Беранже, Пьер Жан де

1780-1857

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Пьер Жан де Беранже

Бернже. С литографюры Алофа.

Сент-Бёв Ш.

Последний сборник песен Беранже

Когда человечество еще было в младенческом возрасте, дело поэта считалось важным, насущным, столь же священным, как дело жреца. В те времена устная поэзия — всем доступная, естественная и главенствующая форма выражения, оплот и оболочка науки, истории, морали, религии — была неразрывно связана с существованием народа, и в нее, словно в чудесную ткань, вплетались рассказы о нравах и подвигах, предания о богах и героях племени. То было царство песни. Вылетая из уст вдохновенных, одаренных Музой людей, песня, «летящая навстречу взволнованному слуху», порхала над слушателями, натягивая крылатую, невидимую сеть, в которую устремлялись человеческие души. Каждое поколение помнило и пересказывало в песнях старинные легенды, обогащая их, без конца видоизменяя, не задумываясь над тем, кто творец или творцы этих поэм, приписывая их создание вымышленным авторам. Так веками в Греции, в Аравии, в Индии накапливались и собирались сокровища сказаний и песен, — полная летопись и подлинная суть жизни народа в те далекие времена. Когда люди немного научились писать, наблюдать и исследовать, для общества настала новая эра. Религия постепенно покидала свои некогда беспредельные, всеобъемлющие владения и все больше замыкалась в границах культовых церемоний; наука, собравшись с силами, оторвалась от нее и зажила самостоятельной жизнью; философия основала свои школы; история научилась более или менее точно вести хронику событий. Вследствие такого расчленения и такого многостороннего развития поэт перестал быть бессменным и необходи-

[155]

мым глашатаем, наставником, вожаком общества. Ему пришлось найти особое место для своей индивидуальности, ограничить свой талант более узким полем деятельности. Он начал разрабатывать роды словесности необычные и утонченные, которые были по душе людям образованным, праздным или вельможным. Правда, театр все еще открывал поэту широкие горизонты, давая ему возможность непосредственно воздействовать на толпу, и многие великие писатели ухватились за это. Но и влияние театра кажется ограниченным, если вспомнить первоначальную роль поэзии.

Надо, однако, сказать, что у народов современных, народов западных все с самого начала протекало проще и менее грандиозно, чем в античных и восточных странах. У нас владычество наивной, примитивной песенной поэзии никогда не простиралось так далеко и не было столь безоговорочно, как там, — этому препятствовал весь былой строй нашего общества. Богословие, грамматика и даже история при всем ее тогдашнем несовершенстве сторожили песню у самой колыбели и не раз калечили в зачатке стихотворные куплеты, в которых народ пытался выразить свои смутные чаяния. Что касается Франции, особенно ее центральных и в достаточной мере прозаических провинций по сю сторону Луары — Пикардии, Берри и Шампани, — то там, по существу, никогда и не было народной поэзии, живой, песенной традиции в прямом смысле этого слова. Из уст в уста передавались только ехидные фаблио да еще благодушно-насмешливые мистерии, которые как нельзя лучше отвечали лукавому и язвительному здравомыслию обитателей этих провинций. Непобедимая склонность шутить и издеваться в куплетах над законниками, попами, власть имущими, прекрасным полом и мужьями стала существенной чертой национального характера. Этот народный юмор много дал Рабле, Мольеру, Лафонтену, Бомарше. Никогда не поднимаясь до их высот, он тем не менее не испытывал недостатка в темах для забавных, веселых песенок, которые под аккомпанемент шарманок, виеллей и эпинет звучали на ярмарках в СенЛоране, вдали от более возвышенной литературы, от ее напыщенных, сладкогласных напевов, чаровавших эхо в королевских парках или в салонах меценатов.

Всякий раз, когда эта возвышенная литература удо-

[156]

стаивала вниманием естественный и подлинный источник национального духа и откровенно черпала в нем, она заново обретала молодость, сверкающую жизнерадостность, и ей уже не грозила опасность впасть в слащавость. Четыре названных нами великих имени свидетельствуют о том, как много выигрывает от такого союза писатель, чей гений отточен культурой. И все же вплоть до наших дней национальный дух со всеми своими наиболее живыми и подлинно поэтическими чертами еще не вторгался в литературу, так сказать, познавательную и художественную, или, если хотите, эта литература еще не снисходила до того, что в нем истинно характерно и существенно, не касалась самой звучной его струны. Никому не приходило в голову использовать песенный лад и насмешливую настроенность для творений глубоких или изящных. Песня возникала случайно, ее, вакхическую или сатирическую, распевали то на буйных пирушках, то под балконом Мазарини, не смущаясь неправильностью формы и грубостью содержания, ибо, казалось, ее литературные недостатки не имеют значения. Коллe и Панар, быть может, несколько упорядочили песенный ритм, но в отношении содержания она оставляла желать многого. Жан Пассера, один из авторов «Менипповой сатиры» *, был единственным поэтом, который до Беранже пытался придать куплету — четверостишию на политические темы — подлинное литературное совершенство.

Но вот пришел Беранже и создал песню, разно удовлетворившую и людей образованных, и народ. Великолепный, искусный стихотворец, впитавший все чувства и склонности, все лукавство и язвительность своих соплеменников, он извлек из песенного инструмента, давно уже расстроенного, мелодию современную, изысканную и величавую. Оставаясь самым своеобразным из поэтов и самым совершенным из мастеров, Беранже стал и самым популярным, вернее, единственным на протяжении веков популярным песенником, настолько популярным, что целых пятнадцать лет его творения, звучавшие везде и всюду, существовали и распространялись буквально непечатным способом. Надо сказать, что этот песенно-поэтический черенок так хорошо привился еще и благодаря особому состоянию умов, отличавшему тогда французов. Ими уже не владело слепое отчаянье,

[157]

смешанное с усталостью и угрызениями совести, как во времена Лиги, были они далеки и от веселого возбуждения фрондеров. События огромной важности прославили, сделали зрелым, морально возвысили народ, над которым так непристойно потешался Гаргантюа. 1789 год и Наполеон внушили третьему сословию, навеки внедрили в него чувство собственного достоинства, просветительскую энергию, создали потребность в чувствах мужественных и целомудренных. С другой стороны, добрый французский народ, издавна наделенный неистощимым запасом веселости, даже в годины бедствий сохранял все свое привлекательное легкомыслие, свою прелестную грацию, свою искрящуюся тонкую насмешливость, свое эпикурейское жизнелюбие. Одним словом, если взять самую характерную фигуру из бесчисленных пикардийских, босеронских и шампенуазских персонажей, из всех этих Жанов Шартрских, Реймских и Нуайонских, то Жан-Парижанин, которого Беранже воспел в последнем своем томе *, остался после 1789 года таким же, каким был до него, после Ватерлоо таким же, каким был после Трех дней, во времена Шарле * таким же, каким был при Рабле. Значительность искусства Беранже в том и заключается, что, будучи художником и гражданином, он изображение самых пылких современных страстей обрамил множеством глубоких, неизменно верных наблюдений, достойных пера Мольера и Лафонтена, исконные свойства нации сочетал в своих стихах с ее новорожденными чувствами, соединил это все в неразрывное целое, не только «Бедняков», но и «Резвушку», и «Матушку Грегуар» осенил «Славным знаменем», меж тем как «Священный союз народов» сплотился на окрестных холмах, а «Бог честных людей» их всех благословлял.

От наших современных, заслуженно прославленных поэтов Беранже отличается тем, что он обладает всеми чертами чисто французского поэтического гения, что во всем многообразии воплощает их, что умеет в совершенстве их запечатлеть. Здравый смысл, остроумие, душевность — эти замечательные качества он сочетает в себе с полнотой, доселе неведомой и возможной только во Франции. Читая других наших ныне здравствующих поэтов, даже самых непосредственных, мы всегда ощущаем в них нечто, уносящее нас за пределы страны, в другие края, и невольно вспоминаем, что Петрарка и Тассо уже

[158]

изливали свою скорбь, что Гете и Байрон уже существовали на свете. Ничего подобного мы не испытываем, читая Беранже, хотя он вполне современен своему веку и приобщен к будущему не меньше любого другого.

Вряд ли он бывал где-нибудь дальше улицы Монторгейль в Перонне или, может быть, Дьеппа, но ему и не нужны далекие путешествия. Лафонтен путешествовал не больше, чем он, Буало не забирался дальше Намюра, Расин — дальше Юзеса. Беранже крепко привязан к родной почве. Природа, которую он описывает как бы между прочим и втайне горячо любит, — это наши цветущие края, наш прелестный разнообразный пейзаж, наши виноградники, рощи, белые домики, Пасси, даже Сюрен.

Его любовь, нежная, непостоянная и немного чувственная, напоминает старомодную любовь наших дедов, любовь «Моей подружки» и «Доброго короля Генриха» в те времена, когда еще не существовало ни Новой Элоизы, ни Вертера. В его Лизет я узнаю внучку Манон или той Клодин, за которой волочился Лафонтен 1. Бог, в

_____

1. Кстати говоря, имя Лизет давно уже бытует в нашей поэзии: например, мы находим его у Шолье в конце стансов о Фонтене. Некий М. Д.... адвокат Ренского парламента, поместил в 1780 г. в «Меркюр де Франс» * шутливое стихотворение «Лизет, или Любовь честных людей», по стилю и по характеру весьма близкое к песням «Беранже, если не считать некоторого многословия и ритмических натяжек:

Не носит мушек

И завитушек

Моя Лизет:

Как у пастушек,

Ее букет,

И безделушек

Не сыщешь ты — и т. д.

Наши славные предки труверы сочинили много песен, которые, если отвлечься от устаревшего языка, по тону и по форме вполне могли бы принадлежать Беранже. Укажу на одну из них, которая, как мне кажется, служит этому прекрасным примером (Справочник Королевской библиотеки, 2719, Лавальер):

Забуду ль, как на утре лет

В укромный я забрел боскет

И вдруг узрел, что под кусточком,

Свежа лицом, как майский цвет,

Сидит Рузет;

Склонила голову, мой свет, — и т. д.

Эта «Рузет», менее известная, чем «Лизет» или даже «Резвушка», все же представляет в своем роде маленький шедевр, однако из числа тех, которые я не осмелился бы целиком привести здесь. Он мог бы войти в сборник Беранже особого содержания, непосредственно вслед за «Неутомимым ходоком».

[159]

которого верит Беранже, снисходителен, сговорчив, терпим к разглагольствованиям, он с любовной улыбкой поглядывает на виноградные беседки Телемского аббатства *1, не отлучает от церкви аббата Матюрена Ренье и дарует прощение автору «Джокондо», даже и не облаченному еще во власяницу *. В поисках такого бога приехал во Францию Франклин, о таком боге мечтал Вольтер, когда в часы душевного просветления он взволнованно писал: «Хотите ль, чтоб я вновь любил...» Одним словом, у Беранже все отмечено галльским духом — и теология, и чувствительность, и живописность. Если к этому еще добавить здравый смысл, непререкаемый и точный, как у Буало, но более утонченный, то мы поймем, какой истинно французский поэт живет среди нас в эпоху, когда даже талантливейшие наши писатели носят на себе как бы печать германского или испанского гения, отмечены влиянием Байрона или Данте.

Контраст между большинством наших лучших поэтов и Беранже усиливается еще тем, что все они в той или иной мере настроены в своих стихах на аристократический лад — порой из любви к высокому искусству, порой из склонности к феодальному прошлому, порой из верности идеалу таинственно-чистых сердечных чувств — тогда как он, независимо от выбора темы, неизменно сохраняет простецкую бесцеремонность выражений, фамильярность тона, плебейское прямодушие образа мыслей. В этом он также прямой отпрыск неугасимого рода завзятых республиканцев, рода, хорошо известного нам уже триста лет и подарившего французам Этьена де ла Боэси, авторов «Менипповой сатиры», а также Гассенди, Ги Патена, может быть, отчасти Альсеста * и многих других.

_____

1. Во второй части «Романа о Розе» Жана де Мён первосвященник Гениус обращается к войску, осаждающему Розу, с проповедью, которая до некоторой степени напоминает мне евангелье певца «Моей души» и «Бога честных людей». Эта речь, полная вдохновения genialis, поистине достойна таланта Лукреция и Рабле. Гениус Жана де Мён — истинный основатель и приор Телемского аббатства.

[160]

Последний сборник, только что опубликованный Беранже в качестве прощального привета, является как бы завершающим штрихом в его портрете, неожиданным и великолепным эпилогом творения, казавшегося законченным. Важнейший стимул в творчестве поэта-песенника, а именно политический момент, направлявший его блестящее остроумие в определенное русло, внезапно исчез после пятнадцати лет стычек и битв, и эта победа как бы обезоружила Беранже. Лирическая настроенность его таланта, способность изображать непостоянные и нежные чувства, которые он не раз так удачно вплетал в свои песни, словно прикрывая миртами эфес шпаги, осталась, конечно, при нем, и он мог бы теперь описывать эти чувства, сколько ему вздумается; но после того огромного политического отголоска, который он вызывал, ограничиться этими темами — значило бы признать свое поражение. Вести же против вновь пришедших такую же войну, какую он вел против их предшественников, было бы, должен сказать, делом хотя и очень соблазнительным с какой-то точки зрения, но немыслимо трудным, тем более что воздействие поэзии и ее общественная роль уже не совсем таковы, как прежде. Действительно, Реставрация вселяла в сердца ненависть или, порою, язвительное презрение, зажигала воинственную ярость и страстную веру в лучшее будущее. Недавнее крушение многих благородных надежд * порождает ныне тупую горечь, бессильное отвращение, не оставляющее места задорной насмешке, сосредоточенную угрюмую погруженность в себя, которая со временем, возможно, и пройдет, но сейчас лишена благородного порыва, столь необходимого для песни. К этим общим трудностям, о которых можно было бы написать куда пространнее, присоединялись еще сложности личного порядка. Таким образом Беранже по тысяче причин не мог писать с тем же пылом на прежние темы. Но все ждали, все требовали от него живого отклика. Что же придумал поэт?

Чем откупился от читателей? Какие темы, какое новое их сочетание в песнях дали ему возможность удовлетворить требования времени и личных отношений, чаяния страны и собственную честь?

Прежде всего надо сказать, что хотя политические мотивы в общем не доминируют в этой книге Беранже, тем не менее он в нескольких весьма памят-

[161]

ных строфах прямо высказывает свои мысли, свои симпатии и провиденья касательно исхода все еще продолжающегося поединка. Восхвалением Манюэля *, стихами «Совет бельгийцам», «Реставрация песни» и, особенно, «Предсказание Нострадама» он заявляет о своем пребывании в рядах истых демократов и заранее (ибо дата неведома) ставит свое прославленное имя под статьями будущей Конституции. Не объявляя отдельным лицам столь непримиримой, беспощадной войны, как в былые годы, он тем не менее, нападая на установления, нападает на людей. Как неуютно должен был почувствовать себя кое-кто из тех, кто теснится вокруг «облупившегося» и «вновь подмалеванного трона» и жаждет объедков со стола Людоеда, за которые нам потом «сполна платить придется!». Этих четырех-пяти политических стихотворений и многочисленных прелестных лирических песен, навеянных сокровенными чувствами и помыслами, таких, как «Моя гробница», «Идите, девушки», «Счастье», «Уродство и красота», «Дочь народа» и резвый «Колибри», — веселый домовой поэта, такое же легкокрылое воплощение его Музы, как Цикада, воплощающая Музу Анакреонта, — повторяем, одних этих стихотворений и песен было бы довольно, чтобы составить завершающий сборник, вполне достойный своих предшественников, и последний по счету венок много лет украшал бы, не увядая, чело поэта и гражданина. И все же, если бы сборник состоял из стихов лишь этих двух жанров, в нем не было бы того, что придает ему теперь совсем особую свежесть и оригинальность.

Уже и раньше пытался Беранже поднять песню до уровня высокой исторической или философской баллады, о которой до него во Франции не имели понятия. «Народная память» и «Цыганы» предвещали все, что мог дать, достигнув зрелости, этот замечательный росток.

 Опасения внушало только то обстоятельство, что новый жанр, увлекавший поэта к темам обширным, можно сказать, общечеловеческим, в атмосферу куда более спокойную, чем наша, слишком поздно развился, чтобы цветение его было пышным, а плоды обильными. В последнем сборнике Беранже отвел основное место песням и балладам именно такого рода и при этом преодолел все трудности, им же самим созданные. Эти его стихи отличаются не меньшим разнообразием, яр-

[162]

костью и сочностью, чем творения, созданные им в более юные годы и в более раскаленном климате. Некоторые из них отличаются чистой поэтичностью и артистизмом, как, например, «Вечный жид». Эта превосходная баллада дает ощущение бесконечности проклятого пути, неукротимой ярости вихря. Мораль отодвинута на задний план и играет лишь второстепенную роль — у читателя нет времени вдуматься в нее. В других вещах, подобных «Рыжей Жанне», поэт, обходя опасную сторону темы, то есть самого браконьера, взывает к чувству, создает прелестную, трогательную жалобу. Но в «Контрабандистах» Беранже уже ничего не обходит, ставит социальный вопрос во всей его грандиозности и отважно его разрешает. Поэта опьянил «вершины горной чистый воздух», и голос его, подхваченный и укрепленный эхом высоких скал, никогда еще не был так звучен. В отличие от «Цыган», «Контрабандисты» не только упиваются прихотливой и беззаконной жизнью, безоглядной свободой и бесцельным бродяжничеством, они не просто отверженные и неисправимые дети рассеянного по земле племени; нет, по замыслу Беранже, эти люди — отважные разведчики, мужественные следопыты грядущей цивилизации:

Правители налоги множат:

«Эй, раскошеливайся, друг!»

И вот — кору скотина гложет

И не взрыхляет землю плуг.

Течет река долиной

И жизнь дарит полям,

Но пруд, заросший тиной,

Куда милей властям.

И далее:

По праву или не по праву,

Не знает птица рубежей;

Июль испил до дна канаву —

Границу грозных королей.

Пускай свои границы

Бессонно стерегут:

Мы вольные, как птицы,

Живем то там, то тут.

Итак, живая, полная необузданного веселья фантазия, летучее пламя поэзии, которое в «Цыганах» словно растворяется в воздухе и бесследно исчезает, в «Контрабандистах» сочетается с мыслями о далеком, но все

[163]

же осуществимом будущем, озаряя его своим чудесным светом. Те же прочувствованные, гуманные мысли об обществе, более справедливом, объединяющем всех людей и непохожем на наше, источенное невзгодами, вдохновили поэта на столь горестные и прекрасные вещи, как «Бедный Жак» и «Старый бродяга». Только поверхностные люди могут усмотреть в них описание каких-то частных случаев, поразивших воображение поэта. Ему нужны были эти выхваченные из народа персонажи, чтобы показать все бессилие современной экономической системы, всю разорительность политики налогов. Он смело поставил вопрос об истинном равенстве, о праве каждого на труд, на собственность, на жизнь — словом, о пролетарии. «Четыре эпохи» касаются тех же проблем уже совершенно прямо, в тоне серьезном и наставительно задушевном: это торжественный гимн философа, «золотые стихи» современной науки.

Таким образом, мы как будто оказались уже вне круга песни. Действительно, мы не только добрались до ее границ, но и перешагнули их: все ее просторы исхожены, все холмы, даже самые дальние, исследованы. Мы взошли на самую высокую вершину, и нам больше не нужна веревочная лестница: все равно не осталось ни единого свободного клочка песни, куда можно было бы поставить ногу. Интересно отметить, что, в то время как другие наши крупные стихотворцы — например, Ламартин и Гюго — породили множество подражателей, Беранже, самый популярный из поэтов, их не имеет. Он был первооткрывателем жанра, и он же закрыл его.

В остроумном предисловии поэт сожалеет о том, что никто из молодых талантов не вступил на путь, представляющийся маэстро все еще изобилующим открытиями, но, осмелюсь сказать, и сожаление его, и советы звучат неубедительно. Конечно, французы поют и сейчас, они будут петь долго, до скончания веков. Мы уже говорили, что галльский дух неизменен и даже в новом своем, серьезном, обличии неиссякаемо жизнерадостен и светел. Поэтому мы твердо верим, что в недалеком будущем появится большой поэт, прямой потомок таких подлинно французских писателей, как Рабле, Ренье, Мольер, Лафонтен и Беранже. Но нам кажется, что пройдет немало времени, прежде чем дух нации снова предстанет перед нами в той особой форме, которой

[164]

пользовался Беранже. Поэт, наделенный одновременно таким ощущением злободневности и таким артистизмом и к тому же до конца понимающий особенности своего дара и владеющий ими, — явление исключительное в литературе любой страны 1.

Мне почти нечего сказать о предисловии, которое всех восхитило простотою тона, изящной легкостью, обдуманной и одновременно непринужденной ясностью, столь характерной для прозы Вольтера. И еще двух прозаиков очень напомнило мне предисловие Беранже множеством тончайших штрихов, мыслями, облеченными в осязаемые образы, точными сравнениями, которыми оно как бы выткано. Я отметил короткий абзац на странице 32-й, написанной совершенно в духе метафорической прозы Монтеня, если не считать отсутствия архаизмов. А когда Беранже пишет, что «власть — это колокол, и те, кто звонят в него, уже ничего другого не слышат», или что «бывают такие мгновения в жизни нации, когда нет

_____

1. Ни в этой, ни в предыдущей статье автор не касался вопроса о стиле Беранже. Стиль этот почти всегда ясный, чистый, живой, сдобренный меткими и неожиданными сравнениями, облагороженный образами. Нельзя все же не отметить кое-каких недостатков. Порою чувствуется, что стиху не хватает воздуха, что он как бы слишком утрамбован. Куплет иногда так полон мыслями, что трещит наподобие чересчур набитого чемодана. Случается, что поэт злоупотребляет старомодными поэтическими выражениями, вроде «воздыхание», «пламя гнева». Так, в песне «Лафайет в Америке» — «он гневом королей воспламенил». Порою Беранже становится невнятным то ли из-за скрытых намеков, то ли из-за того, что его стесняет рифма: например, строка «Она, поверьте, не албанка» и весь этот куплет в песенке «Марго». Порою его мифологические реминисценции слишком изысканны и жеманны:

Слети к моей темнице, Филомела;

Монарх виною был твоих невзгод.

Иной раз мысль выражена слишком сжато и ритм немного спотыкается,— как в «Шпанской мухе»:

Любви отдай огонь, что ты крылами

Похитила на небесах у ней, —

или в рефрене Октавии:

Пойди под сень ветвей, где проливало

Лишь наслажденье слезы в счастья миг.

К таким мелочам и сводится вся наша критика. Что касается упомянутого нами отсутствия у Беранже учеников, то в некоторой степени им является Эжезип Моро — и притом весьма достойным.

[165]

для нее лучшей музыки, чем бой барабана, зовущего в атаку», или когда он сравнивает мнимых вождей Июльской революции с «писцами мэрии, которые вообразили бы себя папашами на том лишь основании, что им пришлось зарегистрировать рождение младенцев», — я нахожу в этих афоризмах удивительное сродство с непринужденными речениями Франклина. Так, желая сказать, что бедность слишком часто лишает людей гордости и чувства собственного достоинства, Франклин говорил: «Пустой мешок всегда валится набок»; или в «Простаке Ричарде»: «Работник на ногах выше, чем дворянин на коленях» *. С Франклином Беранже сближает * не только то, что смолоду он занимался в Перонне тем же ремеслом, что и американец, а в зрелые годы жил отшельником в своем Пасси, но и то, что у обоих воображение отмечено печатью здравого смысла 1.

Изобретательный, изящный и ненавязчивый вкус сказывается в том, как составлен сборник, как расположены стихи по темам, как рассыпаны, подобные сонетам, лирические песенки среди творений совсем иного рода, и особенно в том, с какой щепетильной заботливостью упоминает автор имена всех своих друзей и былых покровителей — точно имена героев в последней песне поэмы. В этом чувствуется и благородное внимание к людям, и чудесное умение соединить, сочетать творчество с жизнью, составить из них благоухающий букет, столь же пленительный, сколь неувядаемый.

1833

____

1. Даже удар молнии, опалившей в детстве Беранже, роднит его с Франклином, вступившим в единоборство с громами небесными *, с мудрецом, у которого был такой же взгляд исподлобья и такой же голый череп, окаймленный длинными волосами, с человеком, без всякого смущения вспоминавшим в дни своей славы о том, как он в рабочей блузе возил тачку по улицам Филадельфии. И Франклин даже слегка кокетничал этим воспоминанием.

[166]

Цитируется по изд.: Сент-Бёв Ш. Литературные портреты. Критические очерки. М., 1970, с. 155-166.

Примечания

Впервые статья напечатана в «National» 4 марта 1833 г., затем была включена в издание «Portraits contemporains» (t. I), P. 1846. Дружеские отношения между Беранже и Сент-Бёвом установились еще в 1832 г., после того как Сент-Бёв опубликовал свой первый критический очерк о нем (I.XII.1832). Вторая статья очень понравилась Беранже, и он поблагодарил критика за «первый похвальный отзыв».

Стр. 157. Жан Пассера, один из авторов «Менипповой сатиры»... — «Мениппова сатира» (1594) — политический памфлет, направленный против католической Лиги (1576), служившей оплотом реакции в период войн и феодальных раздоров, возникших во Франции во второй половине XVI в. Лига боролась с протестантами и выступала против избрания Генриха Наваррского королем Франции. В памфлете высмеивались попытки Лиги захватить французский престол и провозгласить королем герцога Майенского. Основными авторами памфлета, кроме Ж. Пассера, были Леруа, П. Питу, Н. Ранен.

Стр. 158. ...Жан-Парижанин, которого Беранже воспел в своем последнем томе... — Стихотворение Беранже «Жан-Парижанин» было включено в сборник его песен, вышедший в свет в 1833 г.

...после Трех дней... — Под названием «Трех дней» в историю вошли решающие дни Июльской революции (27, 28 и 29 июля 1830 г.), приведшие к свержению короля Карла X; ...во времена Шарле... — Сент-Бёв имеет в виду литографии Шарле — сцены из народной жизни, в свое время столь же популярные, как и песни Беранже.

Стр. 159. «Меркюр де Франс» (1680—1825) — литературно-общественный журнал монархического направления.

Стр. 160. Телемское аббатство — гуманистическая утопия в романе Рабле «Гаргантюа и Пантагрюэль».

...автору «Джокондо», не облаченному еще во власяницу. — Речь идет о Лафонтене, который, всю жизнь оставаясь последовательным либертеном, лишь в старости обратился к религии и публично отрекся от своих «безбожных» сказок, в том числе и от фривольной новеллы в стихах «Джокондо».

...Альсeст — герой комедии Мольера «Мизантроп» (1666).

Стр. 161. Недавнее крушение... надежд... — После республиканского восстания 5—6 июня 1832 г., о котором здесь идет речь, установилась крайне гнетущая обстановка — аресты и суды над республиканцами, цензурные гонения, всяческое подавление свободы печати. Эти обстоятельства и помешали Беранже более остро откликнуться на происходившие во Франции в середине 30-х годов события. В этом упрекал Беранже его последователь поэт-романтик Эжезипп Моро. В песне-послании «Беранже» (1835) Моро просил старого песенника заступиться за преследуемых республиканцев, не обойти молчанием тех, кто «снова среди оков». Но по мере упрочнения господства финансовой аристократии, реалистическая критика действительности в песнях Беранже принимала все более действенный характер.

Стр. 162. Восхвалением Mанюэля... — Беранже называет «истым сыном народа» передового общественного деятеля Манюэля, который выступал против интервенции французских войск в Испанию (1823) в стихотворения «Могила Манюэля» (1832).

Стр. 166. «Простак Ричард». — В 1732 г. Франклин предпринял издание «Альманах простака Ричарда», где публиковались его моралистические, остро-ироничные статьи, написанные в виде изречений; и в этот альманах были включены оба афоризма, приведенные Сент-Бёвом.

...с Франклином Беранже сближает... — В юности Беранже, как и Франклин, служил наборщиком в типографии.

...с Франклином, вступившим в единоборство с громами небесными... — В 1752 г., занимаясь изучением атмосферного электричества, Франклин изобрел громоотвод; впоследствии Франклина называли «новым Прометеем», похитившим огонь с неба.

Вернуться на главную страницу Беранже

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС