Грибоедов Александр Сергеевич

1795 - 1829

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Александр Сергеевич Грибоедов

Александр Грибоедов. Портрет работы художника В. Мошкова. 1827 год.

Муратов М.В., Муратова Т.Г.

В Московском университете

Грибоедов поступил в университет 30 января 1806 года и проучился там почти шесть с половиной лет. За это время он превратился из мальчика-подростка в юношу. К сожалению, Грибоедов не оставил ни воспоминаний, ни дневников, ни писем, относящихся к студенческим годам. Сохранились только скудные сведения о его учении в университете.

Хорошо известно, однако, каков был Московский университет в эти годы, кто учился одновременно с Грибоедовым, лекции каких профессоров он слушал, чему и как учили студентов. Эти сведения помогают понять, что давало Грибоедову учение в Московском университете.

Университет помещался в большом, красивом здании, фасад которого выходил на Моховую, а боковая сторона на Большую Никитскую улицу. Знаменитый зодчий Матвей Федорович Казаков построил этот строгий в целом и изящный в деталях дом так, что центральная его часть находилась на довольно значительном расстоянии от тротуара, во дворе, обнесенном чугунной решеткой.

На этом просторном дворе перед главным подъездом могли останавливаться экипажи, которым иначе пришлось бы выстраиваться вереницей на улице, мешая движению.

Перед началом лекций к университету подъезжали кареты и коляски. Из них выходили молодые люди в безукоризненно сшитых студенческих мундирах и их гувернеры.

В. И. Лыкошин рассказал потом в своих записках, что сам он приезжал в университет с гувернером-французом,

[24]

Грибоедов — с немцем Петрозилиусом, а студенты Петр и Михаил Чаадаевы и их двоюродный брат князь Иван Щербатов—с гувернером-англичанином.

Все эти студенты были очень юны, и гувернеры сопровождали их не только для надзора за поведением, но и затем, чтобы, бывая с ними на лекциях, помогать им, если понадобится, дома в учении.

В то время, когда Грибоедов поступил в Московский университет, на всех его факультетах насчитывалось всего около двухсот студентов.

Дворяне составляли среди, них меньшинство. Больше было разночинцев: студентов из духовного звания, окончивших семинарию, сыновей мелких чиновников, купцов и мещан.

Около сорока студентов, из самых бедных семейств, учились «на казенном коште» и жили в здании университета; за это они были обязаны прослужить потом десять лет там, куда их пошлют.

Приезжая на лекции, Грибоедов постоянно видел, как сидят на высоком крыльце университета или гуляют по двору бедно одетые студенты, резко отличающиеся своими манерами от благовоспитанных сыновей знатных и богатых родителей.

На первых порах студенты-дворяне, учившиеся раньше в благородном пансионе и дома, обычно оказывались гораздо лучше подготовленными, чем разночинцы. Но затем студенты из небогатых семей, привыкнув с детства обучаться без посторонней помощи и хорошо зная, что должны будут сами прокладывать себе дорогу в жизни, часто начинали учиться в университете основательнее, чем многие сыновья аристократов.

Казеннокоштные студенты помещались «человек по пяти в одной комнате и жили грязно, бедно и голодно...» Ходили «между классами 1 напиться у сбитенщика горячего сбитню, которого теперь в Москве не найдешь, поесть с грязного лотка горохового киселя с конопляным маслом, либо гречневиков», — вспоминал Свербеев, поступивший в Московский университет через несколько лет после Грибоедова.

Свербеев принадлежал к родовитой дворянской семье, но отдавал должное студентам-разночинцам:

_____

1. Классами назывались учебные занятия.

[25]

 «От них можно было попользоваться и книжкой, и записками лекций; многие из них работали серьезно и приготовлялись к полезной себе и обществу жизни».

Грибоедов, приезжая из своего дома в университет, попадал как будто в иной мир. Правда, студенты из образованных дворянских семейств, говорившие по-французски так же свободно, как по-русски, невольно держались вместе и легче сходились друг с другом. Но они все же находились среди студентов-разночинцев и учились, сидя рядом с ними на одних скамьях за длинными столами, стоявшими в аудиториях.

Почти все профессора, как и большинство студентов, не были дворянами по происхождению и не имели светского лоска. Так же, как Антонский и Мерзляков, которых Грибоедов уже знал по занятиям в пансионе, они в юности учились «на медные деньги», то есть преодолевая нужду.

В университете преподавали не только русские профессора, но и немецкие ученые, специально приглашенные из-за границы.

Грибоедов слушал лекции и русских и немецких профессоров. Занятия в маленьких аудиториях, с небольшим количеством студентов нередко сопровождались беседой. Профессора читали лекции, отвечали на вопросы и сами спрашивали студентов, выясняя их знания.

Если профессор был не только учен, но и умен, если он искренне любил свою науку, такое общение много давало студентам, расширяя их кругозор.

Студенты словесного отделения особенно охотно слушали лекции Алексея Федоровича Мерзлякова. В университете Мерзляков был так же прост и доступен, как и на уроках в пансионе. Он никогда не позволял себе держаться с напускной важностью, как это делали некоторые профессора, подчас прикрывавшие спесью свою ограниченность.

Когда знатные родители какого-нибудь студента приглашали Мерзлякова к себе на обед или на званый вечер, он очень неохотно принимал приглашение. Алексей Федорович надевал свой праздничный костюм — сшитый по тогдашней моде синий фрак, свисавший сзади двумя узкими фалдами, похожими на птичий хвост, белый жилет, узкие штаны горохового цвета и скрепя сердце шел в гости.

[26]

В гостях Мерзляков часто чувствовал себя неловко и не всегда умел принять участие в общем разговоре. Он и сам жаловался в своих стихах на застенчивость:

Встречаюсь ли с знакомыми:

Поклон — да был таков;

Встречаюсь ли с пригожими:

Поклон — да пара слов.

Одних я сам пугаюся,

Другой — бежит меня.

Все друга, все приятели Д

о черного лишь дня!

А на лекциях он говорил увлекательно, живо, ясно, и студенты слушали его, стараясь не проронить ни слова.

Мерзляков особенно хорошо знал поэтов Древней Греции и Рима. Он считал нужным применять их правила и к русской литературе. Это мешало ему вполне оценить значение тех новых русских поэтов, которые не были приверженцами классицизма.

Но Мерзляков был умен и умел находить у греческих и римских поэтов мысли, очень полезные слушателям.

Переводя «Стихотворную науку» Горация, он удачно переделал несколько стихов, придав им национальный колорит и злободневность. Слушая, студенты невольно вспоминали некоторых своих сверстников из знатных московских семейств.

У нас, едва сынок зашаркает ногой,

Тотчас ему в глаза род знатной и богатство,

Балы, гулянье, лесть, с вельможами приятство,

И маменька, его милуя, говорит:

«При деньгах, при чинах тебе учиться!.. стыд!»

Прочитав эти стихи в аудитории, Мерзляков умолкал на несколько секунд и продолжал с негодованием:

Отечество мое! Чрез сих ли ослепленных

Ты будешь силою и славой возрастать?

Юноши из дворянских семейств невольно задумывались.

Дома Грибоедов постоянно слышал, как гости с почтением говорят о вельможах, перечисляя их чины и ордена. А о том, образованны ли эти знатные люди и полезны ли они родине, никто не думал.

Мерзляков читал лекции по теории литературы. В то

[27]

время этот предмет входил, наравне с теорией ораторского искусства, в общий курс, называвшийся «Риторика».

Краткая риторика, или правила» относящиеся ко всем родам сочинений, прозаических, — назвал Мерзляков свой учебник.

Он объяснял слушателям законы, которых должен придерживаться писатель, чтобы создать наиболее совершенное произведение того или иного жанра. Каждое правило пояснялось примерами. Мерзляков читал вслух и разбирал отрывки из сочинений лучших писателей разных народов.

Студент Грибоедов впервые услышал на этих лекциях о том, какие требования надо предъявлять к произведениям, написанным для сцены.

— Цель сего рода сочинений состоит в том, чтоб живее показать образ мыслей разговаривающих лиц. В хорошем разговоре вы видите этих людей своими глазами и характер их сам собою живописуется,— говорил Мерзляков.

Выразительно читая сцены из «Недоросля» Фонвизина и комедий Мольера, он показывал наглядно, как создаются живые образы действующих лиц.

Мерзляков подчеркивал, что важно не только до конца продумать отличительные черты людей, действующих в пьесе, но и добиться, чтобы каждый говорил выразительным, характерным для него языком. Он объяснял студентам:

— Разительнее и назидательнее бывает представление, когда берется такой случай и выводятся такие лица, которые зритель по их характеру и поступкам принимает как действительно существующие в настоящем мире.

Может быть, никто из двух-трех десятков студентов, слушавших, как Мерзляков толкует о «разговорных» произведениях, не собирался стать писателем. Возможно, что тогда не думал об этом и юный Грибоедов.

Но все с интересом и напряженным вниманием слушали объяснения, испытывая то особое удовольствие, которое дает работа мысли. Среди самых внимательных слушателей, несомненно, был и Грибоедов, с детства привыкший много думать, наблюдать и читать.

В своих теоретических рассуждениях Мерзляков не-

[28]

редко высказывал суждения, уже устаревшие. Но живой ум и природный художественный вкус не позволяли ему слепо придерживаться тех или иных правил.

Рассуждая об искусстве оратора, Мерзляков последовательно перечислял все, что полагалось, от законов построения логических умозаключений до правил хорошей дикции включительно.

А потом в задушевной беседе говорил:

— Да разве простой мужик имеет какое-нибудь понятие о логике? Разве он учился чему-нибудь? Разве произношение его ясно и правильно? А между тем мы видим часто очень красноречивых людей из простонародья. Нет, действительная сила красноречия заключается только в собственном неколебимом убеждении того-, в чем других убедить желаешь.

Он высоко ценил русскую литературу XVIII века, при-давая особенно большое значение поэзии Ломоносова и Державина, часто говорил о красоте торжественно звуча-щих церковнославянских слов. Эти суждения не прошли бесследно для Грибоедова. Он и много лет спустя считал полезным для писателя знакомство со старославянским языком.

Привязанность к классицизму не мешала Мерзлякову особенно любить простые, безыскусственные народные песни. Когда А. Ф. Воейков, приятель Мерзлякова, сказал ему однажды, что задумал написать поэму, то неожиданно услышал ответ:

— Напиши-ка лучше хорошую песню. Скорее доплетешься до бессмертия.

И сам Мерзляков писал простые, трогательные песни. Некоторые из них слились с народной поэзией.

Когда теоретические рассуждения Мерзлякова о значении литературы классицизма давно забылись, девушки все еще пели в часы сердечной грусти:

Сердце любит, не спросись людей чужих,

Сердце любит, не спросись пени самой!

Вы уймитесь, злые люди, говорить!

Не уйметесь —научите не любить!

И лишь очень немногие знали, что эту песнь сочинил профессор Московского университета Алексей Федорович Мерзляков.

Непосредственные, живые впечатления часто оказы-

[29]

вают в юности не меньшее влияние, чем самые верные рассуждения. Общение с Мерзляковы м, искренним и бес-корыстным человеком, жившим в мире совсем иных интересов, чем светские люди, помогало студентам понять, что есть ценности более значительные, чем дворянское происхождение, высокий чин, знатность и богатство.

На отделении словесных наук, кроме тех курсов, которые читал Мерзляков, изучали греческую и римскую словесность и иностранные языки; кроме того, студенты знакомились с лучшими произведениями новой литературы, всемирной историей, статистикой и географией России и некоторыми другими науками. Не все преподаватели вели занятия продуманно и интересно. Одни, как разносторонне образованный Матеи, глубоко изучивший литературу, искусство и историю Древней Греции и Рима, много давали студентам. А такие, как профессор Черепанов, читавший курс всеобщей истории по раз навсегда написанным тетрадкам, вызывали насмешки бездарным преподаванием.

Грибоедов окончил словесное отделение в июне 1808 года. После экзаменов он стал кандидатом словесных наук.

Это звание тогда не имело ничего общего с ученой степенью кандидата наук нашего времени. Каждый студент, окончивший тот или иной факультет, становился кандидатом соответствующей науки. При зачислении на гражданскую службу он имел право на чин, немного более высокий, чем те, кто не окончил университета. На военной службе кандидаты наук сразу получали младший офицерский чин. И многие учились в университете только ради этого преимущества.

Грибоедову было всего четырнадцать лет, когда он окончил словесное отделение. Поэтому он не мог сразу поступить на государственную службу, даже если бы этого пожелала мать, стремившаяся, чтобы сын рано начал «делать карьеру».

Грибоедов продолжал учиться в университете, перейдя на юридический факультет, называвшийся тогда нравственно-политическим. Он по-прежнему ездил в университет с гувернером, но уже не с Петрозилиусом, а с Богданом Ивановичем Ионом.

Новый гувернер был молодой образованный немец. Он слушал лекции в Геттингенском университете, но

[30]

прервал учение, потому что не хватило средств. Однако Ион, вероятно, уже успел познакомиться с вопросами права, и, может быть, Настасья Федоровна потому наняла его теперь гувернером к сыну.

Ион относился к юноше как старший друг, готовый помочь в занятиях. Впоследствии Ион сам окончил юридический факультет и даже получил звание доктора прав.

На нравственно-политическом факультете Московского университета читались два-три философских курса. А основное место в его программах занимали науки, необходимые юристам или будущим государственным деятелям: политические — то есть, государственное право, международное право, уголовное судопроизводство Российской империи, законодательство разных народов, политическая экономия.

Читался и курс естественного права, которому придавали большое значение еще в XVIII веке. На этих лекциях профессор разъяснял:

какие законы поведения и права свойственны человеку по самой его природе, независимо от того или иного государственного строя;

какие поступки можно было бы считать законными по самому существу в то время, когда первые люди жили в первобытном, «естественном состоянии», не вступив еще в «общественный договор», положивший начало государственной власти.

Профессор говорил, что по «естественному закону» каждый человек имеет право защищаться от несправедливой обиды и в естественном состоянии все люди по своей природе равны.

Но затем он доказывал студентам, что государство, которое люди сами создали для общего блага, вынуждено накладывать на них неодинаковые обязанности, а потому и дает им неодинаковые права. Тот, кто занимает более высокое положение, естественно, должен иметь и больше прав.

Так, несмотря на «природное равенство» всех людей, оправдывался монархический строй, привилегии дворянства и бесправное положение низших классов.

Студенты-дворяне еще в раннем детстве начинали понимать, что принадлежат к «благородному» сословию, и привыкали считать разночинцев, а тем более крестьян,

[31]

людьми «низкой породы». Все, что они видели вокруг себя, укрепляло это их представление. И даже любой номер газеты «Московские ведомости», получавшейся в каждом состоятельном доме, свидетельствовал о том же.

На первых страницах «Московских ведомостей» печатались официальные известия о всех награждениях орденами, о перемещениях по службе в гвардейских полках, о новых назначениях на разные Должности. Почти всегда московские дворяне встречали в этом отделе знакомые фамилии каких-нибудь родственников или просто людей того же круга.

А на последних страницах помещались разнообразные объявления и извещения.

Объявления господ о продаже дворовых людей были уже запрещены как «непристойные», чтобы замаскировать открытую торговлю людьми в розницу. Но они заменялись условной формулой: «Отпускается в услужение». В газете печаталось: «Отпускаются в услужение 2 девки по 17-ти лет, способные за госпожою ходить и знающие разные рукоделия». Все понимали, что это значит: продаются.

А извещения судов о продаже крепостных с аукциона за долги господ по-прежнему печатались без стеснения. Казенные учреждения часто так или иначе прямо уведомляли о торговле людьми.

Из номера в номер шли объявления и о побегах. Так, например, студент Грибоедов и его товарищи могли прочесть в «Московских ведомостях», что «из дому гвардии прапорщицы Елизаветы Ивановны Раевской бежал дворовый ее человек Николай Андреянов... сманя с собой ее же женщину Прасковью Васильеву». Помещица просила: «ежели они где окажутся, благоволено б было представить их, куда по закону следует».

По таким объявлениям можно было представить себе судьбу крепостных слуг. Однако это было так привычно, что читатели газеты не задумывались над тем, как несправедливо крепостное право в своей основе.

Но, слушая лекции по естественному праву, студенты, несмотря на все оговорки профессоров, нередко начинали думать о правах человека и о справедливом общественном устройстве.

Профессор Цветаев, сам вышедший из среды студентов-разночинцев, считался человеком благонамеренным.

[32]

Однако он иной раз высказывал на лекциях мысли, побуждавшие студентов задуматься о порядках Российского государства.

«Цветаев говорил о преступлениях разного рода и, между прочим, сказал, что нигде в иных случаях не оказывают более презрения к простому народу, как у нас в России. (Хотя и больно, очень больно было слушать это, однако должно согласиться, что бедные простолюдины нигде так не притесняемы, как у нас.) Цветаев приводил в пример, что многие молокососы (так говорил он), скачущие в каретах, позволяют (приказывают даже, прибавлю я) своим форейторам бить (ненаказанно, говорит Цветаев) бедных простолюдинов на улицах, несмотря на то, что полицейские чиновники сами стоят на улицах»,— писал в мае 1808 года студент Н. И. Тургенев, будущий участник движения декабристов.

Вместе с другими и студент Грибоедов после лекций не мог не думать, о том, что «естественные права» людей грубо нарушаются законами и порядками в России.

Студенты охотно занимались у законоведа Сандунова. Прежде чем стать профессором Московского университета, он долго служил в том отделении Сената, куда в порядке апелляции поступали приговоры по самым сложным делам.

Теперь Сандунов, рассказывая на лекциях о российских законах, часто знакомил студентов с тем или иным подлинным судебным делом. Затем он предлагал желающим выступить в аудитории для защиты или обвинения подсудимых. А в конце занятия Сандунов разбирал речи студентов и объявлял, каков должен быть приговор.

Грибоедов слушал лекции Сандунова и участвовал в этих упражнениях.

Несколько особое положение в университете занимал профессор Иоганн Буле.

Буле, бывший профессор Геттингенского университета, одного из лучших в Германии, отличался основательными знаниями в нескольких науках. Но, живя в Москве только с 1804 года, он недостаточно хорошо говорил по-русски и читал лекции на французском языке, понятном для студентов-дворян, или по латыни, которую должны были знать студенты-разночинцы из бывших семинаристов. Те, кто плохо знал эти языки, предпочитали слушать других профессоров.

[33]

В молодости Буле с необыкновенным увлечением изучал греческую литературу и философию. Говорили, что в те годы он работал по четырнадцать часов в день.

Особенно много он потрудился над исследованием сочинений греческого мыслителя и ученого Аристотеля.

— Для того чтобы пользоваться сочинениями Аристотеля, нужно прежде всего исследовать, какие из них действительно им написаны, а какие только приписываются ему,— говорил Буле.

Он стал усердно работать над изданием произведений Аристотеля, с подробными комментариями. Буле выпустил в Германии шесть томов критического издания сочинений Аристотеля. Оставалось издать еще столько же, но средства для издания кончились.

Была и еще одна причина, почему эта работа Буле шла медленно. Он много сил отдавал изучению других наук: истории изящных искусств, философии, естественному праву.

Получив приглашение стать профессором Московского университета с хорошим жалованьем, Буле согласился, надеясь, что большое жалованье даст возможность со временем закончить издание сочинений Аристотеля.

Буле взял с собой некоторые материалы для комментирования еще не вполне подготовленных томов. Но в Москве он не смог сосредоточиться на дальнейшем изучении Аристотеля. Пришлось читать лекции по истории изящных искусств на словесном отделении. А на нравственно-политическом факультете Буле читал историю философии и один из курсов по естественному праву. Когда Грибоедов стал студентом этого факультета, он начал слушать лекции Буле по философии и бывать у него дома.

На полках его библиотеки Грибоедов мог увидеть выпуски научного, библиографического журнала «Московские ученые ведомости», над изданием которого Буле работал в 1805—1807 годах.

Широкий круг научных интересов Буле и его самоотверженный труд становились для студентов наглядным примером беззаветного служения науке.

В июне 1810 года Грибоедов окончил нравственно-по- литический факультет и получил звание кандидата прав. Настасья Федоровна разрешила сыну продолжить учение в университете. Грибоедов записался на физико-матема-

[34]

тический факультет; теперь ему предстояло слушать лекции не только по физике и математике, но и по астрономии, ботанике, минералогии.

На этом факультете особенно любили физика Петра Ивановича Страхова. Сын простого пономаря, он только благодаря труду и большой одаренности стал одним из лучших профессоров Московского университета.

Живо и интересно рассказывал Страхов о законах физики, поясняя свои слова прекрасно поставленными опытами.

На его публичных лекциях бывали люди, принадлежавшие к разным кругам московского общества. Даже светские дамы иногда приезжали в эти дни в университет.

«Физические лекции П. И. Страхова час от часу более привлекают публику. Они чрезвычайно занимательны по своим экспериментам. Я не пропускаю и не пропущу ни одной, сколько бы ни было другого дела. Страхов говорит просто, ясно и увлекательно», — писал еще в 1805 году в своем дневнике студент Жихарев, вовсе не отличавшийся прилежанием.

Лекции Страхова слушал и Грибоедов. Возможно, однако, что на занятия большинства профессоров физико- математического факультета он не ходил. Посещение лекций не считалось обязательным, а Грибоедов в это время был занят другим делом. Он задумал получить звание доктора прав и стал готовиться к экзаменам, слушая, помимо того, и специальный курс по истории философии, который Буле читал нескольким слушателям у себя дома.

Старому профессору понравился умный и серьезный студент. Буле подарил ему книгу французского ученого Дежерандо «Сравнительная история философских систем».

Испытания, которые надо было выдержать, чтобы стать доктором прав, были серьезнее, чем экзамены на звание кандидата наук. Однако получивший звание доктора не превращался тем самым в деятеля науки.

Это было только своего рода удостоверение о более основательных сведениях в той или иной науке по сравнению с уровнем знаний оканчивающего университет.

В июне 1812 года Грибоедов закончил подготовку к предстоящим экзаменам, но держать их не пришлось.

[35]

 «Я был готов к испытанию для поступления в чин док-тора, как получено было известие о вторжении неприятеля в пределы отечества нашего... — писал впоследствии Грибоедов.— Я решил тогда оставить все занятия мои и поступить в военную службу».

Не могло быть и речи, чтобы держать эти экзамены в грозный год Отечественной войны. О чине доктора прав Грибоедов больше не думал.

Многогранное высшее образование полезно не только потому, что дает большое количество различных сведений, но и по другой причине: оно особенно хорошо дисциплинирует и шлифует ум.

Способности Грибоедова окрепли в студенческие годы. Он окончил университет широкообразованным человеком.

Разумеется, не только знания, которые давал университет, оказывали влияние на Грибоедова. Он встречался в аудиториях со сверстниками и разговаривал с ними о том, что узнавал или читал, о чем думал. Как всегда в юности, незаметно завязывались те дружеские связи, которые иногда больше дают для умственного роста, чем иные курсы лекций.

Вместе с Грибоедовым учились некоторые начитанные и вдумчивые юноши одного с ним круга. Они уже в эти годы жили во многом совсем другими интересами, чем люди, окружавшие их с детства.

Среди этих студентов выделялись три сверстника Грибоедова: Петр Чаадаев, его двоюродный брат князь Иван Щербатов и Иван Якушкин.

По матери Петр Яковлевич Чаадаев был родным внуком князя М. М. Щербатова, известного историка и писателя второй половины XVIII века.

В памфлете «О повреждении нравов в России» М. М. Щербатов правдиво изобразил придворных Екатерины II, не пощадив и саму императрицу. Ни этот памфлет, ни другие публицистические произведения Щербатова не могли быть напечатаны при его жизни, хотя смелость обличений и самостоятельность мысли своеобразно соединялись у него с консервативными убеждениями.

Петр Чаадаев рано потерял родителей и жил с братом у своего дяди князя Дмитрия Михайловича Щербатова. Дядя Чаадаева был важный московский барин, очень гордившийся знатностью и богатством, однако придавав-

[36]

ший большое значение настоящему образованию. Д. М. Щербатов приглашал самых лучших учителей к своему сыну Ивану и к племянникам.

«Он давал своим детям образование совершенно необыкновенное... дорогое, блистательное и дельное»,— вспоминал потом один из сверстников Чаадаева.

Петр Чаадаев научился прекрасно говорить и свободно писать на французском, немецком и английском языках. У него рано проявилось некоторое сходство с его знаменитым дедом.

Чаадаев был высокоодарен и даже в детские годы самостоятелен в суждениях и поведении. Старый князь М. М. Щербатов держался с холодной и корректной гордостью. А его юный внук никогда не терял чувства собственного достоинства, соединенного со светской вежливостью. И когда взрослые гости Дмитрия Михайловича Щербатова заговаривали с подростком Петром Чаадаевым, вдруг оказывалось, что перед ними собеседник, со словами которого приходится считаться.

Так случилось, что этот мальчик занял одно из первых мест среди «московской детской знати», как говорили тогда.

Чаадаев читал очень много; рано начал собирать собственную библиотеку и уже в студенческие годы, не довольствуясь лавками московских букинистов, сам выписывал книги от известного французского издателя Дидо.

Грибоедов тоже хорошо знал три иностранных языка и так же много читал.

Умный, замкнутый, сдержанный Грибоедов, как и Чаадаев, умел держаться со спокойной уверенностью.

Между ними протянулись нити дружбы. Они вместе слушали лекции по философии у профессора Буле, ценившего их способности.

Князь Иван Щербатов и Иван Якушкин были очень дружны между собой и крепко связаны с Чаадаевым. Грибоедов близко знал обоих.

Отец хотел воспитать Ивана Щербатова так, чтобы он стал достойным представителем своего старинного знатного рода. А сын вырос далеким от честолюбия, простым, правдивым и серьезным юношей. Он считал делом чести не получение высоких чинов й постов, а готовность поступать так, как должно, не стремясь к наградам и не боясь неприятностей.

[37]

Таков же был и Якушкин, сын незнатного дворянина, подружившийся с Иваном Щербатовым в годы учения.

И обоих ждала сходная участь, которую никак нельзя было предвидеть в их детстве и юности.

Иван Якушкин провел многие годы на каторге и в ссылке, а Иван Щербатов после нескольких лет заключения в крепости был отправлен на Кавказ и там умер.

Сохранились только скудные сведения о связях Грибоедова с Чаадаевым, Якушкиным и Щербатовым. Но и эти немногие упоминания важны, потому что помогают узнать круг тех людей, с которыми Грибоедов дружил или встречался в юности.

Товарищем студенческих лет был и Никита Муравьев; с ним Грибоедов учился на физико-математическом отделении и встречался после окончания университета.

Никита Муравьев, сын попечителя Московского учебного округа и куратора Московского университета, получил в детстве блестящее образование. Он рано изучил латинский и греческий языки, прекрасно владел французским и немецким, свободно Читал по-английски. Лучшие учителя давали ему уроки истории, географии, естествознания и математики.

В студенческие годы он особенно интересовался математикой и даже переводил с французского книгу «Элементы математики». Еще подростком познакомился с сочинениями Вольтера. Маленькие томики произведений этого писателя, который зло и тонко высмеивал королевскую власть, церковные верования и многие законы, читали в то время все образованные молодые люди.

Никита Муравьев, Якушкин и некоторые другие товарищи Грибоедова по Московскому университету стали потом декабристами.

Нет оснований полагать, что уже в студенческие годы у них выработались какие-либо революционные убеждения. Несомненно только, что разностороннее образование и широкий круг чтения приучили их самостоятельно думать. Позже это помогло понять, что самодержавие, крепостное право и произвол чиновников можно устранить только путем решительной борьбы и восстания, которое изменит государственный строй в России.

Грибоедов не оставил списка книг, прочитанных в ранней юности, как это сделал четырнадцатилетний Пушкин в стихотворении «Городок». Но несомненно, что в ос-

[38]

новном круг чтения Грибоедова, Никиты Муравьева и их товарищей в эти годы таков же, хотя они были несколько старше Пушкина. Грибоедов, так же как и юный Пушкин, читал Гомера, Вергилия и Горация, Вольтера, Расина и Руссо.

На полках его книжного шкафа, вероятно, тоже стояли рядом

С Мольером — исполином

Фон-Визин и Княжнин,

Книги этих писателей называл студентам и Мерзляков; Грибоедов не только читал пьесы Мольера, Фонвизина и многих других писателей, но и видел их на сцене в эти же годы.

В Московском русском театре, помещавшемся тогда на углу Петровки, где теперь стоит Большой театр, шли то трогательные, то совершенно пустые переводные пьесы; сентиментальные драмы Ильина из крепостной жизни и такие значительные произведения, как «Недоросль» и «Бригадир» Фонвизина; играли даже «Ябеду» Капниста, долго бывшую под запретом. Студент Грибоедов, несомненно, знал эту комедию, в которой остро высмеивались волокита, взятки и произвол, господствовавшие в российских судах.

Особенный успех имела трагедия Озерова «Дмитрий Донской», поставленная в 1807 году, когда Грибоедов уже учился в университете.

В этой трагедии, написанной звучными стихами, прославлялся победитель татар князь Дмитрий Донской, восстановивший «страны Российской честь». Трагедия была написана после тяжелого поражения русской армии под Аустерлицем и имела особенный успех потому, что многие стихи звучали как призыв восстановить славу русского оружия.

Зрительный зал шумно аплодировал заключительным стихам, обращенным к царю:

Прославь, и утверди, и возвеличь Россию!

Как прах земной, сотри врагов кичливу выю,

Чтоб с трепетом сказать иноплеменник мог:

Языки, ведайте: велик Российский бог!

Молодых зрителей волновали не только патриотизм, но и рыцарские чувства, которые Озеров придал своему герою.

[39]

А между тем в трагедии Озерова было много исторически неверных сцен. Но даже знаменитый старый актер Иван Афанасьевич Дмитриевский, один из создателей русского театра, сказал однажды о ней своему собеседнику, поэту Державину:

— Можно бы сказать и много кой-чего насчет содержания трагедии и характеров действующих лиц, да обстоятельства не те, чтоб критиковать такую патриотическую пьесу, которая явилась так кстати и имела неслыханный успех.

Возможно, что студент Грибоедов испытывал на представлении «Дмитрия Донского» те чувства, которые волновали весь зрительный зал. Однако острый ум помог ему увидеть слабые стороны этой трагедии.

«Он написал в стихах пародию на трагедию «Дмитрий Донской», под названием «Дмитрий Дрянской», по случаю ссоры русских профессоров с немецкими за залу аудитории, в которой русские и немецкие профессора хотели иметь кафедру», — рассказывал впоследствии Степан Никитич Бегичев, друг Грибоедова.

Эта пародия — первое литературное произведение Грибоедова, о котором дошли до нас определенные сведения. Она была написана в 1810 году, когда Грибоедову исполнилось шестнадцать лет.

Пьеса Озерова начиналась советом русских князей, задумавших изгнать татар, а пародия — совещанием русских профессоров, желающих удалить немцев из Московского университета.

В стан Дмитрия Донского приезжает влюбленная в него княжна Ксения. А в университет перед началом борьбы приходит некая Аксинья.

Вождь русских профессоров Дмитрий Дрянской, ополчившись на немцев, выходит вперед и начинает читать номер издаваемого им журнала. Немцы погружаются в глубокий сон, и русские профессора побеждают.

Эта пародия не была напечатана, и рукопись ее, по-видимому, сгорела. Однако дошедший до нас краткий пересказ показывает, что уже в самой ранней юности Грибоедов мог с легкой насмешкой говорить о всеми признанной трагедии и о профессорах, к которым полагалось относиться почтительно.

Те дворяне, которые говорили по-французски лучше, чем по-русски, часто предпочитали посещать француз-

[40]

ский театр. Там постоянно встречались друг с другом и молодые люди из московского «высшего света».

Грибоедов не раз мог видеть на сцене французского театра «Мещанина во дворянстве», «Тартюфа» и другие комедии Мольера. Мольер точно чеканил образы. В его комедиях люди на сцене действуют так, будто живут на самом деле.

Сидя в партере французского театра, Грибоедов замечал, что каждый, из действующих лиц говорйт так, что «сам собою живописуется характер», как выражался на своих лекциях Мерзляков.

Такое же чувство Грибоедов испытывал, когда смотрел в русском театре или перечитывал комедии Фонвизина «Недоросль» и «Бригадир».

Правила, которые он узнавал на лекциях по теории литературы, неразрывно сливались с театральными впечатлениями. Они постепенно включались в общий запас наблюдений, переживаний и размышлений, накапливавшийся с годами.

Разностороннее образование, книги, театральные впечатления значительно расширяли кругозор той молодежи, к которой принадлежал Грибоедов. Сочинения Вольтера, Руссо и некоторых других писателей знакомили их с идеями политической свободы. Возможно, что Грибоедов и некоторые его сверстники читали и запрещенную книгу Радищева «Путешествие из Петербурга в Москву», сохранившуюся в немногих экземплярах.

Вместе с тем они пока еще оставались светскими молодыми людьми, живущими в привычном кругу родственных и знакомых московских семейств. Они по-прежнему соблюдали неписаные, но обязательные законы, принятые в этой среде: пользовались услугами множества крепостных слуг, были безукоризненно одеты, умело поддерживали в гостиной любезный и непринужденный разговор.

Так Чаадаев, отличавшийся уже в ранней юности широкой начитанностью и остротой мысли, славился изяществом манер, умением одеваться со вкусом, танцевать мазурку и кадриль.

Зимой каждую неделю в прекрасном Колонном зале Благородного собрания, залитом мягким светом множества восковых свечей, сиявших в хрустальных люстрах, танцевали под звуки музыки светские девушки и юноши

[41]

вместе с другими «кавалерами» и дамами из московских дворянских семейств.

В такие вечера на Большой Дмитровке 1 и вдоль Охотного ряда 2 стояли длинными вереницами кареты. Бородатые кучера в синих, зеленых и черных кафтанах часами мерзли на улице, а лакеи толпились в подъезде и раздевальне, ожидая, когда потребуется подать шубу господам.

— Сегодня на балу вся Москва,— говорили в Благородном собрании.

В действительности, по официальным данным, дворяне к началу 1812 года составляли только около семи процентов населения Москвы. Да и из них бывали в Благородном собрании лишь более или менее состоятельные семьи, которые могли заказывать дорогие бальные платья и костюмы.

На семнадцать тысяч московских дворян приходилось восемьдесят четыре тысячи дворовых людей. Иначе говоря, в среднем каждого дворянина обслуживало пятеро крепостных слуг. А чернорабочих, плотников, столяров, кузнецов и других трудящихся людей, обычно из крестьянских семейств, насчитывалось в Москве больше ста тысяч человек.

Но для дворян «всю Москву» составлял только их круг. И чем выше стояла семья на общественной лестнице, тем теснее сужалось в ее представлении московское общество, подразумевающееся под словами «вся Москва».

Многие понятия и обычаи, незаметно усвоенные с детства в родительском доме, сохраняли власть даже над широко образованными и умными юношами. Это сказывалось и при выборе ими жизненного пути после окончания университета.

Уже давно прошли те времена, когда закон обязывал дворян зачислять сыновей на военную службу. Но в очень многих дворянских семействах соблюдалось это правило.

«Даже до первой четверти нашего века 3 все дворяне, не исключая и самых мелких, гнушались гражданской

_____

1. Улица Пушкина.

2. Проспект Карла Маркса [и снова Охотный ряд].

3. XIX века.

[42]

службой, называли ее подьяческою, а те, кои почему-либо не поступали в военную службу, вступали в министерство иностранных дел», — писал в своих «Записках» Свербеев, современник Грибоедова.

Научная работа, если она становилась профессией, тоже считалась делом, не вполне достойным дворянина, потому что на этом пути нельзя получить высокие чины.

Даже такой глубоко образованный человек, как куратор Московского университета М. Н. Муравьев, настолько вдумчиво готовившийся к воспитанию своего сына Никиты, что перечитал лучшие педагогические сочинения от творений знаменитого Яна Амоса Коменского 1 до книг Руссо, все-таки заранее внес мальчика в списки того гвардейского полка, в котором когда-то сам начал службу.

Если бы юноша из родовитой дворянской семьи задумал отдать свои силы науке, о нем стали бы говорить с таким же негодованием, с каким княгиня Тугоуховская в «Горе от ума» рассказывает о своем племяннике:

Чинов не хочет знать! Он химик, он ботаник,

Князь Федор, мой племянник!

Товарищи Грибоедова по университету Якушкин и Щербатов стали офицерами лейб-гвардии Семеновского полка. В мае 1812 года в этот полк был зачислен и Чаадаев.

Другие юноши из московских дворянских семейств поступили на службу в Коллегию иностранных дел.

Возможно, что и Грибоедов, окончив университет, сразу выбрал бы этот путь, если бы в последний год его студенчества не началась Отечественная война.

______

1. Ян Амос Коме некий — великий чешский педагог XVII века.

[43]

Цитируется по изд.: Муратов М.В., Муратова Т.Г. Александр Сергеевич Грибоедов. М., 1965, с. 24-43.

Вернуться на главную страницу Грибоедова

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС