Григорьев Аполлон Александрович

1822-1864

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Аполлон Александрович Григорьев

Егоров Б.Ф.

Аполлон Григорьев – литературный критик

IV

Менялись, однако, принципы и Ап. Григорьева. В стране назревала революционная ситуация. В публицистике и критике усиливался интерес не просто к индивидуальной человеческой лично-

[23]

сти, но к личности активной, борющейся, протестующей. В период «мрачного семилетия» Григорьев мог с некоторым основанием утверждать, что революционеры в России — одиночки, оторванные от народной жизни, теперь же нельзя было не видеть общественного движения. Народ становился бунтарем. Новая общественная ситуация заставила Григорьева изменить свое отношение к активности, к борьбе человеческой личности за свои права.

В русском национальном характере Григорьев теперь постоянно отмечает «две силы: стремительную и осаживающую» («Материалы», стр. 188). Носителем последней оказывается пушкинский Белкин. Предоставьте, говорит критик, это «смиренное начало» самому себе — «оно перейдет в застой, мертвящую лень, хамство Фамусова и добродушное взяточничество Юсова» (наст. изд., стр. 182). В этом свете Григорьев уже с иными акцентами трактует свою прежнюю защиту «простого» начала: «Голос за простое и доброе, поднявшийся в душах наших против ложного и хищного,— есть, конечно, прекрасный, возвышенный голос, но заслуга его есть только отрицательная. Его положительная сторона есть застой, закись, моральное мещанство» (наст, изд., стр. 271). Поэтому же в статьях критика происходит явная переоценка деятельности «лишних людей» — теперь подчеркивается не их сломленность средою, а нравственная оила и требовательность; Чацкий іже становится «истинно героическим лицом нашей литературы» (Соч., стр. 256); в большом цикле о Тургеневе совершенно иначе анализируется раннее творчество писателя, растет сочувственное отношение к Лермонтову и Байрону. Показательно, что именно в этот период Григорьев начинает отрицательно отзываться о славянофильской теории. Зато «неистовый Виссарион» отныне будет уже именоваться «великим учителем» (наст, изд., стр. 325), хотя и с некоторыми оговорками.

Переоценка «личности» оказывает заметное влияние на форму критических статей Григорьева. В «москвитянинский» период подавляющее большинство его статей было опубликовано анонимно или под криптонимом «Г». Статья как бы характеризовала не личное мнение критика, а отношение всей редакции. В подавляющем же большинстве случаев речь велась от первого лица множественного числа, и это не столько традиционная дань скромности, сколько закономерное следствие анонимности, отсутствия подписи под статьей.

После же 1855 года Григорьев не просто переоценивает роль личности в жизни и литературе, но и повышает, так сказать, значение индивидуальности критика. Теперь большинство его произведений публикуется за полной подписью. В большинстве же случаев

[24]

речь в статье ведется критиком от самого себя, от первого лица единственного числа. Зачем, подчеркивает сам критик, «потреблять эту торжественіную форму: мы?» — зачем скрываться «под таинственною множественною формою личного местоимения»? 1 Интересно также, что после 1356 года Григорьев многие статьи публикует в виде личных писем (где невозможна речь от имени «мы» и, наоборот, где автор имеет полное право широко подчеркивать именно свое, индивидуальное отношение к предмету): «О правде и искренности в искусстве» — письмо к А. С. Хомякову, цикл статей о Тургеневе адресован Г. А. Кушелеву-Безбородко, «После «Грозы» Островскаго» — Тургеневу, и т. д.

Новые идеи привели Григорьева к пересмотру всего литературного движения XIX века, к созданию обобщающей статьи «Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина» (1859). Здесь получает оправдание мятежный герой русской литературы, а с другой стороны, показываются односторонними пушкинский Белкин и лермонтовский Максим Максимыч. Более того, весь европейский романтизм, исключая его эпигонов тридцатых годов, окончательно реабилитируется за тревожность, активность, недовольство настоящим, борьбу. Юношеская любовь Григорьева к романтизму, искусственно подавляемая в период «Москвитянина», вышла теперь на свободу.

Но и здесь критик не отказался от меры — идеала. А идеалом теперь является не простое, «смиренное» начало, а гармония, синтез смирного и активного, равновесие всех жизненных свойств в единой целостности. Таким идеалом оказывается Пушкин, который — «наше всё», который — «пока единственный полный очерк нашей народной личности». Пушкин — «вершина», с которой соразмеряется все последующее развитие русской литературы. Недаром и статья так называется: «Взгляд на русскую литературу со смерти Пушкина»! Два года спустя Григорьев начнет работать над циклом статей «О развитии идеи народности в нашей литературе со смерти Пушкина до настоящей минуты». Все будет соотноситься с Пушкиным, как все женские образы будут соотноситься с пушкинской Татьяной. Напомню в связи с этим письмо Григорьева к П. А. Плетневу от 24 октября 1860 года, где он подчеркнул, что по общественным и литературным убеждениям принадлежит «гораздо более к пушкинской, чем к современной эпохе» 2.

Конец пятидесятых годов был трудным для пушкиноведения: либеральные критики А. П. Милюков и С. С. Дудышкин «разобла-

_____

1. «Хроника спектаклей», «Якорь», 1863, № 25.

2. «Вопросы литературы», 1965, № 7, стр. 255.

[25]

чали» Пушкина за недостаточную «образованность» и за «непонятность» для народа; А. В. Дружинин делал из поэта знаменосца «искусства для искусства»; революционные демократы в полемике с таким эстетством преуменьшали художественное и общественное значение Пушкина для современности.

То, что Григорьев выступал против односторонних истолкований поэта, подчеркивал его «синтетичность», всеобъемлющий гений, громадное влияние на литературу и важную роль для нового времени, имело большой прогрессивный смысл. Другое дело, что защита Пушкина у него превращалась в эстетический и этический норматив, пушкинская гармоничность противопоставлялась последующей «разорванности» в литературе. Обусловленное своими причинами «равновесие» становилось нормой, утопическим идеалом.

Историчный во многих конкретных оценках, Григорьев оказывался нормативным утопистом, впадал в одностороннюю крайность, когда пытался «исправить» историю, наложить на нее свой идеал. Идеал, как будто бы внеличностная и объективная категория, долженствующая ограничить субъективизм оценок, на самом деле превращался именно в субъективный произвол.

Диалектика объективного и субъективного, вечного и временного далеко не всегда удавалась критику, но при своей тяге к синтезу он постоянно стремился к связыванию этих категорий. После обобщающей статьи он переходит к циклу о современной литературе — «И. С. Тургенев и его деятельность, по поводу романа «Дворянское гнездо»» (1859), где эти проблемы продолжают оставаться в центре его внимания. Он начинает именно с них теоретический разговор о задачах и возможностях литературного критика, а потом возвращается к ним при характеристике современных писателей. Прежний, «москвитянинский», принцип рассмотрения творчества художника в соотнесении с идеалом остался, но так как изменилось понятие идеала, стало более гибким и многогранным, то сопоставление, при всей своей нормативности, не было уже таким односторонним, как раньше. Так, справедливо, вслед за Дружининым, Григорьев считает особенностью тургеневской манеры — поэтичность, возвышенность, стремление к идеалу, воспитанному в авторе духом тридцатых—сороковых годов; правда, слишком прямолинейно объясняется своеобразие пейзажей писателя принадлежностью его к определенной местности — к черноземной полосе европейской России, «великорусской Украйне».

Не лишены оснований, хотя тоже несколько прямолинейны, суждения Григорьева о «раздвоении», дисгармоничности стихотворений Некрасова, отразившей колебания поэта в поисках идеала; о

[26]

Гоголе, который не пустил в свое искусство душевные метания, но зато сломался как человек.

Более односторонен Григорьев при характеристике Гончарова. Противопоставляя его Тургеневу, он отказывает ему в поэтичности, в идеале, даже в стремлении к идеалу. Получается так, что, когда идеалы писателя близки критику, он их хорошо понимает, он достаточно конкретен и историчен, и сам идеал, как, например, в случае с Тургеневым, с «вечных» высот спускается в атмосферу совместной — Тургенева и Григорьева — молодости тридцатых — сороковых годов. По отношению же к тем авторам, идеалы которых чужды ему, критик достаточно беспощаден: чаще всего он их вообще «отлучает» от идеала.

'Интересно проследить, как соотносит Григорьев «вечное» и «временное» при характеристике конкретных образов. Анализ образа Лаврецкого критик начинает прямо с разговора об отражении в нем эпохи тридцатых — начала сороковых годов. Собственно говоря, это — анализ «синтетический», так как Григорьев стремится уловить общий смысл, общий «дух времени»: «В этих двух лицах (Лаврецком и Михалевиче. — Б. Е.) захвачены глубоко и стремления, и формы стремлений целой эпохи нашего развития, эпохи могущественного влияния философии, которая... только на своей родине, в Германии, да у нас пускала такие глубокие, жизненные корни; с тем различием, что в Германии постоянно и, стало быть, органически, а у нас, благодаря не зависящим от нее, философии, обстоятельствам, порывами» (наст. изд., стр. 284).

Критик не рассматривает подробности, его интересует именно общий смысл: Лаврецкий и Михалевич воспитывались в «философскую» эпоху (то есть в последекабрьский период, когда движение общественной мысли было возможно преимущественно в абстрактной, философской сфере, да и то философия распространялась «порывами» «благодаря не зависящим от нее обстоятельствам», — Григорьев не мог оказать прямо о враждебном отношении николаевского правительства к передовой философской мысли, о различных запретах, и поэтому вынужден был прибегнуть к «эзопову языку»). Для критика важна при этом не сама «историческая обстановка», а отражение общих черт эпохи в «натуре» человека (автора или героя). Поэтому и влияние (Григорьев, впрочем, не любил этого слова и употреблял всегда вместо него «веяние») времени воспринимается как духовное, душевное, сердечное явление: «Философские верования были истинно верования, переходили в жизнь, в плоть и кровь» (наст, изд., стр. 288). Поэтому Григорьев и анализирует не мировоззрение художника и его героев, а поведение и переживания литературных героев и отношение к этому

[27]

автора. Интересно, что критик совершению не обратил внимания на характерное свойство Тургенева — изображать отрицательных героев в основном внешне, со стороны, — и остался недоволен образом Паншина: «...все наружные стороны его личности отделаны художественно, но внутренне он должен был быть захвачен и шире и крупнее» (наст, изд., стр. 301).

Зато образу Лаврецкого посвящено несколько печатных листов статьи: впервые отдельный художественный образ так подробно рассмотрен критиком (в этом также проявилось изменение взгляда Григорьева на роль личности). Охарактеризовав «философскую эпоху» и ее влияние на Лаврецкого, критик затем говорит о другой среде, оказавшей громадное воздействие на таких тургеневских героев, как Лаврецкий и Лежнев: «В них больше натуры, больше, если хотите, физиологической личности, чем в Рудине и Михалевиче,— больше внутренних, физиологических связей с той почвою, которая произвела их, с той средой, которая воспитала их первые впечатления» (наст, изд., стр. 289). Эта среда — патриархальная русская жизнь. Она оказывается «натуральной», естественной, «физиологической», как бы вневременной. И весь дальнейший анализ Григорьев строит на рассмотрении сложной борьбы «физиологического» и «философского» в «натуре» Лаврецкого.

Влияние теорий, считает критик, принесло герою долгую цепь страданий, пока он не вернулся к «почве», на «дно» 1. Само по себе противопоставление теоретически «естественной» природы человека и враждебного воздействия реальной общественной среды было одной из существенных черт передовой мысли России XIX века. Парадоксальность Григорьева заключается в том, что «естественность» у него оказывается не абстракцией, а в первую очередь национальным патриархальным бытом, тогда как среда, наоборот, теоретической (хотя, по существу, это тоже реальный мир философских кружков в тридцатые годы). Критик считал национальную сущность неизменной, но когда он конкретно описывал свойства русского национального характера, многие из этих качеств объективно

____

1. Григорьев цитирует громадные отрывки, почти целые главы из «Дворянского гнезда» в подтверждение своих взглядов и ограничивается лишь краткими комментариями, которые, однако, своей взволнованностью, страстностью как бы усиливают впечатление читателя. Критик стремится показать переживания героя «изнутри», как это описано в романе, при этом обильно выделяя курсивом наиболее значительные, с его точки зрения, места. Подобный метод (обширные цитаты с курсивами и этический комментарий) восходит, несомненно, к Белинскому; нельзя только забывать, что, в отличие от Григорьева, Белинский анализ нравственных проблем всегда переводил в социальный план.

[28]

Становились также отражением современности или предшествующих эпох; особенно это относится к двум григорьевским стихиям «смирного» и «активного».

Нужно признать, что усиление народной активности перед 1861 годом настораживало Григорьева, он боялся односторонности, крайностей и жаждал «пушкинской» гармонии, которая наиболее конкретно им мыслилась в виде слияния яркой личности современного цивилизованного человека с патриархальными народными слоями, с «почвой». Поэтому с таким восторгом встретил Григорьев появление «Дворянского гнезда». В романе Тургенева он нашел художественное воплощение идей, которые возникли у него в период 1858—1859 годов. Лаврецкий, считал критик, содержит в себе смиренные черты Белкина в сочетании с индивидуальностью современного человека (нужно еще учесть, что образ был очень дорог Григорьеву из-за сходства биографического: и у критика отец со скандалом женился на простой девушке; есть сходство в романтическом воспитании; Григорьев пережил, подобно Лаврецкому, тяжелые дни, обнаружив измену жены, и т. д.). Именно слияние личности с патриархальным народом оказывается наиболее приемлемым исходом. Показательно, что Григорьев решительно напал в той же статье о «Дворянском гнезде» на образы Штольца и Ольги и утверждал, что выбор Обломова (Пшеницына вместо Ольги) вполне естествен. Трагическая безысходность Лаврецкого и Обломова была истолкована критиком как естественный результат, как приближение к идеалу.

Наверное, творчество Островского периода «Грозы» снова оказалось близким Григорьеву благодаря симпатии драматурга к народному быту и к проявлению самобытной, яркой индивидуальности. Критику Островский даже, пожалуй, ближе, чем Тургенев с его «женственно-мягкой впечатлительностью» (наст, изд., стр. 363) — и не только из-за прежней, «москвитянинской» дружбы, из-за близости Островского к народной жизни, но и по кажущейся гармоничности, объективной возвышенности художника над изображаемым, Именно поэтому Григорьев «под народностию в Островском  разумел объективное, спокойное, чисто поэтическое, а не напряженное, не отрицательное, не сатирическое отношение к жизни» (наст, изд., стр. 397). Надо сказать, что драмы Островского конца пятидесятых годов давали некоторые основания для такой трактовки; однако с каждым месяцем станет усиливаться мятежное, бунтарское начало в концепции Григорьева, и он в письмах к H. Н. Страхову конца 1861 года будет жаловаться на односторонность Островского в сравнении с Пушкиным, на недостаток у него «африканской крови», «тревожного» духа («Материалы», стр. 281, 284).

[29]

А пока в статье «После «Грозы» Островского» (.I860) драматург еще не противостоит Пушкину и считается самым народным современным писателем, тоже своего рода «вершиной». Сложными поэтому были отношения критика к другим оценкам Островского. Усиливается полемика с теорией «искусства для искусства».

Хотя в статье не назван ни Дружинин, ни его большая рецензия на «Сочинения А. Островского» (1859), но, несомненно, гнев Григорьева в адрес «эстетической» критики направлен в первую очередь против него. Григорьев справедливо видит превосходство критики из лагеря «Современника» над эстетами, защищает «истинное искусство», которое «было и будет всегда народное, демократическое». Идеи Добролюбова из статьи «Темное царство» он впервые охарактеризует как «победоносно и поистине блистательно высказанные замечательно даровитым публицистом» (наст. изд., стр. 372).

Критику, несомненно, могли быть близки многие характеристики Добролюбова, например, высокая оценка образов, так превознесенных в свое время самим Григорьевым: Дуни из «Бедной невесты» — «большей чистоты нравственных чувств мы не видим ни в одном лице комедий Островского», или Любима Торцова — «лицо, отличающееся большою нравственной силой» 1. Общий же пафос Добролюбова — подчеркивание в творчестве Островского борьбы с «темным царством» — остался Григорьеву чужд как «односторонний», как якобы не раскрывающий народности драматурга.

Позднее, в статье «Луч света в темном царстве», Добролюбов ответил на это: «Как будто мы не признавали народности у Островского! Да мы именно с нее и начали, ей продолжали и кончили. Мы искали, как и насколько произведения Островского служат выражением народной жизни, народных стремлений: что это, как не народность? Только что мы не кричали про нее с восклицательными знаками через каждые две строки, а постарались определить ее содержание, чего г. Григорьеву не заблагорассудилось ни разу сделать. А если б он это попробовал, то, может быть, пришел бы к тем же результатам» 2.

Добролюбов явился пророком: Григорьев в следующей крупной статье, «Искусство и нравственность» (1861), ближе всего подошел к суждениям своего оппонента.

Если несколько месяцев назад Григорьев считал, что идеи Добролюбова о поднимающемся протесте против «темного царства» односторонний, то теперь он мужественно признается в своей одно-

_____

1. Н. А. Добролюбов, Собр. соч. в девяти томах, т. 5, М. 1962, стр. 136, 137.

2. Там же, т. 6, М. 1963, стр. 316—317.

[30]

сторонности, в своих заблуждениях, признается, что нельзя оставаться в «тине» патриархального мира, даже в мире Лаврецкого и Лизы, нужно идти дальше, да и в самой этой «тине» поднимается «протест за новое начало народной жизни, за свободу ума, воли и чувства» (наст. изд., стр. 419). Поэтому так поразительно похожи конкретные суждения Григорьева в этой статье и Добролюбова в рецензии на роман «Накануне» (получившей потом свое подлинное заглавие — «Когда же придет настоящий день?»).

Рецензия Добролюбова была опубликована почти на год раньше статьи Григорьева; если последнему удалось ее прочесть, то, следовательно, можно говорить о прямом влиянии, если нет, то все равно следует говорить о влиянии эпохи, общих идей времени, воздействующих на частные характеристики. Нельзя не отметить сходство в гневной отповеди ревнителям «нравственности», недовольным сценой свидания Елены и Инсарова; в упреке Тургеневу за неумение показать общественную деятельность Инсарова; в характеристике исключительности духовного воспитания Елены и т. д., но еще больше сходства в общем мятежном пафосе григорьевской статьи.

Разумеется, Григорьев очень далек от социально-политических выводов, которые делает Добролюбов в своей статье, но сами факты восстания критика против «тины» патриархальности, признания права личности не только на свободу, но на активную борьбу за освобождение — расшатывают прежний «гармонический» идеал.

Правда, Григорьев не отказался от своего особого понятия идеала, более того, он продолжал считать, что лишь произведения, освещенные таким идеалом, принадлежат к настоящему искусству, но в его представлении об идеале все больший удельный вес занимает мятежность, бунтарство личности. Вслед за статьей «Искусство и нравственность» Григорьев публикует в том же журнале «Светоч» статью «Реализм и идеализм в нашей литературе». Беря романтическую антиномию «реализм — идеализм» (изображение внешней действительности — поэзия субъективного, внутреннего мира), Григорьев вкладывает в термины иной смысл, чем романтики, да иной и по сравнению с понятием «реализм», который уже был выработан Анненковым 1. Реализм для Григорьева — изображение

____

1. Впервые термин «реализм» для определения художественного метода писателей типа Тургенева и Гончарова ввел П. В. Анненков в статье «Заметки о русской литературе прошлого года» (1849), но вплоть до 60-х годов термин еще не стал общеупотребительным (Добролюбов, например, постоянно говорил «реальный», «реальная критика», но ни разу — «реализм» в смысле метода литературы).

[31]

подробностей внешней жизни вне идеала (к писателям-реалистам он относил Писемского), идеализм — широкое, синтетическое отображение действительности, пронизанное лирической возвышенностью, «сверхобычностью» и «тревожным недовольством». Последнее определение настолько широко, что под него можно подвести и прогрессивных романтиков начала века, и, например, Тургенева.

Григорьев это понимал, почему и начал статью с утверждения, что идеализм кончился со смертью Байрона, Пушкина, Лермонтова, Мицкевича. Для современной литературы, считает критик, непременное условие — «реализм формы», то есть правдивое отображение быта, нравов, вплоть до деталей, «типически верный» язык. И этот реализм формы присущ всем значительным писателям современности, поэтому не здесь ищет водораздела Григорьев, а в «содержании»: в «чистом» реализме — правдивые картины жизни вне единого стержня, вне идеала, а в современном идеализме (Тургенев) — сочетание реализма формы с теми чертами идеала, которые были отмечены выше (поэтичность видения, лиричность; некоторая «сверхобычность», то есть исключительность явления; тревожный протест). Как видим, здесь в «идеале» ничего не осталось от христианского смирения, да и ничего «идеалистического», «романтического», с нашей точки зрения. Мы бы сейчас это назвали романтикой, тем свойством, которое отнюдь не противостоит реализму.

И Григорьев глубоко прав, подчеркивая, с одной стороны, антипоэтичность метода Писемского, полное отсутствие у него «романтики», а также стремление писателя к массовой типичности образов и ситуаций; с другой стороны — подчеркивая романтику Тургенева и относительную исключительность его типов, так как Тургенев предпочитал изображать новое, только еще зарождающееся в жизни.

Через некоторое время Григорьев понял, в свете устанавливающихся уже в терминологии шестидесятых годов понятий, что «идеализм» — не слишком удачное наименование современного метода, и он стал называть его «истинный реализм» 1, а прежний «реализм» — «голым реализмом» 2.

Несмотря на некоторую нечеткость формул, самое стремление Григорьева уточнить термины, найти в явлениях сопоставимость по противоположности (сейчас бы мы сказали — «структурную оппозицию»)— было важным и своевременным явлением. Думается, что

____

1. «Юдифь», опера в пяти актах А. Н. Серова», «Якорь», 1863, № 12, стр. 223.

2. «О Писемском и его значении в нашей литературе», «Якорь», 1863, № 18, стр. 341.

[32]

возрождение термина «реализм» в литературоведческом смысле ускорило окончательное становление этого понятия в демократической публицистике и критике шестидесятых годов.

[33]

Цитируется по изд.: Григорьев Ап. Литературная критика. М., 1967, с. 23-33.

<< Назад <<  Вернуться к оглавлению статьи Егорова >> Вперед >>

Вернуться на главную страницу А.А. Григорьева

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС