Григорьев Аполлон Александрович

1822-1864

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Аполлон Александрович Григорьев

Егоров Б.Ф.

Аполлон Григорьев – литературный критик

II

Наступило «мрачное семилетие» 1848—1855 годов. Жестоко разгромлен кружок Петрашевского, посажены в крепость видные славянофилы Ю. Самарин, И. Аксаков, сослан Тургенев. Лишь смерть спасла Белинского от репрессий. Невольно замирала публичность общественной мысли, распадались прежние кружки и группы, мысль уходила в подполье, в подспудные личные раздумья, о которых почти невозможно было высказаться в печати.

Правящие круги и продажная пресса усиленно пропагандировали уваровскую «триединую» формулу «православие, самодержавие и народность», хотя, между прочим, сам Уваров, министр «народного» просвещения, был уволен в отставку за недостаточную реакционность. С другой стороны, интеллигенция, как и в любую тяжелую для родины эпоху, серьезно размышляла о судьбах страны, нации, народа. Поскольку основные задачи современности — уничтожение крепостного права и свобода личности — пока еще не решались в острой классовой борьбе и являлись делом общенациональной значимости, ибо подавляющее большинство нации было заинтересовано в том или ином их решении, — постольку национальные проблемы и проблема народа выдвигались на первый план, причем почти всегда слитно, в единстве. Славянофилы уповали на патриархальную утопию, на возврат к допетровской социальной «гармонии»; «народ» они воспринимали как целостную общину, где нет места личному «капризу»,— следовательно, борьба за права личности отождествлялась с европейским буржуазным «эгоизмом». Западники типа Анненкова и Боткина (в «Современнике») и Дудышкина (в «Отечественных записках») развивали идеи Белинского о национальной специфике, об исторической обусловленности явлений, правда, без радикальной диалектики учителя, связывавшего национальное с сословным (народ «один хранит... огонь национальной жизни», «погасший в слоях «образованного» общества» 1) и де-

_____

1. В. Г. Белинский, Полн. собр. соч., т. VIII, М. 1955, стр. 173.

[08]

лившего соответствующие выводы социального характера; однако после Белинского в литературной критике понятия правдивости и народности, пусть и обедненные, уже были главенствующими. «Национальное» и «народное», хотя и в равных толкованиях, становились центральными проблемами в эстетике и литературной критике, так как это были единственные сферы, где подобные вопросы можно было в каких-то пределах ставить и обсуждать, ибо лишь в искусстве допустимо было относительно правдивое, неофициозное отображение современных закономерностей жизни.

Особое место в этих условиях заняла группа московской литературной молодежи во главе с А. Н. Островским, получившая название «молодой редакции» «Москвитянина». Издатель журнала профессор Московского университета М. П. Погодин был в эти годы близок к проповедникам «триединой» формулы, демократические черты мировоззрения (главным образом ненависть плебея к аристократам) сочетались у него с консервативным монархизмом.

Журнал «Москвитянин», основанный Погодиным в 1841 году, давно уже «дышал на ладан», издатель пытался привлекать к себе в помощники славянофилов (1846), Григорьева (1847), коллег-профессоров, но желание диктаторства в сочетании с патологической скупостью и осторожностью срывало эти планы. Однако в начале пятидесятых годов он все же был вынужден пойти на некоторые уступки, отдать молодежи литературно-критический отдел; при этом он, правда, продолжал вмешиваться во все дела и держал своих сотрудников в черном теле; возникали сотни больших и малых конфликтов, закончившихся в конце концов развалом «молодой редакции» и медленной смертью журнала, окончательно погибшего в 1857 году.

Первоначальное ядро «молодой редакции» составил Островский вместе со своими друзьями юности Е. Н. Эдельсоном и Т. И. Филипповым, которые в прошлом десятилетии были настроены весьма радикально (явно сочувственно отнеслись к французской революции 1848 года, хвалили «натуральную школу», статьи и повести Герцена), а в 1850 году уже достаточно «остепенились».

Очевидно, атмосфера «мрачного семилетия» не могла не повлиять на настроения кружка. Юношеский материалистический дух сменился у Филиппова глубокой религиозностью; в его «москвитянинских» статьях слишком большое место будет занимать православное морализирование. А Эдельсон от «натуральной школы» пришел к декларациям «чистого искусства», проповедуемого тоже не без дидактики и нормативного навязывания читателю; это сближало Эдельсона с Филипповым.

[09]

Сам глава группы Островский начал поддаваться славянофильским идеям. В первой своей «москвитянинской» рецензии на повесть Е. Тур «Ошибка» (I860) он наряду с реалистическими принципами утверждал, что «в иностранных литературах» «произведения, узаконивающие оригинальность типа, то есть личность, стоят всегда на первом плане, а карающие личность — на втором плане и часто в тени; а у нас в России наоборот» 1 — «отвращение» от всего «личного, эгоистически отторгшегося от общечеловеческого», отсюда — «нравственное», «обличительное» отношение к личному началу, народность литературы связывается с усилением «этого обличительного элемента». Правда, здесь «личному» противостоит не «народная общность», как у славянофилов, а общечеловеческий идеал, но в скором времени ситуации пьес драматурга станут давать повод к славянофильскому их истолкованию именно из-за противопоставления личности, то есть якобы мечущемуся буржуазному эгоисту,— патриархального русского мира, где царит покой, степенность, всепрощение, человечность.

Своеобразную позицию вначале занимал в кружке самый молодой его член Б. Н. Алмазов, студенческий знакомый Филиппова и Эдельсона по Московскому университету. Живой, ироничный, он сперва был далек от религиозной морали, ратовал за простоту, естествен несть, непрактичность молодости, писал остроумные, хотя и неглубокие, фельетоны, совершенно необычные для прежнего «Москвитянина», в которых издевался над догматизмом западников и славянофилов и противопоставлял Гоголя, как субъективного лирика и гиперболизатора, Островскому, объективному художнику, «математически верному действительности». Впрочем, к 1852 году Алмазов как-то потускнел, остепенился, в его статьях тоже появились оттенки морализаторства и преклонения перед русской патриархальностью.

Вообще членов «молодой редакции» стала объединять любовь к Островскому, выдвигавшемуся ими на первое место в русской литературе, любовь к русскому народному быту и творчеству и, соответственно,— враждебное отношение к «западничеству» и «натуральной школе», понимаемой приблизительно как «натурализм» в дурном смысле.

С конца 1850 года группа занимает главенствующее место в литературно-критическом отделе «Москвитянина» (я не говорю об остальных участниках «молодой редакции» — поэтах Л. А. Мее и

____

1. А. Н. Островский, Полн. собр. соч., т. XIII, М. 1952, стр. 140—141.

[10]

H. В. Берге, писателе А. А. Потехине и других лицах, так как это увело бы нас з сторону от основной темы). Именно в это время с «молодой редакцией» сближается Григорьев, который тоже принял самое живое участие в журнале, настолько активное, что когда через несколько месяцев, в конце 1851 года, Островский, из-за конфликтов с Погодиным и желания целиком посвятить себя драматургии, отошел от редакционной работы, то Григорьев стал в центре кружка.

Увлекающийся до фанатизма, человек больших страстей и глубоких мыслей, разносторонне образованный, он, конечно, по праву стал вождем направления.

И сразу же он оказался и в единстве и в противоречиях с товарищами по журналу. Некоторые черты его воззрений еще конца сороковых годов: нравственный пафос, неприязнь к натуралистическому копированию жизни — смыкались с идеями новых друзей по «молодой редакции»; некоторые — изменились под влиянием соратников. На какое-то время он проникся идеями «патриархальности», стал считать, что напряженность, интенсивность, борьба — не характерные свойства русского народа.

В первой большой «москвитянинской» статье Григорьева — «Русская литература в 1851 году» — уже отражены эти идеи, но здесь же много и своего, отличного от взглядов Эдельсона или Филиппова. Никто из «молодой редакции», если не считать Островского-критика, не был связан так с методом Белинского, как Григорьев. Он объявляет себя сторонником «исторической критики», подчеркивает, что миросозерцание художника обусловлено эпохой и «местными историческими обстоятельствами» (но чтобы избежать «фатализма», он апеллирует к идеалу!); возможно, что в самом выборе жанра годового литературного обозрения Григорьев как бы следовал Белинскому. И еще отметим существенные черты, идущие от григорьевской юности и проходящие потом сквозь всю его жизнь; о них хорошо сказал сам критик в более позднем письме к Эдельсону от 13 ноября 1857 года, вспоминая начало деятельности «молодой редакции» в 1851 году: большинство требовало выработки общих принципов; «я сказал тогда, что не время, пока удовольствуемся одним общим: «Демократизмом» и «Непосредственностью». Оказалось, что только это и было общее, да и от этого пошли в стороны, так что в строгой сущности только Островский и я остались верны тому и другой: и в чувстве и в сознании. Ты, верный невольно в чувстве, в сознании весьма часто уклонялся и уклоняешься; Борис (Алмазов — Б. Е.) никогда не имел демократического чувства и по странной иронии своего юродства в сознании шел дальше всех. Тертий (Филиппов. Б. Б.)... но если б знал,

[11]

до чего и сколь основательно развилась во мне вражда к официальному православию, в которое он ушел...» 1

Григорьев здесь не очень точен в формулировках, но общая тенденция очерчена правильно: уже в 1852—11853 годах пути друзей стали расходиться.

«Непосредственность», как и демократизм,— тоже юношеская черта Григорьева, сохранившаяся до смертного часа: это — и человеческая наивность, свежесть восприятия мира, и полнейшая житейская и журналистская нерасчетливость, и, что очень важно для критического метода, — романтическое отношение к искусству и действительности. У нас, к сожалению, еще слишком расплывчаты и многозначны литературоведческие термины. Применительно к Григорьеву романтизм — прежде всего приподнятое, интенсивное, одухотворенное переживание при восприятии жизни и искусства, затем — такое свойство романтизма, направления в европейских литературах начала XIX века, как пафос субъективности; пафос этот, хотя и приглушенный тенденциями «молодой редакции» («патриархальность»), не смог исчезнуть.

Да и «патриархальность» у Григорьева особая. Здесь тоже проявился значительно более глубокий его демократизм по сравнению с товарищами по критическому отделу «Москвитянина» и опять сближающий его с Островским. Он ищет не просто народные начала, но те, которые бы .разнились свободно, не будучи стиснуты крепостным гнетом; такую патриархальную свободу он находит в купечестве: «класс, в котором... сохранились наиболее остатки народного быта и развились притом на свободе, широко, вольно» 2.

Именно в этом усматривал Григорьев одно из главных своих отличий от славянофилов, как он сообщал в письме к А. И. Кошелеву от 25 марта 1856 года: не столько в крестьянстве, сколько в купечестве он усматривал самобытные черты русского народа («Материалы», стр. 151).

Пусть Григорьев идеализировал при этом любимое сословие, важно другое — критик ищет в жизни проявления свободы, широты натуры, человечности, «качества веселости, доброты и здоровья» (наст. изд., стр. 52), а это сближает его идеал с народной этикой и эстетикой. С этим идеалом он и соотносит творчество писателей.

____

1. «А. А. Григорьев. Материалы для биографии», Пг. 1917, стр. 184. Дальнейшие ссылки на это издание даются сокращенно в тексте: «Материалы», стр. 184.

2. «Замечания об отношении современной критики к искусству», «Москвитянин», 1855, № 13—14, стр. 118.

[12]

Уже в первом «москвитянинском» обзоре («Русская литература в 1851 году») обнаружилась характерная черта методологии Григорьева-критика: он стремится сразу охватить два аспекта художественного творчества — отражение объективной действительности и отражение субъективного идеала. Еще более четко эти проблемы он будет решать в следующей крупной статье — «Русская изящная литература в 1852 году»: «Деятельность всякого истинного художника слагается из двух элементов — субъективного, или стремления к идеалу, и объективного, или способности воспроизводить явления внешнего мира в типических образах...» (наст, изд., стр. 54—55). Идеал Григорьев объявляет как будто «вечным», не зависимым от личности. Казалось бы, в свете такого идеала и отражение его в искусстве должно носить не субъективный, а объективный характер. Однако Григорьев в том-то и усматривает оригинальность художника, что каждый по-своему соотносит идеал с действительностью, да, оказывается, и понимают художники и жизнь и идеал по-разному.

Ближе всего Григорьеву Островский, у которого «коренное русское миросозерцание, здоровое и спокойное» (наст, изд., стр. 61); у Писемского нет ясного идеала, отчего его произведения не поднимаются над уровнем изображаемой действительности; у Гончарова в «Обыкновенной истории» — ложный идеал (утверждение «практичности»). Таким образом, «вечный идеал» оборачивается этической и эстетической нормой самого Григорьева, с которой соразмеряются художественные произведения как отражения соответствующих норм их авторов.

Гоголь с его тягой к максималистскому христианскому идеалу, недостижимому, оторванному от действительности, от народа, объявляется уже пройденным этапом. Немного погодя, в письме к Погодину от начала 1856 года, Григорьев так отзовется о Гоголе «Выбранных мест...»: «В этом-то идеализме и ошибка, и вред моральный последнего гоголевского направления» («Материалы», стр. 149). И на место «вершины» в современной литературе выдвигается ученик Гоголя Островский, творчество которого и идеал которого трактуется Григорьевым в свете его собственного идеала «москвитянинского» периода.

В таких соотношениях и заключается основной стержень критического метода Григорьева. Декларации об объективной действительности и типических образах, идущие от исторической критики Белинского, не голословны,— критик пытается определить жизненность и характерность образов и ситуаций, но больше всего Григорьева интересует именно отношение писателя к идеалу и жизни и наличие этого отношения в художественном произведении (немалое место занимает и рассказ о впечатлениях и чувствах кри-

[13]

тика, то есть уже об отношении читателя к произведению). Поэтому писатели, стремящиеся к объективности, к устранению своей личности и личного отношения к героям (іПисемский), осуждаются не меньше, чем писатели с «ложным» идеалом (Гончаров), и их творчество почти не анализируется. Зато подробно разбираются произведения близких к критику художников, в частности, «Бедная невеста» Островского, и каждый образ наряду с определением типичности рассматривается с точки зрения отношения драматурга: автор «не пощадил Мерича, не идеализировал Добротворского»; «замоскворецкий мир» изображен «без малейшей злобы и задней мысли»; «нет возможности сердиться читателю на бедную старуху, когда ни автор, ни сама Марья Андреевна на нее не сердятся»; к Добротворскому «автор отнесся необыкновенно правильно и человечно»; к матери Хорькова «автор, видимо, относится со смехом», и т. д. Здесь явно сказалась романтическая закваска: и стремление к универсальной, «синтетической» целостности мира, к охвату всех его сторон (действительность — идеал — художник — произведение — критик), и пафос субъекта, личности. Как ни пытается Григорьев отвергнуть в свете своих «примирительных» идей «гордую» личность, но он невольно тянется к таланту, яркой самобытности, пытается раскрыть оригинальную субъективность художника, а это уже важная предпосылка к следующему шагу, к признанию права личности отвергнуть «спокойную» российскую действительность.

Интересно, что большая часть обзора русской литературы 1852 года посвящена поэтам, наиболее лиричным и в этом смысле субъективным художникам. Григорьев значительно бережнее подходит к их индивидуальности, чем к прозаикам, считая главным достоинством поэта «искренность того чувства, с которым он лирически относится к мирозданию и человеку,— будет ли это чувство спокойное или негодующее, грустное или веселое...» (наст. изд., стр. 81). Это не мешает, правда, критику и поэтов рассматривать сквозь призму своего идеала, но в области лирики, особенно при анализе стихотворений Огарева и Фета, .Григорьев несравненно более терпим к напряженности, противоречивости, «болезненности», то есть к тем свойствам русской литературы сороковых — начала пятидесятых годов, которые в первой части обзора, посвященной прозе и драме, осуждались с ходу. Непосредственное поэтическое чувство Григорьева разрывало путы «патриархального» идеала, мы видим прямо на страницах статьи борьбу этих двух основ, из-за чего в статье возникает настоящий человеческий драматизм, и он волнует не меньше, чем анализ поэтического творчества; впрочем, он неотделим от анализа, слит с ним.

В дальнейшем, к концу «мрачного семилетия», романтическая

[14]

мятежность Григорьева сильно ослабевает, а пафос «патриархального» идеала усиливается. Все его крупные статьи в «Москвитянине» 1855 года: «О комедиях Островского и их значении в литературе и на сцене», «Замечания об отношении современной критики к искусству», «Обозрение наличных литературных деятелей» — пронизаны этим пафосом, в них .много полемической односторонности и мало настоящих открытий. И весь журнал «Москвитянин», в целом имевший еще более консервативное лицо, чем статьи Григорьева, оказывался в эти годы остатком старого, николаевского времени; он потерял почти всех подписчиков, терял сотрудников, выходил с огромным запозданием — его судьба была решена, и он доживал последние дни.

Тем не менее нельзя в возвеличивании «патриархальности» у Григорьева, да и в пьесах самого Островского «москвитянинского» периода («Не в свои сани не садись», «Бедность не порок», «Не так живи, как хочется») видеть только «минус». Нельзя забывать, что в условиях «мрачного семилетия» русский народ находился под чудовищным гнетом самодержавного строя, и малейшие возмущения немедленно подавлялись мощной военной силой, созданной при Николае I. Временное равновесие вполне могло создать иллюзию вечности, неизменности, национальной значительности и внутренней независимости патриархального быта, и Островский с большой художественной силой изобразил этот быт, а Григорьев, один из немногих критиков, оценил эту силу и истолковал патриархальность как национальное свойство, правда, невольно склоняясь к социальной трактовке («купечество»).

Вообще национальная категория оказывалась часто для мыслителя фундаментом для понимания классовости. Уразумение национальной сущности характера — важный шаг в развитии историзма мышления: от идеи обусловленности человека жизнью своей страны недалеко до социального детерминизма. При этом углубленное понимание социального почти всегда не снимало национальную категорию, а приводило к осознанию сложной диалектики этих двух факторов (Белинский в обстановке европейского накала предреволюционных лет пошел еще дальше: к пониманию сложной взаимосвязи национального и социального с общечеловеческим). Поэтому и творчество Островского «москвитянинского» периода нельзя рассматривать лишь как шаг назад в развитии реализма: драмы о национальном характере, хотя и понимаемом односторонне, подготовили Островского к созданию одного из самых революционных произведений следующей эпохи — «Грозы», где в национальной форме выражен яркий протест личности. Путь Григорьева, при некоторых различиях, сходен с эволюцией Островского.

[15]

Цитируется по изд.: Григорьев Ап. Литературная критика. М., 1967, с. 8-15.

<< Назад <<  Вернуться к оглавлению статьи Егорова >> Вперед >>

Вернуться на главную страницу А.А. Григорьева

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС