Фофанов Константин Михайлович

1862-1911

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Константин Михайлович Фофанов

К.М. Фофанов. Фотография 1881 года.
На подлиннике пометка:
«Снимался по получении первого гонорара».

Цурикова Г.М.

Его творчество рождено смутой

3

Чехов писал в январе 1888 года Д. В. Григоровичу: «Из поэтов начинает выделяться Фофанов. Он действительно талантлив, остальные же как художники ничего не стоят. Прозаики еще туда-сюда, поэты же совсем швах. Народ необразованный, без знаний, без мировоззрения. Прасол Кольцов, не умевший писать грамотно, был гораздо цельнее, умнее и образованнее всех современных молодых поэтов, взятых вместе» 1. Выделяя Фофанова из круга современных ему молодых поэтов, «необразованных», лишенных мировоззрения, Чехов скорее всего имел в виду его стихийную одаренность и то, что Горький впоследствии называл «эмоциональной грамотностью», а также цельность и органичность мировосприятия, внутреннее своеобразие Фофанова, без которого нет и не может быть истинного таланта. Поэзия Фофанова вырастала на песенной (не народно-песенной, как у Кольцова, но уже литературно опосредствованной, от Кольцова идущей) мелодической основе русского стиха. Заметим, что сам Фофанов из всех поэтов, повлиявших на него, — кроме обожествляемого им Пушкина, — особенно выделял именно Кольцова.

____

1. А. П. Чехов. Полн. собр. соч., т. 14. М., 1949, стр. 16.

[24]

Так, в наброске незаконченной статьи о Кольцове он с гневом ополчается на критику по адресу этого «гения из народа» со стороны людей, «недостойных развязать лыко его лаптей». «С презрением они критикуют не только произведения великого поэта, но даже его чувства, примыкая к ним узкую мерку бюрократа, выросшего среди тесных улиц города». Фофанову припоминается гоголевская «птица-тройка». «Да ведь это шире, чем Россия!» — восклицает он. — «Это — Русь!» И он продолжает понравившееся сравнение с тройкой: «Три величайших гения, на которых мчится русское народное искусство и которым разве не откликнется русская земля, — пишет Фофанов, — это Гоголь, Глинка, Кольцов! Люди, не оторванные от почвы, со всеми своими достоинствами и, может быть, недостатками, они — гении своего века, тесно и неразрывно связанные с организмом народной жизни». 1

Эта связь с «организмом народной жизни», с народно-поэтической стихией, подчас обнаруживается и в творчестве самого Фофанова, который иногда обращается к картинам из народной жизни, к русскому (но и не только русскому) фольклору. Фофанов писал поэмы и сказки, баллады и повести в стихах, используя фольклорные сюжеты, испытывая при этом и стилевое влияние народной поэзии. Так, его поэмы «Волки», «Ревнивый муж» (с подзаголовком «Народная былина»), «Старый дуб» близки по своему строю к народной балладе. На сюжеты народных баллад написаны многие стихотворения Фофанова, такие как «Невеста», об умирающей девушке.

В отличие от стихотворений А. К. Толстого на былинные сюжеты, произведениям Фофанова в этом роде одинаково чужды и ирония и стилизация. Это чаще всего поэтические переложения готовых сюжетов, сохраняющие присущее их фольклорным первоисточникам чувство народного юмора, отточенную и демократическую в своей основе афористичность. Это особенно относится к сказкам «Каменотес» (по мотивам японской сказки) и «Очарованный принц». Нимало не претендуя на сюжетную самостоятельность, они легки, изящны, мелодичны, выразительны по языку.

В лирике Фофанов с большой любовью показал природу и быт родного края. Он находил живые, свежие краски, рисуя «серых деревень заплаканный простор и в бледной дали лес зеленый». Называя себя «внуком простонародья», Фофанов по-своему гордился «милою деревней, где страсть полней и песня задушевней». Он признавался искренне:

_____

1. ЦГАЛИ.

[25]

...Ты видишь, я готов

Сменить тоску нарядных лестью горниц,

Где зреет страсть завистливых затворниц,

Лукавых жен, холодных дочерей,

Кичащихся лишь немощью своей, —

На скромный дар заветных огородов,

На золото колеблющихся нив...

(«Наш домовой»)

Здесь, как и в сценках из народного быта, Фофанов ближе к лирической стихии Пушкина и Кольцова, чем к Некрасову с его страстной социальной проповедью. В эпоху политической реакции, когда открытая тенденциозность и действенный демократизм некрасовских традиций в русской поэзии были преданы, подвергались насмешкам и поруганию, когда даже тоскливые порывы гражданского отчаяния у Надсона служили достаточным поводом для критической травли (такого рода травле подвергался С. Я. Надсон в последний год своей жизни со стороны суворинского «Нового времени»), — мягкая, приглушенная демократичность лирики Фофанова воспринималась порою как широта воззрений, чему способствовала и некоторая переоценка личности Фофанова и его творческих возможностей. Так, в одном из литературных домов, в отсутствие Фофанова, маститый А. Н. Майков провозглашал: «Знаете ли, господа, кто, по-моему, у нас теперь самый талантливый, самый крупный поэт, приближающийся к Пушкину? — И, не дожидаясь ответа, заключил: — Это наш приятель Фофанов! В нем сидит необычайное дарование, удивительное чутье, и — будь он начитан и образован — это была бы гордость русской литературы» 1.

Это очень характерно для Фофанова — восторженные отзывы с одной стороны, и... весьма сдержанные, подчас даже насмешливые критические оценки — с другой. И то и другое находит обоснование в его творчестве.

Лирическое своеобразие Фофанова во многом объясняется неожиданным соединением иллюзорного мира «поэтических грез» с выразительно точным изображением окружающей поэта реальности; в его поэзии странно контрастируют фальшивые «поэтические» блестки с тонкими психологическими находками, близкими к откровению: «любовь», которой «не было», вторгается в исторически и психологически конкретный духовный облик лирического героя своего времени.

______

1. А. Измайлов. Принц и нищий. — «Исторический вестник», 1916, кн. 5, стр. 468.

[26]

Валерий Брюсов, высоко ценивший Фофанова, видел особый смысл в противоречивости его творчества: «Через всю поэзию Фофанова,— писал он, — проходит эта борьба двух начал: романтизма, зовущего поэта укрыться в «гротах фантазии», и человека наших дней, смутно сознающего все величие, всю силу, все грозное очарование современного мира. В этой борьбе — истинный пафос поэзии Фофанова» 1.

В стихи, проникнутые страстью к «поэтическим», «красивым» образам и словам: ко всем этим «звездам», «сказкам», «гротам», «теремам», «зефирам» и «фимиамам», — жизненная реальность вторгалась как будто бы исподволь, чаете — в пейзаже. «Фантазии» Фофанова не богаты воображением, однообразны по слогу; они поэтически банальны и для того времени. Иногда и пейзажи бывают у него фантастичны: «слезы божества» — озера, весна — «царица светлых дум»; «сладкоструйные воды», «лазурные воды», «гроты голубые», «эфиры», «ароматы», «алтари» столь же часто встречаются в стихах Фофанова, как и напыщенные эпитеты, уподобление природы драгоценностям, слащаво-выспренний пафос «песнопений». Но рядом с этим — иной мир, особенно в городском, петербургском пейзаже, почти всегда живописно точный, психологически выразительный, фиксирующий душевное состояние человека, воспринимающего создаваемую поэтом картину.

Весенней полночью бреду домой усталый.

Огромный город спит, дремотою объят.

Немеркнущий закат дробит свой отблеск алый

В окошках каменных громад...

Здесь возникает поэтический образ богатого капиталистического города, как бы предваряющий раннего Брюсова, символистов.

В «петербургских» стихах Фофанова нет лирической цельности, как было у Пушкина, — нет гордого пафоса личности, осознавшей себя в истории; нет и обстоятельной точности некрасовских петербургских уличных сцен с их социально выразительной завершенностью психологических типов.

Петербургский пейзаж у Фофанова кажется призрачным, он возникает из внезапно выхваченных из мрака разрозненных деталей: «Вот дрожки поздние в тиши продребезжали — и снова тишина вокруг». В напряженной, враждебной человеческому сознанию тишине мысли поэта тоже разрозненны, тревожны, — в них болезненная острота, напоминающая обостренную чувствительность героев Достоевского.

_____

1. В. Брюсов. Далекие и близкие. М., 1912, стр. 158.

[27]

...Город спит, как истукан великий,

И в этой тишине мне чудятся порой:

То пьяной оргии разнузданные крики,

То вздохи нищеты больной...

Кажущаяся дробность, случайность поэтических впечатлений у Фофанова — явление еще необычное в (русской поэзии, хотя и не совсем новое уже в ту пору. Фофанов лишь заметно усилил импрессионистические тенденции, присутствовавшие в лирике Фета, с которым его связывает несомненная поэтическая преемственность. Зыбкость лирических образов, мимолетность ощущений, столь характерные для Фофанова, часто высмеивались современной ему критикой. Фофанова упрекали в нарочитом пристрастии ко всему туманному, смутному, неясному, неопределенному, непонятному:

Где-то торопливо скрипнула калитка,

Кто-то раздвигает влажную сирень...

Критик «Недели» Пл. Краснов находил эти строчки деланно туманными. Самый интерес поэта к оттенкам чувств и переживаний вызывал язвительные замечания. «Он уже потому не может распознавать общественных настроений,— иронизировал критик, — что на него гораздо сильнее влияет изменение погоды» 1. Но критика не всегда учитывала то, что в самой этой зыбкости и неопределенности мыслей и чувств сквозила расплывчатость общественных настроений тех лет. В разрозненности впечатлений был свой смысл и своя художественная выразительность.

Из полу-призрачных деталей складывается своеобразие фофановского пейзажа, столь ценимое младшими его современниками, представителями «новых течений» в русской поэзии начала двадцатого века, и в первую очередь Брюсовым, чье раннее творчество во многом идет от таких, например, фофановских поэтических мотивов:

Столица бредила в чаду своей тоски,

Гонясь за куплей и продажей;

Общественных карет болтливые звонки

Мешались с лязгом экипажей.

Движенью пестрому не виделось конца.

Ночные сумерки сползали,

И газовых рожков блестящие сердца

В зеркальных окнах трепетали...

_____

1. «Книжки Недели», 1898, № 8, стр. 235.

[28]

«Пестрота» движения й звуков, отблеск газовых фонарей в окнах, суетность столичной улицы — всему этому Фофанов, противопоставляет поэтическую «мечту» — о «серебре сверкающих озер», «сережках вербы опушенной», о «запахе полей», мечту о нетронутой, тихой и ясной природе. Эта композиция типична для фофановской лирики: печальная, спокойно-живописная, недвижная мечта противостоит «пестрой» и призрачной суете реальной жизни, реального Петербурга. С этим часто связана и художественная неравноценность стихов — даже в пределах одного цикла, а иногда и одного произведения. Обычное в поэзии Фофанова столкновение ложно и наивно понимаемой «красивости», мнимо глубокой философичности с живым и свежим восприятием реальной действительности, с образами простыми и точными, истинно поэтическими.

Я за город ушел; не слышно здесь движенья,

Не утомляет слух тяжелый стук колес...

Так начинается стихотворение «За городом». Но следом в стихи вторгается избитое поэтическое «откровение», за которым — мир грез и фантазий, противостоящий действительности:

И сходит в душу мне былое умиленье

Давно забытых дум, давно угасших грез...

Очевидна стилистическая неоднородность этих двустиший, их поэтическая неравноценность. Банальная «красивость» неразрывно сплетается в этом стихотворении с образами  непосредственными, живыми, пластичными:

И шепчут надо мной пленительные сказки

Дрожащие листы застенчивых осин.

Как старость мирная за юностью счастливой,

Нисходят сумерки за утомленным днем,

Чуть стелется туман над золотистой нивой,

И вьются комары трепещущим столбом. ..

С одной стороны — традиционные «пленительные сказки», вычурные, с претензией на философичность сравнения, а рядом — эпитеты свежие и неожиданные, емкие и простые.

Сопоставление «поэзии» и «прозы», мечты и действительности, столь характерное в особенности для лирики Фофанова восьмидесятых годов, в дальнейшем принимает несколько иной характер. К середине девяностых годов поэзия Фофанова заметно обретает

[29]

черты более земные. Жизненно реальные картины начинают в ней перевешивать. Контраст будничного и возвышенного остается, но отношение поэта к тому и другому существенно изменяется. Интересно в этом отношении сравнить приведенное выше стихотворение из книги 1887 года «Не правда ль, всё дышало прозой...» со стихотворением на ту же тему 1894 года «Ты помнишь ли, подруга юных дней...» В первом из них Фофанов, развивая тему («всё дышало прозой»), как бы нанизывает цепочку поэтических отрицаний, достаточно банальных («Нам соловьи, пленившись розой, Не пели гимны в тьме ночной.. .» и т. л.), он противопоставляет «прозе» — «поэзию», созданную воображением («А посмотри — в какие речи, В какие краски я облек...»), все стихотворение строит на отрицании «прозы» жизни во имя поэтической фантазии.

Второе стихотворение начинается почти так же, с той же формулы-отрицания: «Не пел нам сладкогласный, Не пел влюбленный соловей...» Но дальше Фофанов рисует картины, дышащие «прозой жизни», которых прежде поэт упорно избегал касаться:

Встречалися с тобой мы в улицах туманных,

Осенним днем иль утром золотым,

Когда над городом из очертаний странных

Ткал город облачный, бегущий к небу дым.

Не музыка лесов широколистным воем

Приветствовала нас, а грузный лязг колес,

И барабанный бой солдат, идущих строем,

И крики торгашей, как шум несметных о с...

И все это, не будучи само по себе поэтичным, рождало тем не менее поэтическое настроение, «высокий» строй чувств:

Нас в душном городе теплом гостеприимным

Всё грело, всё влекло... И весь нестройный гам

Звучал мелодией, звучал победным гимном

Еще доверчивым сердцам!

Хаосу и пестроте повседневности Фофанов здесь противопоставляет не выдуманную «красивую» мечту, но гармонию душевного состояния, ту поэзию, что рождается в сердце, преображая весь мир вокруг, освещая тусклые будни фантастическим светом. Не город был другим, но был .увиден по-другому, поэтому и пестрые картины не ужасали ум «бессмертной суетой». И все уродливое и нелепое, все

[30]

жестокое и жалкое не задевало сознания, вызывая в душе неожиданный и, казалось бы, странный отклик:

Всё взоры тешило мечтательностью яркой:

Усталый продавец под рыночною аркой,

Застенчивый бедняк с протянутой рукой,

Салопница, идущая с кухаркой,—

Неторопливая расчетливым умом,

И над рассыпанным желтеющим овсом

Веселых голубей откормленная стая —

Всё радовало нас, восторгом опьяняя,

Как шумно брызжущим вином...

Пейзаж у Фофанова — не параллель к человеческим переживаниям, не поэтическое воплощение мысли, не символ; он внутренне един с Лирикой мимолетных и зыбких, субъективных человеческих чувств. Он сам иногда — отражение чувств человека. В других случаях пейзаж, напротив, — повод для ощущений, причина переживаний, он эмоционально активен, дает толчок движениям души.

В реальном мире, окружавшем поэта, природа была скудна и печальна. Здесь — «бледный день рождался для проклятий, безжизненный, как сердце без огня»; «слезился белый снег» и «обнажал в безлюдных скверах сосны». Иным казался мир природы в поэтических мечтах: там — «кручи скал и шум потоков пенных». Унылое бытие заставляло поэта уноситься воображением в «прекрасные края», смело сочетая при этом «волшебное с возможным», переживая грядущее мечтой. Но даже этот воображаемый мир величественной природы накладывал на душу отпечаток:

Весь мир умом пытливо облетев,

Исчерпав всё, что ярко и прекрасно,

Я стал чужой всему, и лишь былой напев

Заучит в душе моей неясно.

(«Любил я с детства темные леса...»)

От скудости жизненных впечатлений поэта влечет к мечтам о фантастическом «прекрасном мире», но мечты не только обогащают, но и обкрадывают душу, еще сильнее отвращая ее от окружающей повседневной действительности. В девяностые годы Фофанов все глубже начинает это осознавать. «Мечта» все больше отступает перед реальностью природы, жизни, ощущений.

Природа, которую знает Фофанов, бедна и однообразна — скупой на краски север с его редким солнцем, с его туманами и пас-

[31]

мурными днями. Пейзаж часто представляет собою как бы лирический эквивалент переживаний, переплетаясь с ними:

Родился день, как поздняя любовь.

Холодный день, без звуков и, зарею

Недолгою блистая, слился вновь

С безжизненной, полуночною мглою.

Он не раскрыл душистые цветы

И не принес желаний сердцу новых...

Унылый день — образ обманутых ожиданий, однообразного хода жизни, толкающего поэта к горькой мысли: «Лишь вымыслу доступна новизна — Для правды нет ее у человека...» Но и «вымысел» уже все меньше удовлетворяет Фофанова.

В девяностые годы в лирику Фофанова все чаще вторгаются оттенки чувств болезненных и странных, существующих где-то на грани разума. Так, в стихотворении «Чудовище», которое высоко ценили декаденты, картины бытия смешиваются с каким-то тревожным то ли образом, то ли просто ощущением, которое незримо присутствует в окружающем ли или в душе самого поэта.

Зловещее и смутное есть что-то

И в сумраках осенних и в дож де...

Оно растет и ширится везде,

Туманное, как тонкая дремота.

«Чудовище» глядит «свинцовыми очами» сумерек и «шепчется с вечерними тенями на языке, нам чуждом...» Оно мелькает «в сумраке неосвещенных лестниц, У тусклого прозрачного окна», «глядит в пролет» и слушает «унылый перебор глухих шагов по ступеням отлогим». '«К мольбе людей и к воплям равнодушно, Оно скользит печально и воздушно...» Стихотворение передает глухую, затхлую, призрачную атмосферу петербургских трущоб, оно навеяно тревогой и тоской расстроенного сознания, но и оно по-своему отражает реальный мир и реальные человеческие ощущения и переживания. Вместе с тем «Чудовище» воссоздает образ таинственный и иррациональный. Потому и выделяли это стихотворение декаденты, видя в его «странном» образе шаг в сторону искусства нового склада.

«Я не знаю в русской литературе поэта более неровного, болезненного и дисгармонического...» — писал о Фофанове Д. С. Мережковский. В его представлении Фофанов — поэт резких и мучительных диссонансов, поэт городской, порождение безнадежных петербургских туманов, из которых вышли «полубезумные и таинственные»

[32]

герои Достоевского. «За каждым его вдохновением вы чувствуете смутный гул никогда не засыпающей столицы, похожий на бред — в сумраке белых ночей; одиночество бедных меблированных комнат, которое доводит всеми покинутых людей до отчаяния, до самоубийства; декорацию грязных улиц Петербурга, которые вдруг, в известный час вечера, при известном оттенке туманной зари, смешанном с голубоватым отблеском электричества, делаются похожими на фантастический и мрачный сон. Вы начинаете верить, что это — вовсе не шутка, когда поэт говорит вам о страхе безумия, о своей болезни, о нищете, о гибели...» Мережковского в Фофанове особенно привлекает все смутное, таинственное, болезненное. Между рифмами ему слышатся «живые стоны живого человека», и за это, за «капли теплой человеческой крови, прямо из сердца упавшие на страницы книги», он прощает поэту многое: «и дикость образов, и неуклюжесть формы, и наивные описания тропической природы, составленные по школьным учебникам географии» 1.

Глубокий и тонкий, неподдельный психологизм в творчестве Фофанова не часто звучит надрывною струной. Его лирике в целом чужда пессимистическая монотонность. Как бедная северная природа, она скупа на краски, но зато богата оттенками. В туманные и пасмурные дни он знает не одни лишь сумрачные настроения.

...Под музыку осеннего дождя

Иду во тьме... Таинственно и длинно

Путь стелется, к теплу огней ведя.

В уме моем рождаются картины,

Одна другой прекрасней и светлей...

На небе тьма, а солнце жжет долины,

И солнце то взошло в душе моей!..

В поэзии Фофанова — щедрое разнообразие оттенков настроений, в том числе — воплощенных в пейзаже.

В его стихах встречается не только излюбленный поэтом «осенний дождь в безветренную тьму», но и жизнерадостные, ясные картины весны, и щедрые летние грозы:

С полей несется запах хлеба

В разгоряченное лицо,

И опоясало полнеба

Румяной радуги кольцо.

______

1. Д. С. Мережковский. О причинах упадка и о новых течениях современной русской литературы. СПб., 1893, стр. 87

[33]

Фофанов глубоко и тонко чувствует природу, ее оттенки, запахии звуки. Он умеет передать малейшие изменения в ней, ту «перемену погоды», от которой зависит лирическое настроение, выраженное в его стихах. Не просто ночь, а ночь после грозы:

Остывает запад розовый,

Ночь увлажнена дождем;

Пахнет почкою березовой,

Мокрым щебнем и песком...

Поэту дан особый взгляд, который позволяет увидеть мир в его первозданной свежести и красоте, как будто узнанный впервые. И неприметное для всех, обычное и примелькавшееся — в стихах Фофанова часто выглядит чарующим и необыкновенным:

...Был вечер. Таяла веселая варя,

Всё светом розовым приветно озаря.

Ложилась косо тень; по яблоням и липам

Чуть ветер пробегал; и шмель с гудящим шипом,

Качаясь на цветке акации густой,

Пугал меня своей мохнатою спиной.

В нагретом воздухе струился запах тмина,

Настурций и гвоздик; и тихо паутина

Качалась серою, чуть видною струной

Меж гроздий наливных рябины молодой...

(«Первая заря»)

Это мир, впервые в красоте своей увиденный ребенком; сдержанное, умиротворенное настроение, вызываемое воспоминанием об этой «первой заре», передается и в замедленном перерывами фразы в середине стиха ритме, и в обилии запечатленных подробностей.

Гибкость и безыскусственность поэтической интонации, богатство ритмических и мелодических оттенков стиха, выразительность и экономность деталей позволяют Фофанову создавать подвижные и зримые картины природы, зачастую скрывающие в себе психологический и даже исторический подтекст. Но вместе с тем все это, несмотря на психологическую и часто историческую конкретность, — лишь полнота преходящих ощущений жизни. Поэзии Фофанова не хватает глубины обобщений. Мысль, озаряющая временами его пейзажные зарисовки, большей частью элементарна, приблизительна. Поэта занимает главным образом само впечатление — неясное, мимолетное. Он любуется летучей сменой настроений, в природе его

[34]

привлекают моменты, когда происходит внезапное преображение: рождение весны, осенние приметы — тот самый миг, когда свершилось нечто:

Лучами солнце брызнуло,—

Столбы косые пыльные,

Как струны, протянулися

Вдоль комнаты моей…

(«Лучи на закате»)

Фофанов может подолгу вглядываться >в огонь горящей печки, видя там то «золотые города», то «мост чрез огненную реку», и «терема», и «лес из пламенных кораллов», — это не более как живая, увлекательная -игра воображения, иллюзия жизни. Но с той же выразительной четкостью перед взором поэта возникают и реальные в каждой своей детали картины. Примечательно в этом смысле стихотворение «На поезде»:

Мы мчимся, как стрела, — всё мимо нас летит,

В глазах бесследно исчезая...

Смена картин перед глазами передает ощущение этой «фантастической» по тому времени скорости:

Вдали синеет лес неровною стеной,

Над ним кудряво вьются тучи,

Мелькает телеграф решеткою стальной

И зеленеющие кручи.

Мелькнуло кладбище...

Здесь Фофанов не может избежать невольно возникающих сравнений с «быстротекущей жизнью»; «Всё летит, как вольная мечта», и лишь луна в лучах вечернего заката «следить не устает наш торопливый бег, печалью тайною объята», — «Так жизнь вперед летит, — летит, как паровоз...» Сравнение, сейчас смешное, тогда уже казалось пошлым и само собой напрашивающимся, а философичность его — мнимой. Стихи Фофанова сильны отнюдь не глубиною рассудочных обобщений, но лишь живописной выразительностью поэтических картин, живостью и непосредственностью переданных в них ощущений и переживаний, запечатлевших исторически конкретный психологический облик человека, сына своей эпохи.

[35]

Цитируется по изд.: Фофанов К.М. Стихотворения и поэмы. М.-Л., 1962, с. 24-35.

Вернуться к оглавлению статьи Цуриковой

Вернуться на главную страницу Фофанова

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС