|
|
|
Полевой Николай Алексеевич |
1796-1846 |
БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ |
XPOHOCВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТФОРУМ ХРОНОСАНОВОСТИ ХРОНОСАБИБЛИОТЕКА ХРОНОСАИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИБИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫСТРАНЫ И ГОСУДАРСТВАЭТНОНИМЫРЕЛИГИИ МИРАСТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫМЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯКАРТА САЙТААВТОРЫ ХРОНОСАРодственные проекты:РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙДОКУМЕНТЫ XX ВЕКАИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯПРАВИТЕЛИ МИРАВОЙНА 1812 ГОДАПЕРВАЯ МИРОВАЯСЛАВЯНСТВОЭТНОЦИКЛОПЕДИЯАПСУАРАРУССКОЕ ПОЛЕ |
Николай Алексеевич Полевой
Н.А.Полевой.
Орлов Вл.Николай Полевой — литератор тридцатых годовXIIМне тяжко жизнь мою осталось довлачить... Н. Полевой В комментарии (см. стр. 462—479) подробно рассказано о тех цензурных и полицейских репрессиях, которым подвергался Полевой в годы издания «Московского Телеграфа». Над Полевым собиралась гроза, которая и разразилась с необычайной силой в 1834 году, когда был запрещен его журнал и самое имя его стало запретным. Полевой был вытеснен из литературы, его лишили права не только продолжать журнальную деятельность, но даже подписывать своим именем статьи, помещаемые в чужих журналах. И здесь-то сказалась неустойчивость радикальных мнений Полевого. Разоренный, выбитый из колеи, деморализованный и попросту растерявшийся, Полевой с необычайной поспешностью заявил о своем» отказе от прежнего неблагонамеренного, образа мыслей и «в пять дней стал верноподданным» (Герцен). В конце 1837 года он оставил Москву и перебрался в Петербург, где по договору со Смирдиным взял на себя негласную редакцию «Сына Отечества» и «Северной Пчелы» (под верховным управлением и контролем Булгарина и Греча). Ни одной из надежд, возлагавшихся Полевым на «новое бытие» в Петербурге, — не суждено было осуществиться. В редакциях смир- [68]
[69] [ОБОРОТ ПОРТРЕТА] [70] динских журналов он стал жертвой закулисных интриг Булгарина, Греча и Сенковского — своих старинных врагов, оказавшихся вероломными союзниками. Правительство не верило его усердным заверениям в преданности, и главный. виновник постигшей его катастрофы— министр народного просвещения Уваров, считавший запрещение «Московского Телеграфа» едва ли не своей государственной заслугой, — в течение ряда лет вел систематическую травлю разоружившегося идеолога буржуазной оппозиции. Петербургский период жизни и деятельности Полевого являет собою печальную картину медленного умирания — физического и морального — этого замечательного человека и литератора, столь .гордившегося независимостью и чистотой своих убеждений. Строго говоря, Полевой вовсе не был ни «изменником», ни «отступником»,— повторим, что указание Плеханова на известную закономерность пути Полевого от «Московского Телеграфа» до «Северной Пчелы» совершенно справедливо. Говорить о «падении» Полевого можно только в плане узко-биографическом, но никак не в социально-политическом: в Петербурге он только акцентировал исконные свои мысли о «духе народности», которые и прежде лежали в основе всей системы его политических мнений. Этим, разумеется, ни в какой мере не снимается вопрос о перемене Полевым в Петербурге своего общественного и профессионального поведения. Именно это обстоятельство вызвало резкие обвинения по его адресу, раздававшиеся среди молодого поколения тридцатых годов, воспитанного под влиянием идей издателя «Московского Телеграфа»: «Если бы он после рокового произвола, обрушившегося над ним, присмирел поневоле и продолжал бы честно и смиренно трудиться с единственной целью поддерживать свое многочисленное семейство, имя его осталось бы незапятнанным в истории русской литературы. Но Полевой с испугу поспешил употребить слабые остатки своего таланта на угодничество, десть, которых никто от него не требовал; беспрестанно унижал- без нужды свое литературное и человеческое достоинство, протягивал свою руку людям отсталым, пошлым защитникам тех принципов, против которых он некогда ратовал, отъявленным негодяям, и, что всего хуже, — с завистливой ненавистью отвернулся от нового поколения». 1 Все это, к сожалению, неопровержимо, но нам кажется уместным напомнить здесь слова Белинского: «Заслуги Полевого так велики, что при мысли о них нет ни охоты, ни силы распространяться о его ошибках». Что же касается того, что Полевой отвернулся от «нового поколения», то это стоит вне всякой связи с изменением его политической ориентации. Как мы уже упоминали выше, идеи, воодушевлявшие молодых русских гегельянцев и сен-симонистов, были органически чужды Полевому; для философии Абсолютного Разума он ____ 1. И. И. Панаев. Литературные воспоминания, 1928, стр. 430. [71] не нашел другого определения, как «схоластика», а учение Сен-Симона было для него «безумием, пустой утопией, мешающей гражданскому развитию». 1 В 1840 году, подводя итоги минувшего пятилетия, Полевой писал: «Нынешнее состояние нашей литературы... есть последний кризис и пароксизм нашей чужеземной литературной лихорадки. В то время как мудрое правительство указывает нам три основы нашего народного быта: православие, самодержавие и народность, когда щедрые пособия его обращаются на усиление основательного учения, расширение положительных наук и знаний, изыскание источников отечественной истории, ученое исследование Руси, и наша производительность, наша общественная жизнь и образованность столь сильно движутся вперед; когда, наконец, просвещение проникает всюду, и самые превратные реформы служат только к сильнейшему обобщению знаний, сведений, .идей и понятий — он пробуждается спавший «долго богатырь — Русский дух — и в литературе нашей. Время реформы и своевольного разрушения исчезает, как последний отголосок битвы, и настает время спокойного создания и умного творения». 2 Так отпел Полевой все то, за что боролся в течение десяти лет с неослабевающей энергией и примерным мужеством,— заживо отпел самого себя. В Петербурге Полевой с головой ушел в повседневный, тяжелый и неблагодарный труд «чернорабочего» журналиста. Обремененный долгами, осаждаемый со всех сторон кредиторами, нищий 4и больной, он работал чудовищно много: в 4 часа утра садился за свой письменный стол и «поставлял» до семидесяти печатных листов за месяц. В поисках заработка Полевой бросался от предприятия к предприятию: редактировал бездарные романы и исторические сочинения, сам писал (по заказу) роман, продолжал свои труды в области русской истории и, наконец, с исключительным усердием работал для театра (за восемь лет, с 1838 по 1845 год, написал более сорока пьес). Театр Полевого — тема специального исследования; Полевой (наравне с Кукольником) был подлинным создателем русского официозного репертуара 1840-х гг. Если первые драматические опыты Полевого — как например, перевод «Гамлета» (1837) и «Уголино» (1838) — представляют собой результат серьезной творческой работы, то бесчисленные драмы, комедии и водевили, начиная с «Дедушки русского флота» и кончая «Ермаком Тимофеевичем», были не чем иным, как ремесленническими произведениями, замечательными разве только одним высоко-патриотическим содержанием, «с апотеозою кислых щей, горелки и русского кулака» (Аполлон Григорьев). ____ 1. А. И. Герцен, Былое и Думы, т. I, 1931, стр. 132. 2. С. О., 1840, т. I, стр. 441—446. [72] Полевой сам отчетливо сознавал невысокий идейно-художественный уровень своих драматических сочинений: «Все, что отдано мною на сцену, — писал он, — я считаю ничем другим, как только добросовестными опытами, игрою va banque на мою литературную известность», 1 а после громкого успеха «Уголино» на петербургской сцене писал брату Ксенофонту: «Продолжать ли мне? Ты знаешь, что это не стоит мне никаких усилий, но должно ли еще писать, или остановиться, сознавая свое жалкое бессилие против великих образцов и не льстясь на успех, каким» право, божусь богом, не знаю за что меня теперь оглушили...». Но патриотические пьесы — такие, как «Дедушка русского флота», «Купец Иголкин», «Параша-Сибирячка» — доставили Полевому то, чего он тщетно добивался с первых же своих шагов в Петербурге: расположение Николая I и вообще всей придворно-бюрократической верхушки. Николай I восхищался драматическими сочинениями опального журналиста и полагал, что именно в этой области Полевой нашел свое подлинное призвание: «У автора необыкновенные дарования, — говорил он, — ему надобно! писать, писать, писать. Вот что ему писать надо бы, а не издавать журналы». 2 В конце 1841 г. Полевой попытался еще раз выйти на широкую дорогу независимой литературно-журнальной деятельности: он взял на себя редакцию «Русского Вестника», того самого журнала, где за четверть века до того, в 1817 г., напечатал свое первое произведение. Полевой возлагал много надежд на это предприятие, но все надежды его были напрасны: «Русский Вестник» едва собрал 500 подписчиков и, кроме того, «возбудил и все ненависти литературные» и подозрения, что Полевой хочет «что-то шевелить опять в журналистике». 3 Между тем в 1841 г. Полевой дошел до крайней степени нужды, «по нескольку дней сидел без копейки», «почти умирал с семьею с голоду»; его детей исключили из училища за невзнос платы, лавочники прекратили отпуск товаров в долг, домохозяин гнал его с квартиры и даже единственная его «шубенка» чуть не была продана с аукциона; ему неоднократно угрожала долговая тюрьма. Деньги стали центральной темой его литературных произведений; он писал брату Ксенофонту о представлении своей драмы «Ломоносов» (в феврале 1843 года): «В третьем Действии [зрители] плачут, когда у Ломоносова нет ни гроша на обед и Фриц приносит ему талер, — а не знают, что это за несколько дней с самим мною было и что сцена не выдумана» (см. также анонимную книжку Полевого «Были и небылицы», I — «Деньги», 1843). Дневник, который вел Полевой в эти годы, замечательный в своем роде документ нищеты и отчаяния; изо дня в день Полевой записывает: ____ 1. Предисловие ко II тому «Драматических сочинений и переводов». 2. См. «Записки» Кс. Полевого, изд. 1888 г., стр. 445. 3. Ibid, стр. 546. [73] «Безденежье и досада... «Бенкендорф прислал 5 рублей... начались мучения... отовсюду тянут денег. . . Денег у меня только 5 рублей... надобно 70 рублей... «Писал до обеда. Мыслей ни капли. Господи, помилуй... «Писал, сколько моих сил доставало. В доме 1 р. 40 коп., ни сахару, ни чаю... «К Ольхину. Он спал — жду; просыпается — берет рукопись — прошу 350 рублей — отказ чистый. Мне стало жарко и холодно. С горя вечером начал писать оперу Львову... «Как безумный писал роман и написал целый лист. После обеда отвез лист, взял денег, купил овса и вина, — без того есть нечего было бы... «Уже не было дров и оставалось всего 4 гривенника... «Все отдыхают, — а я... Но хоть бы без отдыха, но только бы не терзали... «Еле жив от усталости… «В доме ни гроша... «Денег и денег... «Болен — спазмы, голова… «Если продолжится — я издохну. Кругом безнадежность — работы тьма, ничего не кончено и сил нет... » Дневник 1843 г. кончается такой записью: «Год заключили грустно, сидя с детьми за ужином. Плакать хотелось». 1 В конце 1845 года Полевой «сошелся с Краевским и так хорошо, что взял у него на три года «Литературную Газету» (из его письма к брату). Он ревностно принялся за издание, но едва успел выпустить несколько номеров, как заболел и умер 22 февраля 1846 года. Посылая цензору А. В. Никитенко программу «Литературной Газеты», Полевой писал: «Пробегите и подпишите прилагаемое при сем объявление, написанное в духе самодержавия, православия и народности, то есть совершенно сообразно предписаниям и воле его высокопревосходительства [то есть Уварова], делающего — да будет statu quo [sic] вечным законом русской литературы. Повинуемся, хотя ничто не заставит нас забыть, что, переживши Аракчеевых и Магницких, неужели бедная Россия не переживет других врагов доброго царя русского? Если бы он знал, что делают люди, злоупотребляющие его доверенностью...» 2 Какое позднее воспоминание об Аракчееве и Магницком, и какая жалкая вера в «доброго царя русского»! Вообще, в последние годы жизни Полевой, по-видимому, осознал и осмыслил гибельность пути, выбранного им после запрещения «Московского Теле- ____ 1. «Исторический Вестник», 1888, март—апрель. 2. Из неизданного письма (ИРЛИ). Подчеркнуто нами. — В. О. [74] графа»: «Замолчать вовремя — дело великое. Мне надлежало замолчать в 1834 году — писал он брату. — Вместо писания для насущного хлеба и платежа долгов, лучше тогда заняться бы чем-нибудь, хоть торговать в мелочной лавочке. Но кто борец с своею судьбою Похвалится, что не все выигранные им битвы были более подарки случая, а не расчета; а проигранные принадлежат ему лично?» (из письма 1844 года). 28 февраля 1846 г. множество народа собралось проводить Николая Алексеевича Полевого на Волково кладбище. Он лежал в простом, некрашеном гробу, в халате и с небритою бородой. Такова была его последняя воля. Гроб везли на дрогах, запряженных парою исхудалых одров, ребра которых торчали сквозь дырявые покрывала. На похоронах присутствовал Уваров. 1932 Вл. Орлов [75] Цитируется по изд.: Николай Полевой. Материалы по истории русской литературы и журналистики тридцатых годов. Л., [1934], с. 68-75. < назад < Вернуться у оглавлению статьи Вл. Орлова > вперед >
Вернуться на главную страницу Н.А. Полевого
|
|
ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ |
|
ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,Редактор Вячеслав РумянцевПри цитировании давайте ссылку на ХРОНОС |
