Джалиль Муса

1906-1944

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Джалиль Муса

Джалиль Муса (Муса Мустафович Запилов) (1906-1944) — татарский поэт. События, связанные с советской реальностью и Великой Отечественной войной, в которой Джалиль принимал участие (был взят в плен), отразились в его поэтическом творчестве. Стихи Джалиля наполнены патриотическими, жизнеутверждающими мотивами. В фашистской тюрьме перед казнью им был написан цикл стихов «Моабитская тетрадь».

Гурьева Т.Н. Новый литературный словарь / Т.Н. Гурьева. – Ростов н/Д, Феникс, 2009, с. 83.

Тринадцатилетним парнишкой в 1919 году вступил он в члены ВЛКСМ, потом комсомольская работа, учеба в МГУ, партийная и журналистская деятельность... В 1939 году писатели Татарии избрали М. Джалиля своим руководителем. Он был в расцвете творческих сил, когда грянула Отечественная война. М. Джалиль ушел на фронт.

Война не пощадила поэта. В 1942 году, тяжело раненного, не способного к сопротивлению, Мусу Джалиля схватили гитлеровцы. Поэта не сломили концлагеря. Под его руководством устраивались побеги пленных, распространялись патриотические стихи среди заключенных. Фашисты почувствовали силу поэта, его опасность. Они запрятали Мусу Джалиля в берлинскую тюрьму Моабит. Поэт стойко переносил пытки. Здесь он написал известные всему миру стихи, наполненные страстным призывом к борьбе, лютой ненавистью к фашизму. «Песня меня научила свободе, песня борцом умереть мне велит», — писал он 26 ноября. 1943 года, приговоренный фашистским судом к казни.

РАБ

Как веревку, скрутил его страх:
Он не выстоял в жарком бою,
Поднял руки: бери меня, враг!
И винтовку отбросил свою.
Враг, беснуясь, напал на него,
Руки за спину вмиг закрутил,
Словно клячу, навьючил его
И бичами погнал его в тыл.
Вот идет он в крови от бича,
Рвутся жилы под вьюком врага.
Был он строен и прям, как свеча,—
Стало тело его, как дуга.
В этот мйг, еле-еле дыша,
Перестал человеком он быть:
Руки, ноги и даже душа —
Все хозяину стало служить.
Нет, не быть человеком тебе:
Ты врагу покорился в борьбе —
Приподнял только руку чуть-чуть,
И закрылся твой жизненный путь.
Или правду в борьбе защищай,
Или рабство в удел выбирай.
Первый путь — главный путь,
славный путь.
А второй — грязный путь,
жалкий путь.

Цитируется по изд.: Библиотечка избранной лирики. М., 1961, с. 24-25.

Мустафин Р.

Поэзия правды и страсти

Песнь свою я посвятил народу.
Жизнь свою народу отдаю.

Муса Джалиль

«...Я не боюсь смерти. Это не пустая фраза. Когда мы говорим, что мы смерть презираем, это на самом деле так ... Есть жизнь... после смерти, в сознании, в памяти народа. Если я при жизни делал что-то важное, бессмертное, то этим я заслужил эту другую жизнь — «жизнь после смерти»... Цель-то жизни в этом и заключается: жить так, чтобы и после смерти не ум ирать». 1 Эти проникновенные слова, обращенные к самым близким людям — жене и дочери, — написаны Джалилем в канун его отъезда на фронт в начале 1942 года. В них и определение и объяснение великого человеческого и творческого подвига, свершенного поэтом, чье имя стало символом стойкости, героизма, беззаветной преданности Родине, верности гражданскому и писательскому долгу.

«Мир и мировая литература знают много поэтов, обессмертивших свои имена неувядаемой славой, но таких, как поэт-герой Муса Джалиль, увековечивший свое имя и бессмертными творениями, и смертью, которая сама является подвигом, не так уж много. Вот они: великий Байрон, славный народный поэт Венгрии Петефи, герой Юлиус Фучик и, наконец, Муса Джалиль» 2 — так мудро и проникновенно сказал о Джалиле замечательный азербайджанский поэт Самед Вургун на торжественно-траурном собрании памяти Мусы Джалиля в августе 1954 года.

Подвиг поэта был подготовлен всей его жизнью. Это была не минутная вспышка, не мгновенный пламенный порыв. С 26 июня 1942 года, когда тяж ело раненный, оглушенный взрывной волной политрук Муса Залилов попал в плен к гитлеровцам, до 25 августа

____

1. Муса Джалиль, Сочинения, Казань, 1962, с. 481.

2. Цит. по кн.: Муса Джалиль, Сочинения, Казань, 1962, с. 3.

[05]

1944 года, когда над его головой сверкнул нож фашистской гильотины, прошел 791 день. 791 день лицом к лицу со смертью ... 791 день унижений, изматывающих допросов в гестаповских застенках и не прекращающейся ни на день, ни на час борьбы.

В 1921 году пятнадцатилетний Муса написал страстное, полное горячей убежденности стихотворение, в котором со всем пылом молодости пророчески заявлял:

Пусть кому-то быть из нас убитым,

Никому из нас не быть рабом!

(«Нет, сильны мы — мы найдем дорогу...»)

Двадцать с лишним лет спустя узник фашистской тюрьмы Моабит Мусса Гумерофф-Джалиль (так значилось в его учетной карточке смертника) записал в свой самодельный блокнот строки, прямо перекликающиеся с его юношеским стихотворением:

С мужеством свобода, что гранит,

Кто не знает мужества — тот раб.

(«О героизме»)

Проще всего было бы провести между этими крайними точками прямую линию и рассматривать всю жизнь и все творчество Джалиля как неуклонное восхождение к вершине. Но у жизни своя логика, которая далеко не всегда укладывается в прямолинейные схемы. Были на пути поэта и срывы, и неудачи, и напряженные искания, и горькие разочарования. Цикл «Моабитская тетрадь» — вершина творческого пути татарского поэта и наивысшее проявление его героического духа. Однако творчество Джалиля не исчерпывается этим циклом и не сводится к нему. В многогранном мире поэзии Джалиля — и задушевная лирика, и откровенно публицистические, иной раз лозунговые стихи, и эпические поэмы, и стихи для детей, и драматические либретто, и злободневные поэтические фельетоны, и репортажи в стихах. Уже до войны Джалиль был широко известным, признанным поэтом Татарии, стихи его вошли в школьные хрестоматии.

Как же формировался этот своеобразный талант в сильный, волевой, мужественный характер?

1

Муса Джалиль родился в татарской деревне Мустафино бывшей Оренбургской губернии (ныне Шарлыкский район Оренбургской области) 2 (15) февраля 1906 года в небогатой крестьянской семье.

[06]

Отец Мусы, Мустафа, сын бедного аульного пастуха Абубакира, с детских лет гнул спину на богатого купца. Был мальчиком на побегушках, позднее работал приказчиком. Попробовал было завести собственное дело и открыл в Мустафино небольшую бакалейную лапочку, но вскоре разорился, вынужден был распродать все свое имущество и в 1913 году перебрался в поисках лучшей доли в город. В Оренбурге он часто месяцами сидел без работы, а семья — без куска хлеба. Жили на те жалкие гроши, которые мать Мусы, Рахима, добывала стиркой и уборкой в домах состоятельных горожан. А в семье Залиловых 1 было шестеро детей.

Огромное влияние на формирование внутреннего мира будущего поэта оказала его мать Рахима-апа. 2 Спокойная, тихая, уравновешенная, полная противоположность Мустафе-абзы, темпераментному, вспыльчивому, легко подверженному неожиданным перепадам настроения, — она обладала бесконечным терпением и стойкостью. Но не только нравственные основы характера Мусы складывались под се воздействием.

Родное село поэта, Мустафино, было основано в последней четверти XVIII века переселенцами из Казанской губернии. Давно замечено, что в национальных поселениях, возникших вдали от родных мест, истово сберегается родной язык, обычаи предков, сокровища устного народного творчества. Так же произошло и здесь. Фольклористы находят в этих краях такие народные песни, сказки, легенды, которые не сохранились в самой Татарии. Языковеды ж е с особым интересом изучают местные говоры, восходящие в ряде форм к древним истокам татарского языка.

Хранительницей и исполнительницей замечательных образцов народного творчества в семье Залиловых была мать поэта. В юности она считалась первой певуньей на селе, не только знала множество песен, сказок, байтов, 3 но и сама сочиняла их. Сложенный ею незадолго до смерти мунаджат 4 к сыновьям Ибрагиму и Мусе до сих пор еще бытует в Мустафино.

____

1. Татарский звук «ж», передается на русский и как «з», и как «дж». В русских документах фамилия Жэлил (окончание «ов» чисто русское, татарские писатели обычно избегают его) издавна пишется как Залилов. В последние годы вошло более правильное написание — Джалилов, Джалиль.

2. Абзы, апа — уважительные «приставки» при обращении к старшим у татар.

3. Байт — сюжетная песня или сказание типа русских былин, преимущественно на трагические темы.

4. Мунаджат — стихотворное послание религиозного или нравоучительного характера.

[07]

Шести лет Муса пошел учиться в сельский мектеб, 1 где за год овладел азами грамоты и вызубрил наизусть несколько сур 2 из Корана. В Оренбурге Мустафе Залилову удалось устроить сына в медресе «Хусаиния» 3 — мусульманское учебное заведение типа духовной семинарии. «Хусаиния» считалось «новометодиым» медресе. Наряду с обязательной зубрежкой Корана и всякого рода религиозной схоластикой, здесь изучались и светские дисциплины. Больше всего Мусе нравились уроки родной литературы, рисования и пения. В медресе была богатая библиотека, где маленький Муса запоем читал стихи классика татарской дореволюционной поэзии Габдуллы Тукая (1886— 1913), виднейшего представителя татарской и башкирской литератур поэта и прозаика Маджита Гафури (1880— 1934), мастера философской лирики крупного татарского поэта Дердмэнда (1859— 1921). Несколько позже, в городской библиотеке, будущий поэт впервые познакомился с книгами Пушкина, Лермонтова, Кольцова, Некрасова.

Отроческие годы Мусы совпали с периодом больших социальных потрясений.

Активный, любознательный и очень впечатлительный подросток, увлеченный романтикой борьбы за свободу, самим духом близящихся революционных преобразований, был захвачен бурным потоком событий. После февральской революции в медресе «Хусаиния» началось брожение. Муса — на левом крыле движения шакирдов (учащихся медресе). Он редактирует классную газету, пишет статьи и памфлеты, выступая против сторонников мулл и баев, страстно воспевает солнце свободы.

Становление Советской власти в Поволжье и Приуралье проходило в сложных условиях. В годы гражданской войны Оренбург несколько раз переходил из рук в руки. Свои порядки устанавливали то дутовцы, то колчаковцы. В оренбургском караван-сарае (своего рода гостинице для приезжих) двенадцатилетний Муса видел окровавленные трупы красноармейцев, женщин, детей, изрубленных белоказаками во время ночного налета. Н а его глазах армия Колчака устанавливала «твердую власть» в деревне: реквизировала скот, отбирала лошадей, арестовывала и расстреливала сочувствующих Советской власти. Так сама жизнь давала подростку наглядные уроки классовой борьбы. Муса ходил на митинги и собрания, жадно читал газеты и большевистские брошюры. Особенно большую роль в форми-

____

1. Мектеб — татарская начальная школа, чаще всего содержавшаяся на средства самих крестьян.

2. Сура — глава из Корана, священной книги мусульман.

3. Медресе «Хусаиния» — духовное училище, содержавшееся на средства оренбургских купцов Хусайновых.

[08]

ровании его мировоззрения сыграл старший брат Ибрагим, работавший корректором в большевистской газете.

Весной 1919 года, когда в окруженном белогвардейцами Оренбурге возникла комсомольская организация, тринадцатилетний Муса записывается в ряды Коммунистического Союза молодежи, рвется на фронт. Но в отряд его не берут: маленький, щуплый, он выглядит совсем мальчишкой. Вернувшись после смерти отца в родную деревню, Джалиль создает здесь детскую коммунистическую организацию «Красный цветок», куда вошло около сорока мальчишек и девчонок. Они ставили в деревне спектакли, проводили вечера, собрания, митинги, выпускали стенгазету и рукописный журнал (который Муса почти целиком заполнял своими стихами, рассказами, пьесами).

В 1920 году по инициативе Мусы в Мустафино возникает комсомольская ячейка. Кипучий, деятельный по натуре, Муса становится признанным вожаком сельской молодежи. Его выбирают членом волостного комитета РКСМ, посылают делегатом на губернскую конференцию комсомола.

Муса не просто агитировал за новую жизнь, но и, когда это было нужно, с оружием в руках отстаивал молодую Советскую власть: в составе частей особого назначения воевал с белыми бандами, которых немало еще действовало в те годы в оренбургских краях, участвовал в подавлении кулацких мятежей.

В 1921 году в Оренбуржье пришла жестокая засуха и голод. На глазах Мусы умерли от голода двое его младших братишек. Чтобы не быть семье в тягость, Муса уходит в город и вливается и толпы голодной беспризорной детворы, наводнившей в то страшное лето Оренбург. В эти месяцы он «ел что попало, ночевал где придется, воровал» («Мой жизненный путь»). Позднее, с помощью одного из сотрудников красноармейской газеты «Кызыл юлдуз» (в ней были напечатаны его первые стихи) Муса стал курсантом Оренбургской военно-партийной школы, а затем — студентом ТИНО (Татарского института народного образования), созданного на базе медресе«Хусаиния».

27 мая 1920 года В. И. Ленин и М. И. Калинин подписали декрет, провозгласивший создание в составе РСФСР Татарской Автономной Советской Социалистической Республики. Таким образом, впервые была создана прямая государственная основа для развития национальной экономики, науки, культуры. Со всех концов страны в Казань съезжаются молодые литераторы, музыканты, художники, одержимые желанием принять участие в становлении и развитии новой социалистической культуры. В Казани создается труппа Татарского

[09]

государственного драматического театра, начинают выходить периодические издания, растет выпуск книг на татарском языке.

Осенью 1922 года в Казань переезжает и шестнадцатилетний Муса Джалиль. «Меня вела ... окрыляла вера в поэтическую силу», — писал он позднее («Мой жизненный путь»).

2

Джалиль, по его собственному признанию, начал сочинять стихи с девяти лет. Первые стихотворные опыты поэта не сохранились. По воспоминаниям родных и близких, это были идиллические стишки про бабочек и гусей, про коршуна и цыплят, про родную речку Неть и ее зеленые цветущие берега.

Бурное, богатое событиями время способствовало раннему идейному созреванию будущего поэта. В начале 1917 года одиннадцатилетний Муса пишет стихотворение, в котором говорит о первой мировой войне как о бессмысленной бойне, ежедневно уносящей тысячи жизней, и посылает его в редакцию татарской газеты «Вакыт» («Время»). Стихотворение, конечно, осталось ненапечатанным. Позднее Муса вернулся к нему, усилив обличительный пафос и подчеркнув свое сочувствие народным массам («На войне», 1920).

До нас дошло несколько толстых общих тетрадей 1918— 1921 годов со стихами, рассказами, пьесами Мусы и сделанными им записями народных песен, сказок и легенд. Значительная часть стихотворений этого периода осталась ненапечатанной при жизни поэта. Но и по ним можно получить некоторое представление об этапах творческого возмужания Джалиля. Уже с самых первых стихов чувствуется стихийный демократизм начинающего автора. Выходец из низов, немало хлебнувший в своей жизни и горя, и нужды, знающий цену куску хлеба насущного, на себе испытавший презрительно-высокомерное отношение байских сынков к нему, сыну старьевщика, лишь из милости взятому на казенный кошт в медресе, Муса с искренним сочувствием относится к народу. Правда, он еще не умеет облечь свою мысль в плоть художественных образов и декларирует ее прямо, в лоб:

Жизнь моя для народа, все силы ему,

Я хочу, чтоб и песня служила ему.

За народ свой я голову, может, сложу —

Собираюсь служить до могилы ему.

(«Слово поэта свободы »)

[10]

В этих строчках чувствуется явная перекличка со стихотворением татарского народного поэта Габдуллы Тукая «Народу». Близки не только настроение и идейный пафос: Джалиль придерживается того же стихотворного размера (одна из модификаций арабского аруза), схемы рифмовки (а — а — б — а) с использованием редифа (повторяющегося после рифмы слова в конце каждой строки), даж е в самой интонации стиха идет по стопам своего учителя.

Творчество Дж алиля этих лет носит на себе явные следы влияния передовой демократической татарской литературы начала XX века, в особенности поэзии Габдуллы Тукая и Маджита Гафури. Стихи юного Мусы роднит с ними гуманистический пафос его поэзии, сочувствие к угнетенным, униженным и обездоленным, непримиримость ко злу во всех его видах, ненависть к угнетателям. Таково, в частности, стихотворение М. Джалиля «Сирота» (1918). В то же время надо отметить и издержки некритического следования далеко не лучшим образцам. Так, в том же стихотворении «Сирота» чувствуется стремление как-то разжалобить читателя, вызвать не просто сочувствие, по и слезы, на глазах. Подобные мелодраматические нотки, перемежающиеся с натуралистически-приземленными сценками и эпизодами, нередко встречаются и в других ранних стихах Джалиля.

Есть в стихах юного поэта и наивный дидактизм, нравоучительность, идущие еще от просветительских традиций татарской литературы: «Каков — не важно — ты с лица, Была бы светлой суть. Будь человеком до конца, С высоким сердцем будь» («Будь стойким, друг мой, до конца...», 1918).

В годы гражданской войны дидактизм поэзии раннего Джалиля, несколько видоизменившись, принимает форму открытых призывов и лозунгов. Осенью 1919 года в оренбургской татарской газете «Кызыл юлдуз» («Красная звезда»)— органе большевиков Туркестанского фронта — Муса напечатал около десятка стихотворений (очень красочно рассказывает об этом сам поэт в автобиографических заметках «Мой жизненный путь»).

Стихи эти примечательны своим открытым революционным пафосом, роднящим поэзию Джалиля с творчеством таких татарских поэтов нового времени, как Галиасгар Камал, Мирхайдар Файзи, Шамун Фидаи и др. Эго стихи, «полные ненависти к белым бандам» («Мой жизненный путь»), проникнутые уверенностью в победе дела рабочих и крестьян.

Обращает на себя внимание и ораторский накал этих стихов, откровенно прокламационный стиль: «Друг-рабочий, винтовку возьми — и в поход. Жизнь отдай, если надо, за волю свою» («Счастье»,

[11]

1919). Таковы же по характеру стихи «Мет, сильны мы — мы найдем дорогу...», «Слово поэта свободы» и др.

Стихи эти создавались в то время, когда еще не отгремели залпы гражданской войны. Обстановка была чрезвычайно сложной. Апологеты буржуазного национализма разглагольствовали об «общенациональной свободе» и под ширмой борьбы за «единство нации» выступали против Советской власти. Предпринимались попытки создать между Волгой и Уралом буржуазно-националистическое государство «Идель-Урал штаты» («Волгоуральские штаты»). В конце февраля 1918 года в Казани была объявлена так называемая «Забулачная республика», просуществовавшая, правда, всего несколько дней: трудящиеся Татарии решительно выступили против контрреволюционной авантюры — мятеж был ликвидирован, а националистические организации разогнаны.

С первых дней Октября Джалиль четко и навсегда определил свое место в рядах борющегося народа, а затем, вместе с другими молодыми писателями, участвовал в новаторских исканиях только еще зарождающейся татарской советской поэзии.

Новым было не только идейное содержание. Национальное под пером поэтов, рожденных революцией, приобретает новые формы. В поэзию проникает новая лексика. На смену традиционным восточным образам приходит революционная символика — алое знамя, пылающая заря свободы, меч революции, серп и молот, сияющая звезда нового мира, красный воин и т. д. Обращают на себя внимание сами названия юношеских стихов Джалиля: «Красное войско», «Красный праздник», «Красный богатырь», «Красный путь», «Красная сила», «Красному знамени». Поэт настолько часто употребляет в эти годы эпитет «красный» (в его новом, революционном значении), что некоторые исследователи называют первые годы творчества Джалиля «красным периодом». Для этого периода с формальной точки зрения характерны такж е императивность, сжатость и энергия стиха. Как правило, это страстные, публицистически заостренные декларации.

В Казани Джалиль завязывает знакомства с наиболее яркими представителями татарской советской поэзии: Кави Наджми, Хади Такташем, Аделем Кутуем и другими, — участвует в диспутах, литературных вечерах, творческих судах, с головой окунается в бурную литературную жизнь республики. С 1924 года он член литературной группы «Октябрь», стоявшей на пролеткультовских позициях. Все свое свободное время (Муса в течение года работал переписчиком в газете «Кызыл Татарстан» («Красный Татарстан»), а затем два года учился на рабфаке при Восточном педагогическом институте) он

[12]

отдает творчеству, активно печатается в казанских газетах и журналах.

В татарской поэзии двадцатых годов возникло своеобразное революционно-романтическое течение, получившее название «гисьянизм» (от арабского слова «гисьян» — «бунт»). Д ля этого течения характерны повышенная экспрессия, романтический пафос, культ сильной, одинокой, бунтующей личности, отрицание затхлого быта (а вместе с ним нередко и всей «низкой, грубой» действительности), устремленность к возвышенному и не всегда точно определенному идеалу. Как видим, в «гисьянизме» в сугубо национальной форме отразились некоторые черты и особенности, свойственные всей молодой советской поэзии первой половины двадцатых годов.

Чуткий ко всему новому, готовый идти в ногу с веком, Муса также отдал дань этому течению. От лозунговых и откровенно агитационных стихов он делает резкий переход к сгущенной метафоричности, нередко нарочитой усложненности поэтического языка («Душе моей», «От сердца» и др.). Для стихов Джалиля 1921— 1923 годов характерна романтическая окрыленность, масштабность «космически» отвлеченных образов: «Я солнцу новый путь открыл за мглою, Я побывал в гостях у синих звезд, Я небо сблизил и сдружил с землею, Я со вселенной поднимаюсь в рост». Его герой мечтает о вселенском пожаре, в котором сгорит все старое, отжившее. Он не только не боится смерти, а идет ей навстречу с каким-то восторженным самоотречением.

В этот период в поэзию Джалиля проникают «прекрасные пэри», «стрелы ресниц», «сладкоголосые соловьи», «райские сады любви» и другие традиционно восточные образы и метафоры, нередко используемые как готовый изобразительный стандарт. Особенно отчетливо проступают восточные краски в любовной лирике. Как правило, поэт воспевает любовь отвергнутую, несчастную. Объект любви абстрагирован до бесплотности — не то ангел неба, не то исчадие ада. Она то мучает героя своей неземной красотой и бессердечностью, то погружает его в райское блаженство («Раб любви», «Она» и др.).

«Гисьянизм» был не просто «болезнью роста», своего рода помехой на пути утверждения реалистических принципов в татарской литературе. Это был один из закономерных этапов развития национальной поэзии. С одной стороны, в нем отразились процессы, общие для всей многонациональной советской литературы. С другой — своеобразно преломились многовековые романтические традиции татарской литературы, возродившиеся на крутом перевале истории. 1

_____

1. О романтических тенденциях в татарской поэзии двадцатых годов и, в частности, в творчестве М. Джалиля см. в кн.: X. Госман, Татарская поэзия двадцатых годов, Казань, 1964 (на татарском языке), и В. Воздвиженский, «Моабитские тетради» Мусы Джалиля, М., 1969.

[13]

При всех очевидных издержках подражательности, учеба у классиков татарской и восточной поэзии помогала поэту добиваться изящества и отточенности слога, музыкальности стиха, метафорической насыщенности и яркости поэтического языка.

В стихах Джалиля первой половины двадцатых годов нашли яркое и образное выражение высокие идеалы поколения комсомольцев двадцатых годов, чистота чувств, искренность, страстное стремление служить своему народу. И пусть поэзия молодого Джалиля не знала полутонов, но она была рождена и вдохновлена юношеским максимализмом, высоким накалом гражданских чувств; у этой романтически-окрыленной поэзии, при всей ее условности, было и свое неповторимое очарование:

Вошла стрела под сердце...

Нараспашку

Открыта мне неведомая новь.

Течет на белоснежную рубашку

Моя еще бунтующая кровь.

Пусть я умру ...

Но вы, кто по соседству

Окажетесь в иные времена,

Взгляните на рубашку — кровью сердца

В тревожный цвет окрашена она.

(«Перед смертью»)

3

На своем пути к зрелости и мастерству Муса Джалиль прошел несколько важнейших этапов. С некоторой долей условности их можно ограничить следующими хронологическими рамками: ранний (1918— 1923), путь к зрелости (1924— 1932), довоенный (1933— 1940)  и, наконец, поэзия периода Великой Отечественной войны (1941—1944).

Сам поэт не раз подчеркивал, что новый этап в его творчестве начинается с 1924 года: «В годы рабфака в моем творчестве наметился переворот. В 1924 году я стал писать совсем иначе» («Мой жизненный путь»).

[14]

Джалиль решительно отказывается как от романтической условности, так и от восточной метафоричности, ищет новые, реалистические краски. Поэт даже не отдает в печать вполне готовый сборник своих стихотворений, составленный из произведений, опубликованных в периодической прессе и получивших признание широкого читателя. Позднее, в первой половине тридцатых годов, вспоминая о стихах, входивших в этот сборник, Джалиль находил в них «романтические и символистские мотивы — не связанные с жизнью абстрактные образы» (архив поэта). Эта самооценка, конечно, излишне резкая, не соответствующая истинному положению вещей.

«Переворот» в творческом развитии Джалиля не означал коренной ломки всего освоенного и достигнутого до тех пор поэтом. Он был подготовлен жизнью, самим процессом становления творческой и гражданской индивидуальности Джалиля.

Путь к творческой зрелости естественно был связан в поэзии Джалиля с поисками новых форм и средств поэтического языка.

В стихах 1918— 1923 годов Джалиль чаще всего пользовался различными модификациями арабского аруза — системы стихосложения, сложившейся в тюркоязычной классической поэзии. Она основана на чередовании длинных и коротких слогов. На арузе созданы произведения таких выдающихся поэтов Востока, как Алишер Навои, Махтумкули, Фуркат, Мукими и мн. др. Изощренно овладев арузом, Джалиль тем не менее вслед за Хади Такташем переходит на более органичный для татарского языка силлабический народный стих. Экспериментирует он и в области так называемого акцентного стиха, обращается к свободным размерам и вольной ритмике, близкой верлибру (поэма «Листки»). Однако неупорядоченный свободный стих оказался чуждым его поэтической манере, и Джалиль довольно скоро отказался от его использования. Характерно также, что на смену строгим классическим жанрам восточной лирики (газель, месневи, мадхия и др.) приходят в его поэзию жанры, распространенные в европейской литературе: лирическое стихотворение, лиро-эпическая поэма, песня на фольклорной основе, стихотворный фельетон и т. д.

Все отчетливее проявляются в творчестве Джалиля краски и образы реальной жизни, все решительнее отказывается он от абстрактно-романтического восприятия мира. В значительной мере этому способствует активная общественная деятельность поэта. В годы работы инструктором Орского укома комсомола Джалиль ездит по казахским и татарским аулам, организует комсомольские ячейки, ведет большую политико-массовую работу. В 1926 году он становится членом Оренбургского губкома комсомола. В следующем году его посылают делегатом на Всесоюзную конференцию ВЛКСМ, где он

[15]

был избран членом татаро-башкирской секции ЦК ВЛКСМ. После переезда в Москву Джалиль становится членом бюро и впоследствии ответственным секретарем этой секции, совмещает учебу в МГУ с большой общественной работой. «Комсомольская работа обогатила мой жизненный опыт, закалила меня, воспитала во мне новый взгляд на жизнь», — отмечал позднее сам поэт («Мой жизненный путь»), Джалиль постепенно формируется как певец молодежи, поэт комсомольского племени. Во время его работы в Орском и Оренбургском укомах к нему не раз обращались с просьбой прислать в низовые комсомольские организации наряду с политическими брошюрами его поэму «Больной комсомолец» и другие стихи. Один из сборников Джалиля («Орденоносные миллионы», Казань, 1934) был подготовлен и издан по прямому заказу Татарского обкома ВЛКСМ и сопровождался вступительной статьей секретаря обкома комсомола. Многие стихи поэта приурочены к тем или иным знаменательным датам в жизни комсомола («Восемнадцать»), стали популярными комсомольскими песнями («Песня молодости», «Споемте, друзья», «Песня комсомольской бригады» и др.). Не случайно и то, что первый сборник стихов Джалиля «Барабыз» («Мы идем», 1925) вышел в серии «Библиотека МОПРа» 1 и гонорар от него полностью пошел в фонд помощи иностранным рабочим.

В этой небольшой по объему книжке поэт остается верен революционной тематике. Но теперь изображение действительности обрастает конкретными жизненными деталями. Ярче всего это проявилось в поэме «Больной комсомолец» (1924), ставшей одним из этапных произведений не только в творчестве Джалиля, но и во всей татарской поэзии двадцатых годов.

Поэма написана от имени комсомольца первого поколения. Еще мальчишкой он принимал участие в ленских событиях, сидел в царских тюрьмах, знал и голод, и побои, и унижения, позднее воевал с Юденичем и Махно. Ледяные подвалы царских застенков унесли его здоровье, белогвардейская пуля прострелила ему легкое. Жить ему осталось считанные дни. Но он счастлив тем, что, говоря словами Николая Островского, отдал свою юность самому прекрасному в жизни — борьбе за освобождение человечества.

В поэме «Больной комсомолец» отчетливо звучит мотив жертвенности. Но здесь он вполне оправдан, так как отражает реальное самопожертвование героического поколения комсомольцев двадцатых годов. Поэт не конкретизирует своего героя, не сообщает даже его

_____

1. МОПР — Международная организация помощи рабочим.

[16]

национальности, «не делает его ни Иваном, ни Абдуллой». 1 Тем не менее характер его вполне конкретен и жизненно достоверен. В его страстной убежденности, горячей порывистости, готовности к немедленному действию проглядывают черты, во многом свойственные самому автору. Ведь поэт, так ж е как его герой, знал и голод и холод, с оружием в руках гонялся за белыми бандами, «вливал, — как писал он в одном из стихотворений, — свою молодость каплями пота в новостройки страны». Героя поэмы можно считать лирическим двойником автора: поэт доверил ему свои самые заветные мысли, гражданский пафос, готовность без раздумий отдать жизнь за дело революции. И в то же время образ этот имеет большое обобщающее значение, он вобрал в себя типические черты представителей корчагинского племени (нужно отметить, что поэма Джалиля вышла почти на десять лет раньше романа Н. Островского «Как закалялась сталь»).

В 1929 году поэт доработал поэму, сняв излишний мелодраматизм некоторых сцен и эпизодов. С этого времени поэма печатается под названием «Пройденные пути» (в русском переводе — «Минувшие годы»).

Значительную часть первого авторского сборника «Мы идем» составили стихи о тяжелом дореволюционном прошлом. В следующем сборнике Джалиля «Товарищу» (1929) уже преобладают стихи о современности и современниках. Но и в этой книге господствует тот же дух революционного аскетизма, готовности к подвигу в бою и в труде, порою даж е своего рода поэтизация трудностей.

Еще одна особенность лирического героя Джалиля (также во многом характерная для всей советской поэзии двадцатых годов) — его исторический оптимизм. Он словно бы опьянен открывшимися перед ним небывалыми возможностями и перспективами. Поэт не просто устремлен в будущее, а как бы опережает события, воспринимает как свершившийся факт то, что еще только рождалось в действительности, причем в муках и боли.

В этот период поэт еще не уделяет достаточного внимания индивидуальности своих героев, раскрытию во всей глубине и противоречивости их внутреннего мира. Д ля него гораздо важнее чувство коллективизма, общности с массой, причастности к большим делам эпохи. Лишь много позднее, в начале тридцатых годов, к нему пришло осознание самоценности каждой отдельной личности, интерес к неповторимому в человеке. И то, что раньше расценивалось им как частное, то есть мелкое, несущественное, как «индивидуализм» (не-

____

1. Гази Кашшаф, Муса Джалиль, Казань, 1961, с. 109 (на татарском языке).

[17]

редко с эпитетом «буржуазный»), то есть помеха общему делу, рассматривается уже совсем иначе. В поэзии Джалиля второй половины двадцатых годов общее как бы вбирает в себя личное, растворяет его в себе. Постепенно приходит понимание того, что внутренний мир человека способен вместить радости, беды и заботы большого мира, всей окружающей человека жизни.

В годы учебы и работы в Москве Муса знакомится со многими видными советскими поэтами: А. Жаровым, А. Безыменским, М. Светловым. Слушает в Политехническом музее выступления Маяковского. Знакомится с Э. Багрицким, который переводит одно из стихотворений Джалиля. Вступает в МАПП (Московскую ассоциацию пролетарских писателей), вскоре становится третьим секретарем ассоциации и руководителем татарской секции МАПП.

Эпоха величайших социальных и экономических преобразований породила людей особого склада — первостроителей, первопроходцев, которые не щадили себя и сознательно шли на самые суровые лишения] Этот рожденный самой жизнью гражданский идеал и послужил основой эстетического и нравственного идеала советской литературы двадцатых годов и, в частности, поэзии Мусы Джалиля.

Герой поэзии Джалиля тех лет — чаще всего простой крестьянский паренек, рвущийся к свету новой жизни. Пусть ему не хватает знаний, культуры, но зато не занимать убежденности и веры в дело социализма («Со съезда», «В пути», «Первые дни в комсомоле» и др.). Нередко героями поэзии Джалиля становятся и молодые рабочие и работницы («На заводе ,,Орлес“», «Утро», «Весы» и др.). Однако образы представителей рабочего класса еще не всегда жизненно убедительны, конкретны.

Образ молодого современника в стихах Джалиля тех лет неотделим от личности и характера самого автора. Чаще всего поэт рассказывает о себе, о своей любви, дружбе, учебе, окружающем его быте («Из дневника студента», «Наша любовь» и др.). Герой таких стихов бескомпромиссен, одержим идеалами светлого будущего, презирает мещанское благополучие. Это творец, созидатель, активный участник социалистического строительства, утверждающий своим трудом и всей своей жизнью новые общественные отношения.

Поэт ищет небывалые краски, пытается выработать новый поэтический язык. «И во мне, как чугун из руды, — из мечтаний — выплавляешь ты волю к борьбе и труду», — пишет он в стихотворении «Утро». Даж е улица кажется герою этого стихотворения привлекательной оттого, что на ней стоит дымный завод. В стихах конца двадцатых — начала тридцатых годов нередко звучат «стальные голоса машин», порою заглушающие голос поэтического сердца.

[18]

Так, в поэме «Зейнаб» (1932) Джалиль пытается увязать в один узел производственную и любовную тему. Лирические строки поэмы звучат проникновенно и убедительно. Но вот с «увязкой» не все обстоит благополучно. Главная героиня поэмы Зейнаб отворачивается от любимого, как только он снижает выработку со ста двадцати до восьмидесяти двух процентов. И снова дарит ему свою благосклонность, едва он начинает перевыполнять норму. Как верно заметил литературовед В. Воздвиженский, 1 график любви в этой поэме полностью совпадает с графиком выполнения производственного плана.

Такого ж е рода заданность чувствуется и в ряде произведений Джалиля на колхозную тему.

Но даже в тех произведениях, где так или иначе даю т себя знать издержки рапповских установок и вульгарно-социологических воззрений, преодолевая их, а то и сводя на нет, словно талая вода из-под снега, пробивается живое лирическое чувство. Лиризм, по единодушному признанию критики, — самая сильная сторона таланта Мусы Джалиля.

В конце двадцатых — начале тридцатых годов лирика Джалиля приобретает новые черты. От резкого ораторского жеста поэт переходит к доверительному лирическому разговору с глазу на глаз с читателем. От размашистой поступи стиха — к песенной напевности.

В числе литературных учителей Джалиля прежде всего следует назвать поэта-трибуна В. Маяковского. Муса преклонялся перед гением крупнейшего советского поэта, многому учился у него. Но татарский поэт не пытался копировать шаг Маяковского. Он шел своей походкой, своим путем.

Джалиль исходит из твердой жизненной установки: личное счастье возможно только в борьбе за общее дело. В полном соответствии с духом эпохи, поэт полагает: жизнь отдельной личности — это камень в фундаменте будущего. Он ощущает искреннюю радость от сознания причастности к героической борьбе и труду народа. Отсюда и боевой тон поэзии Джалиля, ее неиссякаемый оптимизм, пронизывающая ее музыка революции:

Растите ж в борьбе

и в работе упорной

На стройке заводов,

на пахоте сел!

____

1. См.: В. Воздвиженский, Муса Джалиль. — В кн.: «История татарской советской литературы», М., 1965.

[19]

Грозою весенней,

будящей зерна,

По пашне всемирной

шагай, Комсомол!

(«Комсомольцам»)

Так же как и Маяковский, Джалиль — поэт, «революцией мобилизованный и призванный». Так же как и творчеству его великого учителя, поэзии Джалиля присущи высокая революционная патетика, ощущение величия и мощи переживаемых событий. Многому учился Муса и у русских «комсомольских» поэтов — Жарова, Безыменского, Уткина и др.

Но в таком взаимодействии и взаимовлиянии не только не была утрачена, но все более явственно определялась и проявлялась самостоятельность творческого пути татарского поэта, оригинальность его художественно-образной системы. Джалиль постепенно вырабатывал свой стиль, создавал свой неповторимый поэтический мир.

4

В 1931 году Джалиль заканчивает литературное отделение Московского университета по специальности «литературная критика». До конца 1932 года продолжает работать редактором детского журнала «Октябрь баласы» («Октябренок»), После перевода редакции журнала в Казань работает завотделом литературы и искусства центральной татарской газеты «Коммунист», выходившей в те годы в Москве. Но в столице он живет не так уж много, постоянно разъезжает по стране. Так, все лето 1933 года, с ранней весны до глубокой осени, Джалиль провел на Нижней Волге с выездной редакцией «Коммуниста», следующее лето — в Мамадышском районе Татарии. Поэт подолгу бывает и в крупных промышленных центрах — в Нижнем Тагиле, Туле, Ленинграде, знакомится с людьми, организует работу литературных объединений, налаживает выпуск татарских периодических изданий.

«...Я привык видеть его в постоянном движении, — пишет татарский поэт Сибгат Хаким. — Он бывал удивительно остроумным и лукавым. В глазах постоянно поблескивала ртуть... В деревнях раньше были водяные мельницы. Если один мельник перекроет воду, запрудит русло, не идет вода в другую мельницу, не крутятся жернова. Бросают поэтому в воды плотины ртуть в тайне от того, кто запрудил воду. Серебристый металл ведь все равно где-нибудь да

[20]

подточит запруду, вырвемся вода, не застоится. И в глазах Мусы тоже та сокрушающая плотины капля ртути ...» 1

Джалиль никогда не был только профессиональным литератором. Всю жизнь он либо учился, либо работал, нередко совмещая по две-три должности одновременно. Товарищи поражались его неуемной энергии, широкой эрудиции, меткости и бескомпромиссности его суждений.

Такой ж е была и его поэзия — порывисто-страстной, убежденной в правоте дела социализма, непримиримой к его врагам и в то же время мягкой, лиричной.

В 1934 году выходят два больших сборника произведений Джалиля: «Орденоносные миллионы», куда вошли в основном стихи на комсомольско-молодежную тему, и «Стихи и поэмы», включившие в себя лучшее из того, что было создано поэтом в конце двадцатых — начале тридцатых годов. Эти книги подводили итог всему предшествующему периоду творчества поэта, времени его творческого роста, и знаменовали собой начало зрелого этапа его поэзии.

Расцвет поэзии Джалиля приходится на время общего подъема татарской советской культуры, утверждения принципов социалистического реализма. Рядом с Д ж алилем и плечом к плечу с ним работали в эти годы такие талантливые и своеобразные поэты, как Хасан Туфан, Ахмед Файзи, Шайхи Маннур, Ахмед Ерикеев, Фатых Карим и др. Каждый из них, по-своему продолжая и развивая традиции Тукая и Такташа, искал новые краски для выражения нового содержания.

К середине тридцатых годов мир поэзии Джалиля становится глубже, значительнее, многообразнее. Обогащается и облик его лирического героя. Его чувства становятся психологически достовернее, а восприятие мира — философски значительнее, мудрее.

Так, лирический герой стихотворения «Молодость» с грустной улыбкой вспоминает свои боевые комсомольские годы («Молодость со мною не простилась, даже и руки не подала. До чего ж горда — скажи на милость. Просто повернулась и ушла») и слегка подтрунивает над самим собой. Но в этой его улыбке сквозит и тоска по ушедшей молодости, и гордость за свое поколение, и зрелое спокойствие умудренного, немало повидавшего в своей жизни человека. Проникновенным, бьющим через край лиризмом пронизано и стихотворение «Года, года...». Все, о чем пишет Джалиль, освещено его самобытной индивидуальностью, несет явственный след его незауряд-

_____

1. С. Хаким, Он мечтал о весне. — В кн.: Муса Джалиль, Избранное, М., 1976, с. 6.

[21]

ной, целостной натуры, нравственных исканий, раздумий, волнений. И в то же время, читая стихи и поэмы Джалиля, постоянно ощущаешь его сопричастность радостям, бедам и болям современников.

К этому времени окончательно сложился индивидуальный стиль поэта. Он характеризуется прежде всего страстным, эмоциональным отношением к событиям и фактам окружающей его жизни. С одной стороны, в этом находил выражение свойственный поэту исторический оптимизм, обусловленный его мировоззрением. С другой — проявлялись свойства его активной, чуждой рефлексии натуры и горячего темперамента. Любое событие жизни или явление действительности — как положительное, так и отрицательное — пробуждает у него порыв к немедленному действию, вызывает восторженное одобрение или столь же страстное неприятие. Или — или. Середины, как правило, нет. Герой его поэзии всегда воинственно активен. Ему противопоказаны праздная созерцательность, душевная пассивность, олимпийское спокойствие. В стихах Джалиля воплощались высокие нравственные критерии автора, чистота его души и помыслов. Но сами эти критерии рождены и подсказаны эпохой, навеяны временем.

Очень серьезное внимание обращал Джалиль на способы организации стиха: использовал различные вариации стихотворных размеров, прибегал к причудливой, порою непривычной, рифмовке. Его стихи отличаются энергичной, мажорной ритмикой, искусным использованием аллитераций и ассонансов. Особенно многообразна строфика песен Джалиля с их звонкими, запоминающимися рефренами.

Зрелый Джалиль совершенно не пользуется свободными размерами и белым стихом, предпочитая классически четкую, чеканную структуру стихотворной речи.

В самых ранних стихах Джалиля метафора практически отсутствует. Затем поиски изысканной метафоры неожиданно выступают на первый план, становятся самоцелью, зачастую не способствуют, а затрудняют восприятие авторской мысли. Со временем Джалиль овладевает искусством бережного и экономного использования метафорического языка.

В качестве яркого примера можно взять написанное во второй половине тридцатых годов стихотворение «Одинокий костер». Оно начинается вроде бы с обычной жанровой картинки:

Ночной простор.

Я жгу костер.

Вокруг туман, как море...

Я одинок —

простой челнок,

Затерянный в просторе.

[22]

По мере развития авторской мысли открываются новые, вполне реалистические детали. Мы словно бы слышим треск горящего бурьяна, видим, как костер «мечет сноп огнистый», разделяем с героем его легкую грусть и необременительное одиночество: «То погрущу, то посвищу, То запою негромко». Поэт нигде не формулирует идею стихотворения прямо, не говорит о роли искусства, о тайной, заветной мечте всякого настоящего художника — согреть теплом своего огня людские сердца. Но стихотворение именно об этом:

Огонь, светящийся во мгле,

Заметят ли, найдут ли?

На звук, летящий по земле,

Ответят ли, придут ли?

Это одно из немногих стихотворений Джалиля, в котором он предстает перед нами в минуту неуверенности, сомнений.

Очевидно, поэт временами ощущал разлад между голосом сердца и собственными теоретическими установками и иногда, говоря словами Маяковского, становился «на горло собственной песне». Не случайно, по-видимому, это лирическое раздумье, как и ряд других замечательных стихотворений Джалиля, осталось при жизни поэта не напечатанным. Лиризм, так свойственный и творческой манере поэта, и его характеру, прорывался в них особенно явственно. Но неверно было бы расценивать такую подчиненность сознательным, рационалистически заданным самому себе установкам лишь как слабость поэта. Прав В. Воздвиженский, говоря об этом периоде творчества Джалиля: «Эмоционально-образное восприятие жизни освободило поэзию Джалиля от прямолинейности, но ничуть не лишило

се обычной целеустремленности, высокого общественно-политического тонуса». 1 Абсолютная поглощенность Джалиля делами общенародного масштаба была исторически обусловлена и вполне объяснима.

Поэт был счастлив воспользоваться этой открытой великой революцией возможностью — жить жизнью других, для других, совершенно забывая о себе. В стихотворении «Года, года...», размышляя о годах борьбы и напряженного труда, оставивших морщины на лице и глубокие отметины в душе, автор заключает:

Я не в обиде.

Молодости пыл

Я отдал дням, что в битвах закалялись.

Я созидал, и труд мне сладок был,

И замыслы мои осуществлялись.

____

1. «История татарской советской литературы», М., 1965, с. 364.

[23]

Это особенность поэзии не одного только Джалиля, а в той или иной мере почти всех советских писателей периода первых пятилеток (справедливо и обстоятельно пишет об этом Е. Любарева в книге «Республика труда» 1 на примерах творчества Н. Тихонова, Вл. Луговского, Б. Корнилова, Я. Смелякова, Дм. Кедрина и др.).

Читая такие стихи Джалиля, как «Зайтуне», «Родник», «Мы сквозь ресницы всё еще смеемся...», «Амине», «Когда она росла» и другие, чувствуешь человеческое тепло, жизнелюбие автора, обаяние его доброты. Это поэзия исключительной нравственной чистоты, привлекающая сердечностью и доверительностью интонации. В лирике Джалиля преобладает чувство единения с миром, слитности с другими людьми.

Поэзию Джалиля тридцатых годов можно назвать лирической летописью своего времени. В ней отразились события, которыми жила в то время вся страна, — развитие социалистической индустрии, колхозное строительство, великие стройки пятилеток, покорение Северного полюса, спасение челюскинцев, укрепление оборонной мощи нашей Родины. А самое главное, в ней отразилось становление нового советского человека, творца нового мира, новых человеческих взаимоотношений.

Нет резкой грани между Джалилем-журналистом, газетчиком и Джалилем-поэтом. Он часто выступает в периодической прессе тех лет с публицистическими статьями, очерками и репортажами о строителях Сталинградского тракторного завода и Московского метрополитена, пишет о большевистских темпах и об ударниках первых пятилеток, разоблачает бюрократов, взяточников, хапуг, делится своими раздумьями о молодежном движении и антирелигиозном воспитании, информирует читателей о ходе посевной и уборочной кампании. Проблемы эти так или иначе отразились и в его поэзии.

Для Джалиля — как в стихах, так и в его журналистской практике — не было «низких» тем. Он не считал зазорным для себя выступить со статьей о борьбе с сусликами — вредителями полей, написать передовицу ко дню Восьмого марта, проанализировать программу для педагогических училищ или призвать малышей помогать своим мамам. Все, что касалось страны, касалось и его лично. Поэтому у него немало стихов, написанных к различным знаменательным датам. Джалиль не считал такие стихи дежурными однодневками, а подходил к ним с полной мерой ответственности.

Если в стихах на политическую тему преобладает наступательный, мажорный дух, то в интимной лирике небосвод не столь без-

____

1. См.: Е. Любарева, Республика труда, М., 1978.

[24]

облачен. В ней есть и грусть, и сомнения, и тяжелые переживания. «Как-то странно дружба завязалась. Всё в ней было — искренность и страсть. Но два сильных, гордых человека, Мы друг другу истерзали всласть» («Хадие». Из стихов, оставшихся неопубликованными при жизни поэта). В таких исповедальных стихах привлекает прежде всего глубина и правдивость лирического чувства. Такой же характер носят стихи «Синеглазая озорница.. .», «Латифе», «Я помню» и др. Но поэт ошибался, полагая, что стихи такого рода имеют слишком частный, интимный характер. Идеология ислама веками внедряла в сознание татарского народа презрение к женщине, рассматривала ее как существо низшего порядка, как бессловесную рабу, собственность мужа. В лирике же Джалиля — бережное, трепетное и нежное отношение к женщине, утверждающее ее право на самостоятельное чувство, семейное счастье, свободный выбор в любви. В этом — важный социальный аспект интимной лирики Мусы Джалиля.

С чувством неподдельного восторга пишет Джалиль о своих современницах, овладевающих новыми профессиями. О девушке Зейнаб, которая в числе первых в татарском селе села за руль трактора и штурвал комбайна («На ржаном поле»). О юной красавице Файрузе, выучившейся на агронома и переписывающейся с маститым академиком из Москвы (поэма «Письмоносец»), О бригадире Джиган, которая командует мужчинами, в том числе и своим мужем (поэма «Джиган»), О девушках — милиционерах, рыбачках, колхозницах, рабочих и т. д.

В этом отношении творчество Джалиля перекликается с рядом произведений писателей других национальных литератур. Так, в поэме «Астхик» армянского писателя А. Акопяна показано, как девушка из далекого горного селения, презрев вековые предрассудки, пошла учиться на инженера. В поэме «Алеся» Я. Купалы героиня, простая белорусская девушка, бросает вызов заскорузлому деревенскому укладу и становится летчицей. Сходные мотивы есть и в поэзии М. Исаковского. Уже само приобщение женщины, вчера еще забитой, бесправной, полуграмотной, а то и вовсе неграмотной, к профессии, требующей немалых знаний, профессиональной сноровки, а часто и недюжинной физической выносливости, советская литература тридцатых годов рассматривала как факт глубокого социального значения, свидетельствующий о тех новых, безграничных возможностях, которые открыла перед советской женщиной — и особенно перед женщиной национальных окраин — революция.

Поэзия Джалиля, продолжавшая лучшие традиции татарской и всей советской литературы, уже в довоенные годы перешагнула на-

[25]

Цйональные раМки. Переводы стихов Джалиля На русский язык часто публикуются в центральных газетах и журналах, входят в антологии и коллективные сборники. В 1935 году стихи поэта на русском языке выходят отдельной книгой. 1 Книга эта не осталась незамеченной. В рецензии на нее критик С. Гамалов писал: «Маленькая книжка стихов Мусы Джалиля доставит большую радость советскому читателю подлинной поэтичностью, сочетающей в себе железную волю с мягкой лиричностью, великий гнев с нежной любовью». 2

Как видим, еще задолго до войны рецензент выделяет в лирике Джалиля те черты, которые позднее в полную силу раскрылись в «Моабитских тетрадях».

5

23 апреля 1932 года Центральный Комитет партии принял постановление «О перестройке литературно-художественных организаций». К этому времени в Татарии существовало несколько писательских объединений: ТАПП (Татарская ассоциация пролетарских писателей), Татарское отделение ЛОКАФ (Литературное объединение Красной Армии и Флота), Общество советских писателей, Союз крестьянских писателей. Группировки эти яростно дискутировали друг с другом, стремились навязать свои взгляды и установки другим, устраивали так называемые «литературные суды», на которых видные татарские писатели подвергались необоснованным нападкам и проработке с вульгарно-социологических позиций. (Так, в начале тридцатых годов руководители ТАПП организовали «суды» над X. Такташем, Ф. Бурнашем, А. Кутуем и др.). Становилось очевидным, что рамки существующих литературно-художественных организаций, как отмечалось в постановлении, «становятся уже узкими и тормозят серьезный размах художественного творчества». Постановление Центрального Комитета, оздоровившее творческую атмосферу, было встречено татарскими писателями с искренним одобрением.

«Это историческое решение, — писал М. Джалиль, — поставило вопрос о творческой работе в центр внимания будущего единого Союза советских писателей. Оно призвало советских писателей к еще более широкому и глубокому показу успехов нашего великого со-

____

1. См.: Муса Джалиль, Стихи. Авториз. перевод с татарского А. Миниха, М., 1935.

2. С. Гамалов, Лирика любви и труда. — «Художественная литература», 1935, № 9, с. 34—36.

[26]

циалистического строительства, дав новую творческую зарядку лучшим представителям советской литературы ». 1

Важнейшим событием литературной жизни и яркой демонстрацией единения братских литератур нашей страны явился состоявшийся в августе 1934 года Первый Всесоюзный съезд советских писателей. Выступая с докладом о татарской литературе, руководитель делегации писателей Татарии Кави Наджми отметил, что татарская литература «сделала крупный шаг по пути ликвидации национальной ограниченности, ограниченности тематики и проблем, по пути отражения новых социальных и культурно-бытовых явлений, которыми так богата наша социалистическая действительность». 2 В числе других татарских советских поэтов, идущих по этому пути, докладчик назвал и Мусу Джалиля.

Во второй половине тридцатых годов поэзия Джалиля обогащается качественно новыми чертами.

Прежде всего необходимо отметить резко возросший интерес поэта к фольклору, что привело к сознательной и последовательной ориентации на жанры, язык, образную систему устного народного творчества. Джалиль с детских лет впитывал в себя богатства устного творчества татарского народа. Волшебные сказки, рассказанные бабушкой Гильми, народные песни, которые часто напевала мать, бывшая когда-то первой певуньей на селе и сама сочинявшая песни и частушки, — все это отложилось в памяти впечатлительного мальчугана.

Муса уже в ранних своих произведениях нередко использовал фольклорные сюжеты, образы, стихотворные размеры народных песен и частушек. Основой нового, более глубокого понимания им роли и сущности устно-поэтического творчества стал доклад Горького на Первом Всесоюзном съезде советских писателей. В целом ряде своих произведений второй половины тридцатых годов поэт прибегает к таким традиционным приемам татарского фольклора, как образный параллелизм, постоянные эпитеты и сравнения, традиционные зачины, повторы и т. д. Особенно удачно и органично звучат фольклорные мотивы и Приемы в лирических песнях Джалиля.

Многие песни на его слова получили широчайшую популярность и стали национальным достоянием татарского народа («Воспоминание», «По ягоды», «Волны-волны» и др.). В песнях Джалиля — на-

_____

1. Цит. по кн.: «Современная татарская литература», М.—Л., 1933, с. 9.

2 «Первый Всесоюзный съезд советских писателей». Стенографический отчет, М., 1934, е. 67.

[27]

родный язык, народный юмор, лаконизм и образность, свойственные татарскому фольклору. Следует подчеркнуть, что это была не просто стилизация, а сознательная творческая учеба, органическое усвоение фольклора, который Джалиль справедливо называл «явлением гениальности народа». 1

Первый Всесоюзный съезд советских писателей имел немалое значение и для разоблачения антимарксистского вульгарно-социологического подхода к классическому наследию. Джалиль пересматривает в эти годы свое отношение к великим творениям прошлого, которые он в период засилья рапповских концепций в запальчивости отрицал или же недооценивал. В 1937— 1938 годах он работает над составлением собрания сочинений классика татарской и башкирской литератур Маджита Гафури и пишет глубокое, обстоятельное предисловие. В эти же годы появляется в печати большая статья Джалиля о творчестве Габдуллы Тукая, дающая высокую оценку поэзии народного татарского поэта, обзорный материал об истории татарской литературы, статьи и рецензии о произведениях X. Такташа, Ш. Камала и др. Меняется не просто отношение к культурному наследию прошлого, не только оценки конкретных произведений. Учеба у классиков способствует возмужанию таланта Джалиля, совершенствованию его литературного мастерства.

В тридцатые годы продолжают углубляться литературные связи татарских писателей с писателями других братских республик, резко возрастает число переводов как с татарского, так и на татарский язык. Джалиль принимает активное участие в этом ответственном и благородном деле. Так, он переводит «Витязя в тигровой шкуре» Шота Руставели (в соавторстве с А. Файзи), поэму «Батрачка» Шевченко, пушкинские стихи, стихотворения Некрасова, Маяковского, Лебедева-Кумача, Голодного, Ухсая, Табидзе и др. Работая во второй половине тридцатых годов заведующим литературной частью татарской оперной студии в Москве, поэт переводит на татарский ряд романсов, арий, дуэтов и оперных либретто. Предвоенные годы в творчестве Джалиля отмечены также усилившейся тягой к эпической широте изображения. В это время им создано несколько крупных эпических поэм и драматических либретто.

Очень интересна неопубликованная при жизни автора поэма «Директор и Солнце» (1935). Она осталась незавершенной. Отсюда некоторые длинноты, неотшлифованные строчки, не совсем оправдан-

____

1. М. Джалиль, Сочинения в трех томах, т. 3, Казань, 1956, с, 348 (на татарском языке).

[28]

ная концовка. Но произведение в целом представляет собою новый, заметный этап в творчестве Джалиля.

В поэме два главных действующих лица: директор совхоза и... Солнце. Солнце — не абстрактный символ, а своеобразный образ-характер, четко индивидуализированный персонаж. Даж е имя у него чисто женское, татарское: Биби-Кояш, то есть Биби-Солнце. Биби-Солнце предстает перед нами в виде этакой татарской молодайки — крепкой, здоровой, румяной, задорной. Оно встает с рассветом и неустанно трудится весь день, до самого вечера: растит хлеба, согревает землю, помогает тянуться ввысь деревьям и травам. Биби-Солнце не лишено и таких чисто женских слабостей, как чрезмерное любопытство, юное озорство, кокетство.

Создавая этот образ, Джалиль в какой-то мере опирался на опыт Вл. Маяковского («Чрезвычайное происшествие...»), но главным образом — на фольклорные традиции. В татарских народных песнях солнце служит синонимом трудолюбия и образным определением женской красоты. Само слово «Кояш» является распространенным женским именем. Поэт ввел этот образ, чтобы подчеркнуть самоотверженный труд директора совхоза. Как ни рано в разгар страды встает солнце, а директор в это время уже на ногах. Солнце уходит на покой, а директор все еще тянет груз забот большого коллективного хозяйства...

Подчеркнутая условность сюжета, обнаженность приема, лукавство авторского взгляда (не случайно произведение снабжено подзаголовком «озорная поэма») придают поэме своеобразную стилистическую окраску. Поэт вовсе не стремится убедить читателя в достоверности описываемого. По-фольклорному фантастический сюжет служит лишь своего рода канвой, по которой вышиты причудливые цветы народного юмора, пестрые песенные узоры, перемежающиеся то картинками природы, то жанровыми сценками.

Таковы ж е по характеру и стилистическому рисунку поэмы «Джиган» (1935— 1938) и «Письмоносец» (1938). И в этих произведениях теплый лиризм сочетается с мягкой и доброй авторской улыбкой. Сюжет и там и тут комедийно-условен. В первом случае это терзания колхозника Шангерея, жена которого назначена бригадиром. Самолюбие Шангерея, привыкшего верховодить в семье, уязвлено тем, что он оказался в подчинении у собственной жены.

Во втором — страдания влюбленного почтальона Тимербулата, который вынужден собственноручно приносить своей любимой письма от незнакомого ему «соперника» из Москвы. Читатель с улыбкой следит за перипетиями комического сюжета, не принимая описываемые события слишком уж всерьез, ибо с самого начала верит: со­

[29]

гласно законам жанра, все должно окончиться благополучно. И в самом деле, самолюбивый Шангерей, задумавший было разводиться с женой-начальницей, осознает свою ошибку и перевоспитывается. Недоразумения между влюбленными в поэме «Письмоносец» также в конце концов рассеиваются: таинственный незнакомец оказывается известным академиком, помогающим девушке-агроному своими советами.

В связи с поэмой «Письмоносец» в татарской печати возникла небольшая дискуссия об использовании фольклорных мотивов и красок в художественной литературе. Поэт Шайхи Маннур, соглашаясь с той высокой оценкой, которую поэма получила в критике и среди читателей (по его признанию, поэма «Письмоносец» явилась самым крупным, самым значительным событием в татарской поэзии конца тридцатых годов), все же предъявил автору серьезный упрек: полное растворение в фольклорной стихии. Однако другие участники дискуссии (прозаик Мирсай Амир и литературовед М. Файзуллина) полагали, что использование традиций народного творчества — самая сильная сторона этого яркого и незаурядного произведения.

В предвоенные годы Джалиль написал четыре оперных либретто. Самое значительное из них — либретто оперы «Алтынчеч» («Золотоволосая», 1936, музыка татарского композитора Н. Жиганова).

Джалиль работал над этим произведением несколько лет. Тщательно изучал историю, эпическое наследие татарского, башкирского и других народов, постигал особенности оперного искусства. Поэт задумал произведение, органично сочетающее легенду и историческую реальность, сказочную условность и социальную достоверность. Задачу эту он разрешил блестяще. В произведении действуют персонажи подлинной эпической глубины и мощи, большой обобщающей силы: мудрая прародительница рода старая Тугзак, золотоволосая красавица Алтынчеч, воплощающая в себе вечную юность и красоту народной души, бесстрашный защитник интересов народа Джик. Им противопоставлены злобные и коварные враги: хитрый хан Мемет, его прислужник — трусливый Урмай и др. В полном соответствии с традициями народного эпоса поэт не индивидуализирует своих полумифических героев, а, напротив, укрупняет их, характеризуя одним-двумя яркими запоминающимися мазками и отсекая черты мелкие, бытовые, нехарактерные. Как писал сам автор в предисловии к литературному варианту поэмы «Алтынчеч», действующие лица произведения — не обычные «земные» люди, а «обобщенные образы, олицетворяющие ту или иную философскую мысль». 1

____

1. М. Джалиль, Сочинения, с. 360.

[30]

Произведение привлекает богатством языка, яркой образностью, подлинно народной основой:

Если страна Тугзак — бескрайнее небо,

Вы — яркие звезды мои.

Если страна Тугзак — бездонное озеро,

Вы — мои шаловливые бобры.

Увеличится число звезд —

Станет прекраснее небо.

Возрастет семейство бобров —

Прибавится озеру славы.

(Монолог Тугзак. Подстрочный перевод)

Премьера оперы «Алтынчеч» состоялась уж е в первые дни Отечественной войны. Публика встретила ее восторженно. Республиканские газеты посвятили премьере целые полосы, напечатали десятки отзывов людей разных профессий. С тех пор опера не сходит со сцены Татарского театра оперы и балета, по праву носящего имя Мусы Джалиля.

Наряду со сценическим вариантом, автор подготовил и издалотдельной книгой полный литературный вариант либретто, назвав свое произведение «драматической поэмой».

Творческое использование поэтики народных сказаний, увлекательность и динамизм сюжета, впечатляющая сила эпически укрупненных образов обеспечили либретто «Алтынчеч» Вторую жизнь — теперь уже как самостоятельного литературного произведения (случай в музыкальной практике не столь уж частый).

Около пяти лет (с небольшим перерывом) Джалиль проработал редактором детских журналов. Почти всю литературную работу он вел один. Писал передовые статьи, корреспонденции, готовил сатирические материалы и юморески под рубрикой «Из блокнота Шамбая», вел обширную переписку с юными читателями из разных уголков страны, обрабатывал материалы юнкоров. В эти годы Муса приобрел вкус к работе с детьми, лучше узнал детскую психологию.

Он пишет пионерские песни и марши, басни и стихотворные фельетоны, пейзажные зарисовки и изящные миниатюры для самых м аленьких. Много писал Джалиль для детей и позднее, в середине и второй половине тридцатых годов. В 1940 году он издал альбом детских песен, 1 куда вошли стихотворения «Мой пес», «Родник», «Звезды», «Кукушка», «Вороватый котенок», «Петушок», «Колыбель-

____

1. «Первый альбом для детей». Музыка Дж. Файзи, слова М. Джалиля, Казань, 1940.

[31]

ная Дочери» и другие, положенные на музыку татарским композитором Дж. Файзи. С увлечением занимался поэт и переводами детской литературы.

Так, в переводах Джалиля вышли отдельными изданиями на татарском языке «Девочка чумазая» А. Барто (1936), «Детки в клетке» С. Маршака (1938), «Книжка эта про четыре цвета» Н. Саконской (1938) и др.

Поэт очень внимателен к музыкальной стороне стиха. Его детские стихи тонко инструментованы, богаты внутренними созвучиями, неожиданными и глубокими рифмами. В них нередко встречается чисто звуковая игра, которую так любят дети и которую особенно трудно сохранить в переводе.

Так, в стихотворении «Петушок» Джалиль обыгрывает звонкоголосое пенье петуха, в «Кукушке» — грустный монотонный голос лесной птицы. В «Вороватом котенке» мы словно бы слышим довольное мурлыканье хитрого котенка, в стихотворении «Мой пес» — отрывистый лай исполнительного пса. В пейзажных стихах для детей слышен то звон капели, то треск ломающихся льдин («челтыр-челтыр»), то шепот теплого весеннего дождя. Песни Джалиля для детей отличаются простотой языка, своеобразной строфикой, бодрой, энергичной ритмикой. Работая совместно с композиторами, поэт учитывал требования мелодии, добивался гармоничности и естественности звучания песни.

Вот почему Джалиль справедливо считается одним из зачинателей татарской советской литературы для детей.

В середине тридцатых годов, когда уже явственно «тянуло порохом со всех границ» (В. Маяковский), Джалиль пишет ряд стихов и песен на военно-патриотическую тему, в том числе балладу «Матрос Штепенко», создает поэму для детей «Джим». Показывая в своей поэме разгул террора и расизма в фашистской Германии, поэт в то же время верит в силы, способные противостоять фашизму. Джалилю удалось рассказать об этом так просто, доходчиво и впечатляюще, что на этой поэме воспитывались и воспитываются в духе гуманизма и интернационализма целые поколения татарской детворы.

В предвоенные годы Джалиль переезжает в Казань и работает заведующим литературной частью только что созданного Татарского оперного театра. Писатели Татарии выбирают его руководителем своей творческой организации. Депутат Казанского Горсовета Муса Джалиль по-прежнему в гуще жизни, часто встречается со своими избирателями, выполняет большую общественную работу. Поэт живет новыми творческими планами: задумывает большой роман из

[32]

историй комсомола, начинает поэму о современной деревне, либретто оперы о рыбаках Каспия.

Война перечеркнула эти планы ...

6

23 июня 1941 года, на второй день войны, Джалиль отнес в военкомат заявление с просьбой направить его на фронт, а 13 июля он уже надел военную форму. Вначале поэт попал в формирующийся под Казанью артиллерийский полк «конным разведчиком», как значилось в его личном деле, а попросту говоря — ездовым. Когда выяснилось, что рядовой Залилов — известный писатель, руководитель татарской писательской организации, его хотели либо демобилизовать, либо оставить в тыловой части. Но Муса решительно воспротивился этому и добился отправки в действующую армию.

Окончив краткосрочные курсы политработников, он прибыл на Волховский фронт корреспондентом армейской газеты «Отвага».

Началась жизнь армейского политработника и военкора, полная трудностей, лишений и риска. «Только на передовой линии можно видеть нужных героев, черпать Материал, следить за боевыми фактами, без которых невозможно сделать газету оперативной и боевой, — писал Джалиль с фронта своему другу Г. Кашшафу. — Моя жизнь сейчас проходит в боевой обстановке и в кропотливой работе и походе. Поэтому я сейчас ограничиваюсь фронтовой лирикой, а за большие вещи возьмусь после победы, если останусь жив».1

Война не заставила поэта растеряться. Муса был внутренне готов к ней и буквально с первых же дней, еще не взяв в руки боевого оружия, начал сражаться с врагом пером поэта. В первые недели Отечественной войны он написал цикл стихотворений «Против врага», куда вошли боевые песни, марши, страстные патриотические стихи. Стихи эти построены как взволнованный монолог. Их сила — в убежденности автора, подлинности его гражданского пафоса. Поэт глубоко возмущен посягательством фашистов на мирный труд советских людей и призывает к беспощадной мести, к борьбе до последнего дыхания.

Несколько иной характер носят стихи, написанные на фронте. Поэт осваивает новый жизненный материал, метко подмечает конкретные детали фронтовой действительности («Язык», «Победа»).

____

1. Муса Джалиль, Сочинения, с. 503.

[33]

На смену патетическому монологу и открытой публицистичности приходит фронтовая лирика, просто и достоверно раскрывающая чувства и мысли человека на войне («Прощай, моя умница», «Моей дочери Чулпан», «На память другу», «Письмо из окопа» и др.). Такие стихи, как «Смерть девушки», «Слеза», «След», не могли оставить читателя равнодушным, они звали к отмщению, к немедленному действию.

Написанное Джалилем в первые месяцы войны вошло в сборник «Клятва артиллериста» (1942). Один из основных мотивов книги — верность воинской клятве. Мысль эта в той или иной форме звучит почти в каждом стихотворении.

3 июня 1942 года Джалиль писал с Волховского фронта Гази Кашшафу: «Я продолжаю писать стихи и песни. Но редко. Некогда и обстановка другая. У нас сейчас кругом идут жестокие бои. Крепко деремся, деремся не на жизнь, а на смерть... Поэтому поэма пока откладывается. Но я скоро вышлю 10— 15 коротеньких песен и стихов и очень прошу планировать второй сборник. Очень прошу». 1

В то время, когда Джалиль писал это письмо — свое последнее письмо с фронта, 2-я ударная армия была уже полностью окружена и отрезана от основных сил («кругом идут жестокие бои»). Связь с Большой землей, хотя и не регулярная, поддерживалась лишь самолетами. И все же поэт, не ждавший ниоткуда «ни спасенья, ни чуда», продолжал писать. Здесь, в окружении, в сложнейшей обстановке, написаны многие замечательные стихи.

Очевидцы рассказывают, что Муса все время носил в своей походной сумке толстую потрепанную тетрадь, в которую он записывал все сочиненное им. Там были наброски новой поэмы и, по-видимому, другие не дошедшие до нас стихотворения.

25 ларта, высылая Кашшафу несколько новых стихотворений, Муса глсал: «Это так, среднего уровня стихи, куда-нибудь пригодятся. Есть у меня незаконченные две замечательные баллады — «Баллада о последнем патроне» и «О двух глазах и двух сыновьях», но они еще в работе». 2 Неделю спустя Джалиль снова называет стихи, над которыми он работает в недолгие передышки между боями: «Баллада о последнем патроне», «Сон», «Поход смерти», «Мать».

Из всех перечисленных стихов поэт успел закончить и переслать в Казань лишь стихотворение «Сон».

____

1. Муса Джалиль , Сочинения, с. 504.

2. Там же, с. 498.

[34]

Некоторое время от Джалиля еще приходили письма. А с июля 1942 года все связи с ним прервались. Наконец пришло уведомление, что Муса пропал без вести.

...23 апреля 1945 года 79-й стрелковый корпус Советской Армии, наступавший в направлении рейхстага, вышел на рубеж берлинских улиц Ратеноверштрассе и Турмштрассе. Впереди сквозь дым разрывов показалось мрачное серое здание за высокой кирпичной стеной — тюрьма Моабит. Когда бойцы ворвались во двор тюрьмы, там уже никого не было. Лишь ветер носил по двору мусор, обрывки бумаги, ворошил страницы каких-то книг, видимо выброшенных взрывом из тюремной библиотеки. На чистой страничке одной из этих книг кто-то из солдат заметил запись на русском языке: «Я, татарский поэт Муса Джалиль, заключен в Моабитскую тюрьму как пленный, которому предъявлены политические обвинения, и, наверное, буду скоро расстрелян. Если кому-нибудь из русских попадет эта запись, пусть передадут привет от меня товарищам-писателям в Москве, сообщат семье». Бойцы переслали этот листок в Москву в Союз писателей. Так на Родину пришла первая весть о подвиге Джалиля.

В 1946 году бывший военнопленный Н. Терегулов принес в Союз писателей Татарии маленький блокнотик, в котором убористым почерком было записано шестьдесят стихотворений Джалиля. В следующем году бельгийский патриот Андре Тиммермане, сидевший в одной камере с поэтом, переслал в Казань еще одну тетрадку со стихами Джалиля. Стихи из этих блокнотов получили ныне широчайшую известность под именем «Моабитские тетради». Но потребовалось немало лет, чтобы шаг за шагом проследить путь поэта в лагерях смерти, выяснить все обстоятельства его подвига.

В конце июня 1942 года при попытке прорвать кольцо окружения тяжело раненный, оглушенный взрывной волной Муса попал в плен. После многомесячных скитаний по лагерям для советских военнопленных Джалиля привезли в польскую крепость Демблин.

Здесь гитлеровцы собирали военнопленных татар, башкир и других национальностей Востока. Муса встретил в этом лагере своих земляков, познакомился с другими пленными из числа тех, кому можно было доверять. Они и составили впоследствии ядро созданной им подпольной организации.

В конце 1942 года фашисты развернули формирование так называемых «национальных легионов». В числе других в польском местечке Едлино был создан легион «Идель-Урал» из пригнанных насильно военнопленных из числа народностей Поволжья (так как подавляющую часть легиона составляли волжские татары, немцы обычно называли его Волго-татарским легионом). Фашисты вели

[35]

идеологическую обработку пленных в националистическом и антисоветском духе, готовясь использовать легионеров в военных действиях против Советской Армии. Сорвать замыслы фашистов, повернуть оружие против них — такую задачу поставила перед собой подпольная группа Джалиля. Подпольщики сумели проникнуть в редакцию издаваемой немецким командованием газеты «Идель-Урал», печатали и распространяли среди легионеров антифашистские листовки, создавали тщательно законспирированные боевые подпольные группы — «пятерки».

Первый же батальон Волго-татарского легиона, посланный на Восточный фронт, поднял восстание, перебил немецких офицеров и влился в отряд белорусских партизан.

В августе 1943 года гитлеровцам удалось напасть на след подпольной группы. Муса Джалиль и большинство его боевых товарищей были арестованы. Начались дни и ночи допросов, пыток. Гестаповцы сломали поэту левую руку, отбили почки. Тело его было исполосовано электрическим шнуром и резиновыми шлангами. Раздробленные пальцы распухли и почти не гнулись. Но поэт не сдался. Он и в тюрьме продолжал схватку с фашизмом — теперь уже оружием песни.

7

Об ужасах фашистской неволи написано немало. Едва ли не каждый год появляются новые книги, пьесы, фильмы на эту тем у ...

Но никто не расскажет об этом так, как это сделали сами узники концентрационных лагерей и тюрем, свидетели и жертвы кровавой трагедии. В их свидетельствах — нечто большее, чем суровая достоверность факта. В них большая человеческая правда, за которую заплачено самой дорогой ценой — ценой собственной жизни.

Одним из таких неповторимых, обжигающих своей подлинностью документов истории являются и «Моабитские тетради» Мусы Джалиля.

В них мало бытовых деталей, почти нет сколько-нибудь подробных описаний тюремных камер, мытарств и жестоких унижений, которым подвергались узники. В этих стихах иного рода конкретность — конкретность эмоциональная, психологическая.

Чувства поэта предельно обнажены. Связей с большим миром, с жизнью Родины — почти никаких. Муса один на один со своим блокнотом. И эта бедность впечатлений внешнего мира еще отчетливее подчеркивает богатство внутреннего, духовного мира поэта.

[36]

По многим стихам моабитского цикла видно, как нелегко приходилось Джалилю. Тоска и отчаяние тяжелым комом застревали н горле. Надо знать жизнелюбие Мусы, его общительность, привязанность к друзьям, жене, дочурке Чулпан, его любовь к людям, чтобы понять всю тяжесть его вынужденного одиночества. Нет, не физические страдания, даже не близость смерти больнее всего угнетали Джалиля, а разлука с Родиной, с близкими, смерть на чужбине. Он не был уверен в том, что Родина узнает правду о мотивах его поступков, не знал, вырвутся ли на волю его стихи. А вдруг фашистам удастся оболгать его, и на Родине о нем будут думать как о предателе?

Однако, когда читаешь даже самые мрачные, безысходные строки Джалиля, в душе не остается тяжелого чувства. Наоборот, чувствуешь гордость за человека, за величие и благородство его души.

Человек, который так любит свою Родину, свой народ, так привязан к ним тысячами живых нитей, не может исчезнуть бесследно, ибо он существует не только в себе, для себя, но и в сердцах, помыслах, памяти многих и многих людей. В «Моабитских тетрадях» нет мотивов обреченности, пассивной жертвенности, как не было их в здоровой, влюбленной в жизнь душе поэта.

При всей исключительности личной судьбы поэта, его мысли и чувства типичны для многих, поскольку смертельная схватка с фашизмом потребовала от советских людей полного напряжения духовных и физических сил, беспримерного мужества и героизма. Особые обстоятельства, в которых оказался Джалиль, лишь еще сильнее подчеркнули всю меру стойкости советского человека, несокрушимую силу его справедливого гнева и воли к борьбе.

Поэзия Джалиля, таким образом, не ограничивается рамками одной судьбы, пусть даже замечательной, а показывает самые истоки нашей победы.

Но героическое в «Моабитских тетрадях» не исключает трагического. Читая стихи Джалиля, мы ни на минуту не забываем о том, что их написал человек, над головою которого навис топор палача.

Как и миллионы его соотечественников, он отдал жизнь за свободу Родины. Сила духа Джалиля не в том, что он совсем не знал страха смерти, а в том, что он умел преодолевать его и гордо, спокойно смотреть в лицо смерти.

Необходимо подчеркнуть в то же время, что стихи, созданные в Моабитской тюрьме, — не просто человеческий документ, но и самая высокая поэзия. Эту поэзию отличает подлинная внутренняя культура, уверенное владение стихом, глубокая национальная основа. По единодушному признанию критики, моабитский цикл — это

[37]

наивысшее достижение татарской поэзии периода Отечественной войны и одна из вершин всей советской многонациональной литературы.

То, что накапливалось в творчестве Джалиля постепенно, годами, проявилось в ослепительно-яркой вспышке. Со страниц «Моабитских тетрадей» перед нами встает не просто хороший поэт, не просто талант, принадлежащий одному народу, а поэт, по праву принадлежащий к числу лучших сынов человечества.

В своем раннем творчестве Джалиль, стремясь передать пафос общенародной борьбы за свободу, порою терял неповторимость личного, индивидуального. Все, о чем рассказано в «Моабитских тетрадях», — глубоко личное, сокровенное. Но от этого оно не перестало быть общественно значимым. Здесь был найден тот чудесный сплав личного и общенародного, к которому поэт стремился всю жизнь.

Одно из главных достоинств моабитского цикла, обеспечивших ему широчайшую популярность и всемирную известность, — это ощущение подлинности чувств. Мы верим буквально каждому слову поэта, ощущаем ледяное дыхание смерти, стоявшей за его спиной. И острая боль разлуки, и тоска по воле, и горечь, и сомнения, и гордое презрение к смерти, и ненависть к врагу — все это воссоздано с поразительной, потрясающей душу силой.

В «Моабитских тетрадях» поражает острота ощущения полноты жизни в предчувствии близкой насильственной смерти. Нерв цикла, его стержневой конфликт — это извечное столкновение жизни и смерти, человечного и бесчеловечного. Джалиль, столкнувшийся с фашизмом лицом к лицу, с особенной остротой и наглядностью выразил мысль об античеловеческой сущности гитлеризма. В таких стихах, как «Волшебный клубок», «Варварство», «Перед судом», разоблачается не просто жестокость и бездушие фашистских палачей. Поэт самой логикой художественных образов подводит нас к мысли о том, что фашизм органически враждебен всему живому.  Фашизм и смерть для поэта — синонимы.

Так, в стихотворении «Варварство» показана сцена жестокой расправы фашистских палачей над мирными советскими жителями. Но главное содержание стихотворения — не в столкновении палачей и их жертв, а в противоборстве сил жизни и смерти. Смерть в облике фашистов торжествует, упиваясь своей жестокостью, пьянея от пролитой крови. Но это торжество временное, потому что вся природа негодует против такой бесчеловечности. Реки рыдают, кричат «ручьи, словно малые дети», при виде невинных жертв, и в ярости рыдает и стонет земля, и солнце выходит из туч, чтобы в последний раз поцеловать детские глаза. Все живое, таким образом, ополчается против гитлеровцев, противостоит им. Фашизм по самой

[38]

своей природе несовместим с жизнью на земле и потому обречен — такова основная мысль стихотворения.

Показывая социальное и нравственное уродство фашизма, поэт прибегает к гротескным, гиперболическим образам, густым и контрастным краскам. Фашист — это подручный смерти, наймит варварства, сгубивший немало живых душ: «когда б земля про всё узнала,

Она — разверзлась бы под ним» («Тюремный страж»), В стихотворении «Каменный мешок» фашистская Германия уподобляется гигантской и бездушной мельнице, перемалывающей жизнь людей:

Мельник злится, от крови пьян:

Не мука — кровь течет из ран.

Ж адно пьет ее клоп проклятый —

Бесноватый, слепой тиран.

В «Волшебном клубке» поэт прибегает к образам фантастических чудовищ, созданных народным воображением. Гитлеровская Германия представляется поэту мрачным подземным царством сказочного дива-людоеда.

Но ненависть к фашизму как к социальному явлению нигде не оборачивается у Джалиля ненавистью к немецкому народу. Поэт всегда с большим уважением относился к Германии Маркса и Тельмана, Гете и Гейне, Баха и Бетховена. Брошенный в каменный мешок Моабитской тюрьмы, со дня на день ожидая смертной казни, он не хочет верить в то, что весь немецкий народ отравлен ядом нацизма. Глубоко символично, что, задыхаясь во мраке фашистской ночи, поэт тоскует о солнце — солнце знания, передовой культуры, бессмертных идей марксизма-ленинизма, — верит в то, что оно засияет над обновленной Германией («В стране Алман»).

Вера Джалиля в торжество разума, жизни и света над мраком и безумием вастолько велика, что в самый разгар войны, в ноябре 1943 года, он пишет о войне в прошедшем времени, как будто победа уже свершилась:

Но через слезы, пепел, кровь

Страна к победе шла великой,

И вот земля оделась вновь

В цветы и просветлела ликом.

(«Цветы»)

По меткому выражению одного из исследователей, в «Моабитских тетрадях» есть целый цикл «послевоенных» стихотворений 1

_____

1. Р. Бикмухамедов, Муса Джалиль. Критико-биографический очерк, М., 1957.

[39]

(«После войны», «Уходи, горе», «Раны», «Цветы» и др.). Устремляясь в будущее, поэт живет пафосом мирного труда, творческого созидания. Он пишет о том, как уставшие от крови и смерти люди восстанавливают разрушенные дома, поднимают из руин сожженные села, лечат измученную землю («Помощь весне», «Строитель»), Эта спокойная и стойкая уверенность в победе, в неодолимости сил жизни рождает своеобразный жизнеутверждающий тон «Моабитских тетрадей». Стихи, написанные накануне казни, то и дело озаряются улыбкой спокойного, уверенного в своем превосходстве человека, а нередко в них звучит смех. Это может показаться неожиданным, даже и невероятным, но факт остается фактом: юмористические мотивы сквозной нитью проходят через весь моабитский цикл. Есть здесь и изящные шуточные миниатюры («Соленая рыба», «Беда»), и развернутые сюжетные стихотворения балладного строя, пронизанные добродушной иронией и лукавством («Хадича», «Влюбленный и корова», «Любовь и насморк», «Соседи», «Гроб»).

Лирический герой молодого Джалиля сознательно выбрал путь борьбы, путь тревог, опасностей и риска. Размышляя о юности, сгоревшей в огненном пекле войны, он не жалел о своем выборе, так как жизнь его была отдана высокому и справедливому делу. В моабитских стихотворениях часто звучит мотив, возникший еще в поэме «Больной комсомолец» и глубоко аргументированный в записках, сделанных по дороге на фронт: человек, погибающий за правое дело, бессмертен, ибо его ожидает жизнь «в сознании, в памяти народа». В таких стихах, как «Сталь», «Дороги», «Не верь» и других, тема героической борьбы и гибели во имя общего дела получает лирико-философское решение.

В стихах моабитского цикла запечатлены и раскрыты с огромной эмоциональной силой и убедительностью жизненная программа Дж алиля, его самые заветные убеждения, его нравственная концепция.

Моабитские стихи убеждают в том, что коммунистическая идеология не была для поэта суммой готовых книжных истин; она сделалась системой его мышления, неотъемлемым достоянием его ума и сердца. Джалиль всегда чувствовал себя на передовой линии борьбы за новую жизнь, всегда был и до последнего вздоха оставался верным сыном партии. Советский патриотизм, чувство коллективизма и пролетарского интернационализма определяли жизненную позицию Джалиля, одушевляли его творчество. В «Моабитских тетрадях» с необыкновенной яркостью и полнотой раскрылась гуманистическая сущность мировоззрения Джалиля.

[40]

Занимающая значительное место в моабитском цикле интимная Лирина убедительно свидетельствует о силе чувств лирического героя, его цельности, чистоте души, высокой человечности. Поэт верит в животворную силу любви, это чувство обогащает его, придает стойкость и мужество в минуты самых тяжелых жизненных испытаний. Подобно Юлиусу Фучику, герой моабитского цикла готов, не колеблясь, пойти под топор палача, лишь бы хоть в чем-то облегчить участь сражающегося народа, хоть на день, хоть на час приблизить миг желанной Победы.

Многонациональная советская литература военных лет создала впечатляющий и жизненно правдивый образ солдата, верного своему патриотическому и интернациональному долгу. Рожденный Октябрем советский характер — вот основа народного подвига. Герой Джалиля так же, как герои Симонова и Твардовского, Корнейчука и Фадеева, принадлежа великому братскому единству советских людей всех национальностей, остается и сыном своего родного народа.

Этим определяется своеобразие восприятия им мира, особенности личности, весь его житейский и духовный опыт. Он взращен традициями, обычаями своего народа, с молоком матери впитал родной язык, богатства устно-поэтического творчества. Национальная почва придает герою поэзии Джалиля неповторимую конкретность и убедительность. Поэт постоянно прибегает в своих картинах к бытующим среди татар сказкам, песням, легендам, поэтическим сказаниям, обращается к истории своего народа и его революционным традициям. Так, он усматривает прямую связь между судьбой своего героя и жизнью одного из первых татарских большевиков-ленинцев Хусаина Ямашева («Тюремный страж»).

Национальное своеобразие поэзии Джалиля проявляется, в частности, в переплетении в моабитских стихах романтических и реалистических начал. Так, баллады «Праздник матери», «Соловей и родник», «Рубашка» и другие построены с широким использованием стилистических и жанровых особенностей устного творчества татарского народа. Поэт отказывается здесь от бытовых деталей, житейской достоверности, прибегает к укрупненному масштабу изображения и показывает героизм в его, если можно так выразиться, «очищенном» виде. Как верно подметил В. Воздвиженский, 1 советский воин выступает у Джалиля, как правило, в облике удалого джигита на горячем коне. При этом перед нами — не реальный боец-кавалерист, а традиционная эпическая фигура, перекликающаяся

____

1. См.: В. Воздвиженский, Муса Джалиль. — В кн.: История татарской советской литературы», М., 1965, с. 383.

[41]

с народными песнями и дастанами. 1 С другой стороны, он смело соединяет фольклорные традиционные образы с деталями повседневного воинского и житейского быта: на вооружении у джигита рядом с вполне современным автоматом — сказочный меч, романтический алмазный булат. Волшебная рубашка, возвращающая жизнь убитому на фронте бойцу, посылается обыкновенной посылкой через самое прозаическое почтовое отделение.

В стихотворении «Раб» автор не рисует подробной картины жизни военнопленного, избегает конкретных деталей, обращаясь к условно-аллегорическим образам: пленника гонят в тыл бичами, он сгибается под грузом, навьюченным на него, как во времена древнего рабства. В результате перед нами встает образ невольника, типичного для всех времен. Джалиль апеллирует к таким краскам, чтобы пробудить фантазию читателя, натолкнуть его на размышления о позоре плена, унизительной участи любого раба.

Такого рода образы восходят не только к эпическому наследию татарского народа, но и к романтическим мотивам татарской литературы, в частности к творчеству поэта и драматурга Ф. Бурнаша. Национальные художественные традиции во многом определяют и объясняют возвышенную, героико-романтическую тональность моабитского цикла.

Особое место среди стихов из «Моабитских тетрадей» занимают песни, созданные в духе народного песенного творчества («Костяника», «Песня», «Платок», «Лишь была бы волюшка» и др.). Поэт развивает лучшие традиции этого популярного жанра, опираясь на яркую образность татарского фольклора. Он отлично чувствует особенности музыкальной фразы и песенного сюжета, добивается емкого афористического звучания каждой строки. Многие из песен, написанных в Моабитской тюрьме, до сих пор звучат с эстрады, бытуют в народе.

Надо подчеркнуть еще одну особенность моабитского цикла. Многие моабитские стихи построены как прямое обращение, лирическое послание к любимой, к дочери Чулпан, к друзьям, единомышленникам. В одних стихах адресатом является Родина, родная земля, народ («Прости, Родина!», «К Двине», «Лес», «Волшебный клубок»), в других — враждебные силы («Палачу», «К смерти» и др.). Конкретность адресата придает поэтической речи Джалиля особую взволнованность, достоверность и проникновенность.

____

1. Дастан — эпическое сказание героического или любовного характера.

[42]

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 2 февраля 1956 года за исключительную стойкость и мужество, проявленные в, боях с немецко-фашистскими захватчиками в Великой Отечественной войне, Мусе Джалилю посмертно присвоено звание Героя Советского Союза. А еще через год Комитет по Ленинским премиям в области литературы и искусства при Совете Министров СССР присудил Мусе Джалилю — первому среди поэтов — Ленинскую премию за цикл стихотворений «Моабитская тетрадь».

В этом факте наглядно проявилось общенародное признание поэзии Джалиля как яркого образца героического искусства. Творческое наследие поэта-патриота стало ныне интернациональным достоянием.

В предисловии к одному из сборников Джалиля башкирский народный поэт Мустай Карим писал: «Мы благодарно думаем о татарской нации, сыном которой является Муса Джалиль. Она вложила накопленные веками свои душевные драгоценности в сердце сына... Муса Джалиль стал одной из вершин величия и гордости советского народа; именно такие, как полномочные послы, представляют свою Родину во всемирном духовном общении народов и племен. По ним судят люди мира о разуме и сердце народа, породившего их». 1

Подвиг Джалиля и сегодня, несколько десятилетий спустя, служит примером подлинного мужества, верности гражданским идеалам. Немецкий публицист и переводчик, исследователь биографии Джалиля и страстный пропагандист его творчества в ГДР Леон Небенцаль писал в одной из своих статей: «В той борьбе, которую мы ведем против сил реакции, мы чувствуем великого поэта рядом с собой». 2

Наследие Мусы Джалиля стало живой неотъемлемой частью сегодняшнего многонационального литературного процесса. Вобрав в себя и национальные традиции, и влияние восточной поэтики, испытав благотворное воздействие русской и всей мировой литературы, творчество Джалиля, в свою очередь, стало новым шагом в развитии этих традиций. Джалиль обновил и обогатил гражданское звучание, издавна отличавшее татарскую поэзию, привнес в нее яркий мотив героики. Можно утверждать, что «Моабитские тетради» Джалиля положили начало новой традиции, оказывающей прямое и благотворное влияние на последующие поколения татарских, да и не только татарских, писателей.

____

1. Цит. по кн.: Муса Джалиль. Избранное, М., 1976, с. 9— 10.

2. Цит. по кн.: «Муса Джалиль». Материалы научной конференции, Казань, 1978, с. 10.

[43]

Все дальше уходят в прошлое события Великой Отечественной войны. Выросло уже новое поколение, знакомое с минувшей войной лишь по фильмам и книгам. Но подвиг советского народа живет.

И Джалиль навечно с нами. Его имя носят улицы, пионерские отряды и дружины, колхозы, театры, клубы, пароходы. Его именем назван город в нефтяных районах Татарии и центральный проспект в Набережных Челнах, только что отстроенная улица в молодом поселке Беркакит на БАМе и одна из высочайших вершин в Антарктиде.

В Казани на площади Первого Мая неподалеку от Казанского кремля возведен памятник Мусе Джалилю (автор — скульптор Цигаль). Это памятник мужеству солдата и стойкости поэта-коммуниста. Но лучшим памятником поэту-герою и всем погибшим в минувшей войне стали стихи Джалиля. Крохотные тетрадки, спасенные из тюрьмы, стали томами книг на десятках языков. Они живут не только у себя на родине, но и по всей земле. В миллионах экземпляров они разлетелись по планете, находя приют всюду, где есть честные люди, влюбленные в жизнь и мирный труд, верящие в будущее человечества.

Рафаэль Мустафин

[44]

Цитируется по изд.: Джалиль М. Избранные произведения. Л., 1979, с. 5-44.

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС