Григорьев Аполлон Александрович

1822-1864

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Аполлон Александрович Григорьев

Егоров Б.Ф.

Аполлон Григорьев – литературный критик

V

С начала 1861 года Григорьев сближается с братьями Достоевскими и становится постоянным сотрудником их журнала «Время». Идеалы Ф. М. Достоевского этой поры оказались частично похожими на те концепции, которые Григорьев уже развивал два года назад, особенно — в цикле статей о Тургеневе: стремление к синтезу передовой интеллигенции с отсталым народом, с «почвой».

Собственно говоря, к подобным идеям Достоевский подходил еще будучи и ссылке, но более четко они у него сформировались во «Времени». Первый номер журнала, начавшего выходить с января 1861 года, включал программную статью Достоевского «Ряд статей о русской литературе. Введение». Именно здесь были сформулированы главные принципы «почвенничества», как его понимал Достоевский: Россия отличается от европейских стран меньшими сословными и личными раздорами, большей цельностью, «всепримиримостыо и всечеловечностыо»; наиболее гармонично это выражено в «явлении Пушкина»; главная задача современности—дальнейшее единение; прежде всего необходимо просвещение народа.

Как видно, почти все эти идеи уже были высказаны Григорьевым; своеобразие Достоевского заключается, пожалуй, лишь в подчеркивании просвещения для народа. Григорьев скорее был склонен «опускать» передовую личность до уровня патриархального сознания, Достоевский, наоборот, ратует за «подъем» народа до высот европейской цивилизации. Несомненно, появление подобных идей в последующих статьях Григорьева во «Времени» — плод влияния Достоевского. «Из того, что народ доселе еще может... любоваться только суздальскими литографиями и петь только свои растительные песни, следует ли похерение в его развитии и для его последующего развития Пушкина, Брюллова, Глинки?.. Ведь до понимания искусства человек, при всей даровитости, — дорастает...» (наст. изд., стр. 472—473).

Взаимоотношения Достоевского и Григорьева не были идиллическими, несмотря на ряд общих принципов. Редактор журнала вначале (в 1861 г.) более трезво смотрел на общественно-литературную ситуацию, был более радикален в своих воззрениях; он весьма сочувственно относился к «Современнику», несмотря на существенные разногласия, и, наоборот, — несочувственно к славя-

[33]

нофильскому учению. Григорьев возмущался расхождениями (уступками «Современнику» и непризнанием исторической роли славянофильства) и, с другой стороны, вызвал недовольство Достоевского своей абсолютной идеологической непрактичностью, увлечениями и крайностями. Парадокс заключался в том, что Достоевский вначале был более радикален в общем социально-политическом смысле, но Григорьев с его усиливающимся пафосом личностного начала, с его романтическим бунтарством объективно оказывался часто «левее» Достоевского, тем более что последний под влиянием обострения общественной борьбы, накала революционных страстей конца 1861—1862 годов стал заметно «праветь».

Разногласия между редактором и сотрудником, впрочем, достигли кульминации еще на первых месяцах существования журнала, и в мае 1861 года Григорьев, как всегда, неожиданно покидает Петербург и отправляется «на край света», в Оренбург, преподавать в кадетском корпусе. Вскоре он, правда, снова стал присылать статьи во «Время», а весной следующего года окончательно возвращается в Петербург и сотрудничает у Достоевского до самого запрещения журнала (1863); в 1864 году он был ведущим критиком нового журнала Достоевского «Эпоха».

Основные принципы «почвенничества» притягивали Григорьева к Достоевскому, но напряженность не уменьшилась. Критик даже пытался завести свой собственный журнал, несколько месяцев 1863 года он редактировал еженедельник «Якорь», но вынужден был отказаться из-за своей непрактичности.

Наибольшую историко-литературную ценность представляют критические статьи Григорьева во «Времени» 1861—1862 годов. Как уже сказано, здесь необычайно интенсивно проявляются романтически-бунтарские начала, умеряемые «почвеннической» «гармонией», но рвущиеся наружу; критик проповедует освобождение личности, ее протест против догм и пут. Главным литературным тезисом становится теперь формула «где поэзия, там и протест» (наст. изд., стр. 452). Показательно, что Григорьев заново переоценивает роман Герцена «Кто виноват?», который в пятидесятых годах рассматривался им как негативный символ «натуральной школы» (утверждающий «фатализм», рабское преклонение перед средой), а отныне заставляет критика восхищаться «глубиной мысли и энергией протеста» (наст, изд., стр. 424). «Главную силу» Пушкина Григорьев усматривает в произведениях, «на которых как нельзя более очевидно присутствие протеста»: «Кавказский пленник», «Цыганы», «Евгений Онегин», «Полтава», «Каменный гость», «Дубровский» (Соч., стр. 501). Несколько далее критик называет протест «существенным нашим свойством» (Соч., стр. 529).

[34]

Отсюда в статьях Григорьева закономерно появляются элементы социального анализа, прежде почти полностью игнорируемого критиком. Во взглядах Чаадаева он находит «сословные» черты, в произведениях Загоскина отражено реакционное мировоззрение «невежественного барства» (Соч., стр. 520, 521) и т. д. Если раньше Григорьев оперировал в подавляющем большинстве случаев этическими категориями, то теперь значительное место занимают термины «общественное понимание», «общественный взгляд», а этическое часто следует после социального: «общественные и нравственные стремления», «общественный и нравственный взгляд».

Вообще в этот период Григорьев становится наиболее «общественным» критиком.

В статье о «Горе от ума» он открыто называет Чацкого «сыном и наследником Новиковых и Радищевых» и прозрачно намекает на его связи с декабристами; вся статья — горячая защита «героической натуры» Чацкого. Отметим, кстати, что эта статья — чуть ли не единственная, где в центре внимания критика оказывается объективная сущность образа, а не отношение к нему автора. Григорьев склонен теперь видеть героическое начало и в Печорине, который «не только был героем своего времени, но едва ли не один из наших органических типов героического»; он «способен был бы умирать с холодным спокойствием Стеньки Разина в ужаснейших муках» 1. С мятежным вождем крестьянского движения сравнивает критик и романтических героев Лермонтова: «Ведь приглядитесь к ним поближе, к этим туманным, но могучим образам: за Ларою и Корсаром проглянет в них, может быть, Стенька Разин» 2.

Однако не следует смешивать сознание Григорьева с революционно-демократическим. Значительно более четко, чем раньше, отделяя «народ» от «барства», пытаясь рассмотреть историю русской общественной мысли с точки зрения ее связи с народным мировоззрением, наконец, оправдывая закономерность протеста, Григорьев тем не менее остается противником «чистого» отрицания, характерного якобы для всего «западничества», тем более — противником народной революции. «Протест» воспринимается как индивидуально-нравственный процесс, вне социального переворота.

Противоречия этого периода чрезвычайно ярко отразились на большой статье «Стихотворения Н. Некрасова» (1862). Поэту-демократу не повезло в отношении критических откликов. Чернышев-

_____

1. «Время», 1862, № 11, отд. II, стр. 51.

2. Там же, № 10, отд. II, стр. 3.

[35]

ский и Добролюбов не могли по этическим соображениям опубликовать статью о своем товарище по журналу «Современник». Либеральная же критика стремилась принизить значение Некрасова, придиралась к отдельным недостаткам и т. д. Рецензия Григорьева — один из немногих доброжелательных и серьезных отзывов о творчестве поэта.

В гневных тирадах о «критиках» Некрасова, в подчеркивании органической связи поэта с пародом, народной жизнью, в цитировании и истолковании стихотворений чувствуется глубокая любовь Григорьева к творчеству Некрасова, любовь выстраданная, появившаяся не сразу, выросшая в отталкивании от резких нападок на поэта в «москвитянинские» годы.

Но «почвеннику» Григорьеву нравится у Некрасова далеко не все. Наряду со справедливыми упреками за легковесность, водевильность некоторых ранних произведений или за одностороннее изображение народа в стихотворении о 1812 годе критик осуждает ироническое отношение к народу вообще («Извозчик», «Свадьба»).

То, что для революционных демократов было естественным качеством в литературе о крестьянстве (пора было народу говорить «правду без прикрас», пора было прямо вскрывать недостатки народной жизни),— Григорьевым решительно отвергалось: он еще допускал иронию над «миражным» Петербургом, но над народом смеяться было нельзя (как в статье о «Горе от ума» оправдана ирония Пушкина над светской жизнью, но подчеркнуто, что над Троекуровым из «Дубровского» Пушкин не смеется: Троекуров, с его кряжевой патриархальностью,— тоже «почва»! 1).

Истинно народным Некрасов оказывается лишь тогда, когда он поэтически возвышен, когда он лирически изображает крестьянскую жизнь. Если еще это сочетается со смирением, как в стихотворении «Тишина», то это особенно близко критику, недаром он последнее стихотворение цитирует чуть ли не полностью.

Поразительно, что мятежного Григорьева волнует некрасовский «протест»; более того, при анализе стихотворения «На Волге» созерцательному страданию героя критик противопоставляет действенность исторического Минина: «Вы знаете, что Кузьму Захарьича не к одним только стонам и печали привела эта песня». Протест оправдан, он законен, но односторонен, считает Григорьев, его нужно уравновесить смирением.

_____

1. Возможно, в такой трактовке тоже отразилось влияние Достоевского, который в статье «Книжность и грамотность» («Время», 1861, № 8) осуждал сатирическое изображение народа в литературе.

[36]

По-иному расставлены акценты в статье Григорьева «Граф Л. Толстой и его сочинения». Творчество Некрасова было как бы переполнено напряженностью, страданиями, — Толстому, наоборот, недостает этих качеств. Одобряя поэтому толстовское разоблачение ложной значительности и мишуры «светского» общества, критик настороженно относится к положительным идеалам художника, сводившимся в основном к изображению простого и «смирного» типа (тем более настороженно — к возвеличиванию природы над человеком!). Здесь-то и вспоминает Григорьев Островского, Кольцова, Некрасова, Ф. Достоевского, которые в самой народной жизни стремились найти «широкое», активное начало. Скрупулезно вспоминая всех энергичных, действенных героев Толстого, связанных с народом (особенно интересно противопоставление героя «Юности» группе демократической молодежи), Григорьев ждет от писателя большого внимания к «силе и страстности» народной стихии — недаром опять вспоминается Стенька Разин как герой фольклорных песен. Критик сочувственно относится к толстовскому анализу, но еще больше он жаждет «синтетичности», всестороннего охвата действительности, раскрытия глубинных возможностей народной жизни. Сам того не осознавая, он как бы предсказывает поворот Толстого к «Войне и миру».

В свете нового понимания идеала Григорьев ни одного писателя начала шестидесятых годов не сделал «вершиной»; недосягаемым образцом оставался Пушкин, из крупных же художников современности он выделял тех писателей, которые были связаны с демократическими тенденциями: Тургенев, Островский, Некрасов, Достоевский, Л. Толстой.

(Григорьев всегда был демократичен, он ненавидел «барство», ненавидел «великосветскую» литературу, но наиболее глубоко его демократизм проявился в период «Времени». Как бы в противовес Льву Толстому, у которого он усматривал потенциальную вероятность сближения с народными «силами», при оценке романа А. К. Толстого «Князь Серебряный» Григорьев буквально обрушился на автора как на проповедника аристократических тенденций, перенесшего ответственность за зверства эпохи Ивана Грозного на равнодушие народа. Какого народа?— опрашивает критик,— «народ умел стоять за себя, когда дело касалось его интересов. Если он молчал, если Грозный становился все грознее и грознее, то потому, что народ не сочувствовал оппозиции земских бояр по той простой причине, что солоны ему самому были эти земские бояре, которых хочет наш романист выставить защитниками его прав против опричнины». Когда же опричнина касалась народа, «он умел постоять за себя, что гениально угадано Лермонтовым». «Этого

[37]

Народа не видел или не хотел видеть» А. Толстой 1, — заканчивает мысль критик.

Однако демократизация мышления не сняла противоречий, а лишь углубила их. В последние два года жизни, например, в критике Григорьева явно усиливаются черты романтического субъективизма, почти не характерные для его статей конца пятидесятых — начала шестидесятых годов.

Григорьев, несомненно, не раскрыл всех своих возможностей. Из жизни он ушел внезапно: замученный журнальной борьбой и редакционными разногласиями, а также вечно одолеваемый заимодавцами, постоянно сажавшими его в долговую тюрьму, он не вынес физического и духовного перенапряжения, умер сорокадвухлетним — 25 сентября 1864 года.

Выдающиеся современники понимали противоречивость Григорьева, но высоко ценили его критическую деятельность. Тургенев сравнивал его с Белинским по страстности, крайностям суждений, принципиальности. С Белинским же сравнил его Достоевский. Последователем Белинского, правда, «менее удачным», чем Добролюбов, назвал его Гончаров (впоследствии Блок в полемическом задоре ставил Григорьева даже выше Белинского). Чернышевский еще о «москвитяниноком» Григорьеве, не зная его дальнейшей эволюции, отозвался так: «...Почти постоянно поддается странным обольщениям, но в самых странных тирадах... виден ум живой, энергический и искреннее, горячее увлечение тем, что представляется ему истиною» 2. Писарев в статье «Прогулка по садам российской словесности» (1865) охарактеризовал Григорьева как «последнего крупного представителя российского идеализма».

Прямое воздействие «великий вождь целого направления» (слова Писарева) оказал лишь на критиков «Времени» и «Эпохи». Правда, можно найти в последующих литературных трудах несомненные отголоски отдельных формулировок или даже терминов Григорьева, и не только в трудах его учеников. Так, например, у как будто далекого от движения шестидесятых годов П. А. Вяземского неожиданно встречаем такие «григорьевские» фразы: «форма и обработка моей биографической статьи должны были иметь в свое время отпечаток и какой-то запах новизны»; «увлекся и я тогда разлившимся и мутным потоком» 3 (речь идет о романтизме).

_____

1. «Время», 1862, № 12, стр. 51.

2. Н. Г. Чернышевский, Полн. собр. соч., т. III, М. 1947, стр. 44.

3. Л. А. Вяземский, Полн. собр. соч., т. I, СПб. 1878, стр. 52, 57. Примечания к статье об Озерове, написанные в 70-х годах.

[38]

Но в целом развитие русской литературной критики после смерти Григорьева пошло совеем по иным путям, отражая новые общественные и литературные явления. Григорьев был основательно забыт, и к нему по-настоящему обратились лишь в XX веке.

Многие заблуждения и крайности критика стали достоянием истории, но многое современно и значительно и для наших дней.

Демократический пафос, борьба за «мысль сердечную» против «мысли головной» и против «чистого искусства», утверждение тесной связи искусства с жизнью, утверждение органической целостности искусства и жизни, стремление к «синтетичности», к «вселенской» масштабности и к широким литературным параллелям в сочетании с тонким пониманием художественной специфики, философское осмысление искусства, связь этического и эстетического анализа, честная бескомпромиссность и страстная влюбленность в литературу — все эти черты чрезвычайно актуальны.

Творчество Григорьева — значительное явление в истории русской культуры, и оно должно быть освоено нашими современниками — не только в поэтической, но и в критической своей части.

Б. Егоров

[39]

Цитируется по изд.: Григорьев Ап. Литературная критика. М., 1967, с. 33-39.

<< Назад <<  Вернуться к оглавлению статьи Егорова >> >>

Вернуться на главную страницу А.А. Григорьева

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС