Григорьев Аполлон Александрович

1822-1864

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Аполлон Александрович Григорьев

Егоров Б.Ф.

Аполлон Григорьев – литературный критик

I

Дед Аполлона Григорьева, простой крестьянин, пришел в Москву в нагольном тулупе — но дослужился до дворянства. Отца, воспитанника Благородного пансиона при Московском университете, могла бы ожидать блестящая чиновничье-дворянская карьера, если бы он не полюбил дочь крепостного кучера. Свадьба (со скандальными препятствиями, конечно) состоялась уже после рождения сына (Аполлон Александрович Григорьев родился 20 июля 1822 года), поэтому он оказался незаконнорожденным и долго именовался московским мещанином.

[03]

Зато отец, имевший доходное место в городском магистрате, дал ему хорошее домашнее образование с помощью наемных учителей, образование гуманитарное: глубокое знание европейской и русской философии, истории, литературы, свободное владение французским языком (позднее Григорьев еще выучил немецкий, английский и итальянский). Минуя гимназию, юноша поступил на юридический факультет Московского университета, который окончил в 1842 году первым кандидатом.

Григорьев был воспитан в романтической атмосфере тридцатых годов философией Шеллинга и Гегеля, поэзией Гете и Шиллера, Пушкине и Лермонтова, первыми романами Гюго и Жорж Санд, статьями Н. Полевого и молодого Белинского, игрой великого Мочалова.

Большое влияние оказали на Григорьева знаменитые профессора юридического факультета: T. Н. Грановский, Д. Л. Крюков, П. Г. Редкин — и содержанием своих лекций, которые читались на уровне передовой европейской науки, и — еще больше — своим духовным и нравственным обликом, воспитанием в студентах любви к науке, чувства человеческого достоинства и моральной ответственности.

Вокруг Григорьева образовался интересный студенческий кружок, в который входили поэты А. А. Фет и Я. П. Полонский, будущие столпы университетской науки С. М. Соловьев и К. Д. Кавелин, художник П. М. Боклевский и др.

С другой стороны, Григорьев вырос в мещански-купеческом Замоскворечье, влиявшем на него своей патриархальностью, религиозностью. А развращенная дворня слишком рано познакомила с такими чертами «народной» жизни, которые расшатывали представление о ее патриархальной гармонии. Григорьев превосходно описал свою юность в автобиографических записках «Мои литературные н нравственные скитальчества», там он подробно об этом рассказывает.

Противоречивое воспитание в значительной степени определило идеалы и мировоззрение Григорьева и даже его характер, нравственный, житейский облик. Романтически-возвышенный душевный строй, доброта и деликатность сочетались в нем с безалаберностью, безволием, наивным тщеславием; позднее, в пятидесятых годах, появилась страсть к алкоголю.

Молодой кандидат стал в своем же университете библиотекарем, а затем секретарем Ученого совета, однако тяготился канцелярской работой. К этому прибавилось недовольство зависимым положением в родительской семье — и Григорьев покинул службу и отчий дом и тайком убежал в 1844 году в Петербург, не имея

[04]

там ни родных, ни друзей, ни протекции. Канцелярская служба здесь тоже оказалась кратковременной и сменилась профессиональной литературной деятельностью.

Григорьев начал как поэт, затем пробовал свое перо и области романтической драмы и новеллы, с 1845 года стал сотрудничать в журнале «Репертуар и пантеон» в качестве театрального рецензента, в следующем году — в журнале «Финский вестник» как литературный критик. В начале 1847 года Григорьев возвращается в Москву и активно сотрудничает в газете «Московский городской листок».

Критические статьи Григорьева сороковых годов крайне противоречивы, как было противоречиво и мировоззрение автора. Романтическая московская юность бросила его в мистику, в масонский кружок.

Знаем мы об этом периоде очень мало. Масонство было запрещено при Александре I; репрессии николаевского правительства по отношению ко веем нелегальным собраниям еще более усилили конспирацию. На основе лишь отдельных разрозненных документов удалось сейчас неопровержимо доказать участие Григорьева в масонской организации 1, которое продолжалось и в Петербурге. Григорьева, очевидно, привлекали, как и толстовского Пьера Безухова, грандиозные утопические идеи коренного переустройства мира на началах братства, любви, высоких духовных и моральных качеств человека — в сочетании с тайной (конспирация) и романтической мистикой. От масонства был легкий путь к страстному увлечению христианским социализмом Жорж Санд и теориями Фурье. Однако положительная программа утопического социализма, особенно в фурьеристском варианте (космогонические фантазии о гармоническом единении планет, детально разработанные представления о будущем обществе, о равенстве и наслаждениях), сразу же стала вызывать у Григорьева внутренний протест. С другой стороны, рос его протест против масонской нормативности, против насильственного навязывания человеку моральных догм. Эти увлечения и отталкивания Григорьева нашли свое отражение в повестях, драмах, стихотворениях 2 и, конечно, в критических статьях

____

1. Интересующихся отсылаю к новейшей статье: Б. Я. Бухштаб, «Гимны» Аполлона Григорьева, в кн. того же автора «Библиографические разыскания по русской литературе XIX века», М. 1966.

2. Поэзия Григорьева находится в сложных взаимоотношениях с его мировоззрением и критической деятельностью. Ом. вступительные статьи П. П. Громова и Б. О. Костелянца к однотомникам поэзии Григорьева в изданиях Большой (Л. 1959) и Малой (М.—Л. 1966) серий «Библиотеки поэта».

[05]

1844—1846 годов. Нужно подчеркнуть, что если масонство было довольно редким, экзотическим явлением для России тех лет, то социализм Пьера Леру и Жорж Санд и фурьеризм, наоборот,— типические течения в жизни русской интеллигенции; в начале сороковых годов ими был сильно увлечен Белинский, в конце — многие петрашевцы.

Наряду с социалистическими и демократическими идеями в христианско-романтическом облачении приблизительно с 1845 года на Григорьева все более серьезное воздействие стала оказывать реалистическая школа Гоголя, статьи Белинского. Поэтому он положительно оценивает романы Герцена «Кто виноват?» и Гончарова «Обыкновенная история», типичные для «натуральной школы» повести И. И. Панаева 1.

«Вершиной» этого увлечения явились две рецензии Григорьева на знаменитый «Петербургский сборник» 1846 года, подготовленный Некрасовым и Белинским 2. Обе рецензии — весьма хвалебные, хотя здесь уже намечается некоторое противопоставление Гоголя его ученикам, образовавшим «натуральную школу». Гоголь, считает Григорьев, изображает мрачные низы общества, «насекомых», драматические конфликты в этом мире как бы сверху, с высоты общечеловеческого (христианского) идеала,— отсюда вытекает «величавое негодование» художника и беспощадность разоблачения мелочного и пошлого; а последователи Гоголя, особенно Достоевский в «Бедных людях», якобы слишком привязаны к мелкому в жизни, поэтизируют его, и при этом теряется идеал, духовная высота.

Так Григорьев пришел к своей рецензии на книгу Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями» («Московский городской листок», 1847, №№ 56, 62—(64). Здесь акценты расставлены несколько иные, поэтому своеобразной получилась и общая оценка книги. Она в корне отличается от тональности известного письма Белинского к Гоголю: Белинский был потрясен уходом Гоголя с пути художника-реалиста и делал все возможное, чтобы вернуть его на этот путь; Григорьев же стремился объяснить закономерность «ухода», а главное — стремился найти рациональное зерно в книге, хотя и говорил неоднократно о «болезненных» и «странных» идеях Гоголя.

В рецензии как бы стянуты в узел и подытожены основные мысли Григорьева сороковых годов. В поисках больших этических

____

1. «Обозрение журнальных явлений за январь и февраль». — «Московский городской листок», 1847, № 51; «Обозрение журналов за март», там же, № 66.

2. «Ведомости С.-Петербургской городской полиции», 1846, № 33, и «Финский вестник», 1846, т. IX (май).

[06]

ценностей он утверждает стремление человека к самоусовершенствованию, к моральному идеалу — одним из самых главных начал жизни, поэтому, во-первых, должен быть прочный, основательный идеал, во-вторых,— возможности для каждого человека идти к идеалу. На основании статей и художественного творчества Григорьева второй половины сороковых годов можно восстановить в общих чертах этот идеал: свободная личность, с напряженной, интенсивной духовной жизнью, с высокими моральными качествами и сознанием ответственности за свои поступки, с христианской любовью к людям, особенно к «меньшим»: к женщинам, детям, беднякам. Согласно такому идеалу отвергается гегелевское учение, из которого можно вывести идею всеобщей обусловленности явлений, то есть, по Григорьеву, идею фатализма и аморализма: если все обусловлено, все закономерно, то личность сковывается железными цепями такого предопределения и лишается внутренней активности, выбора, а без выбора нет свободы, следовательно, нет ответственности человека за свои поступки, нет морали (не забудем, что «фатальное» истолкование Гегеля вполне возможно: на этом основании возник так называемый «примирительный период» у Бакунина и Белинского в конце тридцатых годов).

Таким образом, Григорьев пришел к парадоксальным утверждениям, что вся русская «натуральная школа» (не только в лице «натуралистов» в нашем современном смысле — Буткова, Даля, Гребенки, но и применительно к вершинам: Тургенев, Гончаров, Некрасов, Достоевский), подобно гегельянству в философии, проникнута фатализмом и аморализмом, так как изображает ничтожную личность, совершенно «заеденную» средой. Григорьев при этом не учитывает, что в самом изображении «фатальной» несвободы личности может заключаться протест против среды: это критик поймет лишь десять лет спустя. Однако «недостатки» школы не мешают критику признавать ее великие заслуги в правдивом изображении современных характеров.

На «фатальном» фоне, естественно, возвеличивается и противопоставляется своим ученикам основатель «натуральной школы» Гоголь: он всю жизнь, подчеркивает Григорьев, боролся за цельного, гармоничного человека, но чем дальше, тем больше утрачивал веру в него, так как видел вокруг всеобщее «обмеление», духовное рабство, скуку («Мертвые души») ; в результате и возникла «болезненная» книга, где Гоголь взывает к идеалу и к усовершенствованию личности, что очень дорого и близко Григорьеву (в том числе—и «христианское» понимание идеала).

Таков итог Григорьева сороковых годов: от масонства и христианского социализма через «натуральную школу» — к Гоголю

[07]

(и художнику и моралисту одновременно). В течение всей жизни Григорьев будет придавать чрезвычайно большое значение моральному идеалу, будет соотносить с ним творчество любимых и нелюбимых писателей; будет также искать в искусстве «вершины», приближающиеся к идеалу. Во второй половине сороковых годов такой вершиной для критика стало творчество Гоголя.

[08]

Цитируется по изд.: Григорьев Ап. Литературная критика. М., 1967, с. 3-8.

<<  <<  Вернуться к оглавлению статьи Егорова >> Вперед >>

Вернуться на главную страницу А.А. Григорьева

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС