непоправимым образом потеряв родину, Бальмонт пережил настоящий, искренний «роман с Россией»: лучшие из его стихов эмигрантской поры подкупают острым ностальгическим чувством.

В годы же своего творческого становления и подъема Бальмонт целиком отдавался, говоря его же словами, «могучему и сладостному» ощущению победы над «веками и пространствами», превыше всего ценил свою «многогранность», свою способность быть душой «везде» — ив индийской мистике, и в испанской поэзии, и в мифологии майя, и... в русских былинах. Это вовсе не то окрыляющее поэта чувство всеобщности и целостности мира и своего единства с миром, которое питало, к примеру говоря, великую поэзию Тютчева и Блока, но безразборчивая всеядность — типическая черта декадентской эстетики и декадентского искусства. В стихах Бальмонта она проступает с отчетливостью демонстративной.

В свое время Бальмонт был очень знаменит. Он первый из гонимых и осмеянных декадентов девяностых годов достиг всероссийской известности. Сейчас этому не так легко поверить, но его действительно знала «вся Россия» (читающая Россия, разумеется). По словам Брюсова, Бальмонт в течение целого десятилетия «нераздельно царил над русской поэзией» 2,  — и в этом нет ни грана преувеличения. Подразумевались годы 1895—1904. В это время расплодилось обильное племя бальмонтистов и бальмонтисток — его восторженных почита-

_____

1. Марина Цветаева, Проза, Нью-Йорк, 1953, с. 260.

2. «Весы», 1907, № 1, с. 69.

[11]

телей и беззастенчивых подражателей и в жизни и в поэзии 1. Причем под обаяние стихов Бальмонта подпадали подчас и люди, по существу от него страшно далекие. Недолгое, но сильное увлечение лирикой Бальмонта пережил Горький. Поэт-демократ Г. Мачтет, автор знаменитой песни «Замученный тяжкой неволей...», восхищался Бальмонтом и открыто подражал ему 2.

К 1905 году Бальмонт потерял первое место на поэтической сцене. Но слава его держалась еще долго. Репутация поэта, как правило, всегда отстает от действительного развития поэзии. Так случилось и с Бальмонтом: на сцене подвизались уже новые герои — сперва Брюсов, потом Блок, но Бальмонт, к тому времени исчерпавший свои возможности, во мнении «широкой публики» все еще пользовался титлом и авторитетом первого из новомодных поэтов. Раньше других символистов получил он признание и в высоком академическом кругу: здесь произвели впечатление его отличное знание мировой литературы, целая библиотека выполненных им переводов, личные связи его с учеными людьми Запада. В 1912 году, по случаю 25-летия литературной деятельности Бальмонта, Неофилологическое общество при Петербургском университете посвятило ему торжественное собрание и отдельный выпуск своих «Записок». И только в 1918 году, когда в Москве устроили выборы «короля поэтов», Бальмонт оказался на третьем месте (первое занял Игорь Северянин, второе — Маяковский). А потом, вскоре, наступило забвение.

Когда-то, в литературном фельетоне, Андрей Белый охарактеризовал Бальмонта как инопланетное существо, ненароком залетевшее на Землю — чтобы «бледным нежитем пройтись по Арбату», а потом снова чертить круги по орбите Земля—Луна—Солнце—Земля 3.  Это, конечно, символистская стилизация, отчасти в духе самого Бальмонта. Однако так, а не иначе воспринимали поэта его современники. Аспект восприятия знаменателен, но внеисторичен. За эволюциями и фиоритурами инопланетного существа стояло реальное, «арбатское» бытие. Бальмонта знают мало, судят о нем понаслышке, — так что есть очевидный смысл воспроизвести, хотя бы в сжатом виде, пеструю канву его длинной жизни.

_____

1. В 1896 г. Брюсов уже пишет о «школе Бальмонта», зачисляя в нее М. Лохвицкую и еще нескольких мелких поэтов (Е. Варженевскую, А. Курсинского, Голикова). «Все они перенимают у Бальмонта и внешность: блистательную отделку стиха, щеголяние рифмами, ритмом, созвучиями, — и самую сущность его поэзии» («Письма В. Я. Брюсова к П. П. Перцову», М., 1927, с. 78).

2. См.: «Поэты-демократы 1870—1880-х годов», «Б-ка поэта» (Б. е.). Л., 1968, сс. 259 и 741.

3. См.: Андрей Белый, Луг зеленый, М., 1910, сс. 212—221.

[12]

Цитируется по изд.: Бальмонт К. Стихотворения. Л., 1969, с. 6-12.

Вернуться к оглавлению статьи Вл. Орлова

Вернуться на главную страницу Бальмонта

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС