Родственные проекты:
|
Александр Исаевич Солженицын
Александр Солженицын: путеводитель
XIII —XIV. УЗЕЛ II. ОКТЯБРЬ ШЕСТНАДЦАТОГО (14 октября — 4 ноября)
«Временной отрезок «Октября Шестнадцатого», от сере-дины октября до 4 ноября,
беден историческими событиями (волнения на Выборгской стороне 17 октября,
заседания Государственной Думы с 1 ноября с известной речью Милюкова («Глупость
или измена?», голословно обвиняв-
[335]
шей правительство в сепаратных переговорах с Германией.— (П. П.), еще
несколько эпизодов). Но он избран автором в качестве последнего перед революцией
Узла как сгусток тяжелой и малоподвижной атмосферы тех месяцев. Автор долго
колебался, строить ли между «Августом Четырнадцатого» и «Октябрем Шестнадцатого»
еще один, промежуточный по войне, Узел «Август Пятнадцатого», богатый событиями.
От этого замысла он отказался, остатки же вошли в нынешний Второй Узел: обзорной
по 1915 году главой 19-й и другими ретроспективами двух лет войны, которые все
теперь нашли место в «Октябре Шестнадцатого», как и ретроспективы всего
кадетского движения (глава 7)». Узел начат в 1971 году, причем архивная работа
по нему была необычайно тщательной: достаточно сказать, что Гренадерская бригада
описана по сохранившейся в Центральном Государственном Военно-историческом
архиве боевой и административной документации, полевым книжкам офицеров,
приказам, спискам личного и даже -конного состава; материалы по Каменской
волости Тамбовского уезда и другим местам Тамбовской губернии собраны в тайных
поездках туда 1965 и 1972 годов летом и т. п. В 1975-м в Цюрихе перепроверены и
расширены ленинские главы. Впоследствии велась доработка и уточнения, написаны
три'главы (64, 69 и 72) о царской семье. Узел получил окончательный вид при
наборе в 1982—1983 годах (XIV. 589).
Он снабжен особым «Замечанием», в частности сообщающим: «Близкая история
нашей страны так неизвестна или так искаженно учена, что ради молодых моих
соотечественников я вынужден был во Втором Узле превзойти ожидаемую для
литературного произведения долю исторического материала. Но передавая подлинные
стенограммы заседаний, речи, письма, я не решался обременить свою книгу и
читателя тем многословием, даже пустословием, повторами, побочностями,
рыхлостями, невыразительностями, которыми многие из тех речей изобилуют. Поэтому
я разрешил себе выиграть действенность через сжатие всего текста, иногда и
отдельных фраз, — без малейшего, однако, искажения их смысла. Все цитаты
истинны, но не все дословны, концентрация действия есть требование искусства.
...Почти все исторические лица я вывожу под их собственными именами и со
всеми точными подробностями их биографий. Это относится и к малоизвестным, но
реальным лицам того времени — как легендарный возгла-
[336]
витель самоуправления восставших тамбовских крестьян Г. Н. Плужников...
Для фрагментарной главы «Из записных книжек Федора Ковынева» использованы
спрессованные отрывки из опубликованных рассказов Ф. Крюкова и личный архив —
его неопубликованные письма, дневники и письма к нему его бывшей орловской
гимназистки Зинаиды Рум- ницкой...
Но есть три лица — писатель Федор Дмитриевич Крюков (которого Солженицын
вслед за своей знакомой, ныне покойным советским литературоведом, взявшей себе
псевдоним «Д» в книге «Стремя Тихого Дона», считает наиболее вероятным автором
протографа этого романа.— П. П.), инженер Петр Акимович Пальчинский, генерал
Александр Андреевич Свечин (первый погиб в Гражданскую войну, последние два
расстреляны...), при описании которых я нуждался в большей свободе угадываемых,
предполагаемых личных деталей, некотором их (небольшом) перемещении, либо
собранный материал не давал достаточно данных на последующие Узлы,— и чтоб
открыть себе нужный простор, я изменил двум из них фамилии, а последнему имя.
Тем не менее большинство подробностей с ними исторично» (XIV. 587—588).
Наиболее захватывающи в «Октябре», как это ни странно, не «сочиненные», а
обзорные главы, для отличия которых от прочих после порядкового номера ставится
апостроф: 7 «Кадетские истоки» с интереснейшей биографией полузабытого деятеля
Дмитрия Шилова, 19 «Общество, правительство и царь», 41 «Александр Гучков», 62
«Прогрессивный блок», 65 и 71— «Государственная Дума» 1 и 3-4 ноября. Здесь
умение Солженицына делать суконный документ произведением искусства посредством
смыслового сжатия доходит до виртуозности, так что люди словно сами секут себя
собственными словами. В особенности это касается обозрения громозвучной и
пустозвонной работы Думы, историю которой писатель проследит в «Марте» до
последнего заседания, подведя в конце такой итог: «Страшно не то, что на трибуну
Думы во всякое время может вырваться любой демагог и лопотать любую чушь.
Страшно то, что ни выкрика возмущения, ни ропота ниоткуда в думском зале — так
ушиблены все и робеют перед левой стороной. Страшно то, что таким ничтожным
лопотаньем заканчиваются 11 лет четырех Государственных Дум.
Это всё — почти сплошь выписано мною из думских
[337]
стенограмм последних недель русской монархии. Это всё до такой степени лежит
на поверхности, что одному удивляюсь: почему никто не показал прежде меня?
Эта Дума никогда более не соберется.
И я сегодня, прочтя ее стенограммы с ноября 1916 насквозь, а ранее многие,
многие, так ощущаю: и не жаль» (XV. 157).
Столь же язвительно-разоблачающа и глава о «ресторанном перевороте» А.
Гучкова (40-я). Здесь еще вот что следует отметить: Гучков в «Октябре» (как
впоследствии в «Марте» Милюков) заводит среди прочего речь о масонстве, истинная
роль коего в революции еще только начинает выплывать наружу. Милюков в нем
действительно не участвовал, но отрекающийся в «Октябре» Гучков лжет: не так
давно уже упоминавшаяся выше Н. Н. Берберова по масонским архивам доказала его
прямое участие в масонстве и. направленном на свержение царя сговоре с
командующими фронтов (не всеми.— Цит. соч., с. 198—208).
Второй Узел включает также очень насыщенные главы о вожаках петроградских
рабочих — главе Рабочей группы при Военно-промышленном комитете Кузьме Гвоздеве
(31-я) и руководителе большевиков в России Александре Шляпникове (63-я).
Шляпников стал главным деятелем, когда партийные теоретики почти что все
оказались в эмиграции, отрезанные войной от связей с Россией. После революции,
«в двадцать первом году он возглавил рабочую оппозицию, которая доказывала, что
коммунистическая верхушка изменила, предала рабочие интересы, попирает
пролетариат, угнетает пролетариат и переродилась в бюрократию. Шляпников исчез и
канул. Он был арестован потом, позже, а так как он держался стойко — расстрелян
в тюрьме, и имя его может быть многим сегодня... даже неизвестно» (IX. 207). А
меж тем «образ Ленина был бы больше понят, если бы показать Шляпникова по
контрасту. Потому что Шляпников — это тот коммунист, который был истинный
рабочий, всегда старался им быть, истинно связан с подпольем и рабочим классом,
истинный деятель истории... Такое благоприятное обстоятельство. Он, будучи
профессиональным революционером, сам не переставал быть прекрасным токарем и
великолепным рабочим. Он гордился тем, что все время работал, как никто из
вождей...» (X. 534—535).
В «Октябре» во всю силу появляется и сам Ленин, представленный в «Августе»
одной лишь главой. Здесь ле-
[338]
нинских глав целых семь: 37, 43, 44 и 47—50. Солженицын не раз утверждал:
«Ленин одна из центральных фигур моей эпопеи и центральная фигура нашей истории.
О Ленине я думал просто с того момента, как задумал эпопею, вот уже 40 лет, я
собирал о нем по кусочкам, по крохоткам всё, решительно всё (вспомним, что
разговор о «принципе узлов» в «Круге» два заключенных вели именно с целью
уразумения жизни Ленина.— П. П.). В ходе лет я постепенно его понимал, я
составлял даже каталоги отдельных случаев его жизни по тому, какие черты
характера из того вытекали. Все, что я о нем узнавал, читал в его книгах, в
воспоминаниях. Я еще специально каталогизировал, что вот эти события дают такую
черту характера, те события — другую черту характера. Я не использую этого
непосредственно в момент работы, но это всё систематизируется в голове и
складывается. Теперь, когда я счел, что я уже созрел для того, чтобы Ленина
писать, я пишу его конкретные годы, цюрихские, естественно ретроспективно туда
же помещаются происшествия его партийной и личной жизни. Я не имею задачи
никакой другой, кроме создать живого Ленина, какой он был, отказываясь от всех
казенных ореолов и казенных легенд» (X. 521—522).
Писатель даже вступил со своим героем в определенный род отношений. Он
вспоминает, 4to впервые решил приступить к ленинским главам в Рязани в 1969
году: «И ведь так сложилось — целый 69-й год меня в Рязани не было, а тут я как
раз приехал: слякотный месяцок дома поработать, с помощью читальни — над
острейшим персонажем моего романа. Как раз и портрет Персонажа утвердили
(навеки) — на улице, прямо перед моим окном. И хорошо пошло! так хорошо; в ночь
под 4 ноября проснулся, а мысли сами текут, скорей записывай, утром их не
поймаешь. С утра навалился работать — с наслаждением, и чувствую: получается!!
Наконец-то!— ведь 33 года замыслу, треть столетия — и вот лишь когда... Но
Персонаж мой драться умеет, никогда не дремал»,— ибо в это самое утро
Солженицына вызвали «исключать из Союза писателей», и затем сразу закрутились
такие заботы, что работа застряла на годы.
На следующее утро — «Рассвело, раздернул занавеси — и с уличного щита мой
затаенный Персонаж бойко, бодро глянул на меня из-под кепочки. Да не писалось
мне больше о нем, и в том была главная боль — от таких оторвали страниц! (С тех
пор полтора года
[339]
прошло — з всё не вернусь. Персонаж мой за себя постоять сумел)» (Т. 279,
286).
Но на Западе Солженицын первым делом попадает именно в Цюрих, где протекла
почти вся ленинская эмигрантская жизнь во время мировой войны. Дом Ленина на
Шпигельгассе в Цюрихе писатель посетил на следующий же день по приезде.
Написанные ранее главы подверглись «на натуре» коренной переработке.
Итог ей подвел в нарочно об этих главах написанной критической статье Н. А.
Струве: «Рассказ ведется почти сплошь как бы от самого Ленина в виде внутреннего
монолога, иногда переходящего в диалог через призму воспоминания... Авторская
речь почти не слышна: она сливается с речью Ленина, воспроизводит ее интонацию,
особенности, характерные словечки... Автор выступает лишь на краткие мгновенья,
чтобы не создавалось иллюзий полной субъективности, перебивает ленинский монолог
несколькими объективными штрихами, фиксирующими наружность или обстановку.
Благодаря этой единой тяге, единой тональности — накал языка достигает предела,
еще не виданного в книгах Солженицына. Такой стремительности, сжатости,
выразительности, пожалуй, Солженицын еще не достигал» (Струве Н. А. Солженицын о
Ленине. ВРХД. 1975. № 116. С. 1).
В ленинском окружении Солженицын еще выделяет феерическую фигуру, в свое
время крайне широко известную в международной социал-демократии, но со
сталинских лет почти что вычеркнутую из анналов революции. Это беседующий с
Лениным в главах 47—50 Израиль Лазаревич Гельфанд, одесский уроженец, социалист
и миллионер — второе потому, что, по меткому определению, даваемому в «Октябре»
Лениным, у него «порывы гешефта» были «не планомерным программным, а почти
биологическим действием» (XIV. 188). Он является подлинным создателем теории
перманентной революции, лишь позаимствованной затем «приятельски» Троцким; с
Троцким же Гельфанд, взявший партийный псевдоним «Парвус» (то есть по-латыни
«малый» — под этим именем он выпустил множество различных брошюр), руководил за
спиной взятого для представительности Носаря первым Петроградским Советом в 1905
году и написал известный его «Финансовый манифест». Разойдясь впоследствии с
учеником, Парвус не порвал окончательно с Лениным — когда-то они вместе
основывали еще «Искру». И вот он приезжает в Цюрих со сногсшибательным
«Планом»...
[340]
«План был: собрать под единое руководство все возможности, все силы и все
средства, вести из единого штаба — действия центральных держав, русских
революционеров и окраинных народностей... План убеждал настойчиво, что никакая
германская победа не окончательна без революции в России: неразрезанная Россия
останется неугасающей постоянной угрозой. Но и никакая отдельная сила не может
разрушить русскую крепость, а только единонаправленный их союз: совместный взрыв
революции социальной и революции национальной при германской денежной и
материальной поддержке...» (XIV. 180). Беседа, в которой излагается план и
предлагаются германские миллионы, явственно напоминает собою соблазнение Ивана
Карамазова чортом, тут даже и впрямую произнесено слово «сатана» (XIV. 185),— но
опять- таки по изменившимся жестоким условиям двадцатого века реальный человек
оказывается и беса страшнее. Словесная схватка-прикидка с ним кончается тем, что
Парвус... рассеивается в воздухе, оставляя после себя только присланное через
посредника письмо. Мы его еще не раз встретим в дальнейшем.
В «Октябре» есть много описаний личных «драм», порою даже кажется, что их
взято с перебором. Чересчур положительный по «Августу» Воротынцев, отправленный
после скандала в Ставке на фронт, приезжает в отпуск, чтобы оглядеться — что же
делается в тылу. Он уже считает войну главной политической ошибкой и не прочь
высказаться в пользу частного перемирия с Германией. Но тут его поджидает
встреча с, профессоршей Ольдой Орестовной Андозерской (кажется, прообразом ее
послужила историк О. А. Добиаш-Рождественская). «Через Андозерскую,— указывает
автор, — частью изложена система взглядов на монархию профессора Ивана
Александровича Ильина» (XIV. 587). Беда только в том, что излагаются эти теории
Воротынцеву... в постели. Он, однако, пытается замириться с женой,— но для того
лишь, чтобы в «Марте» опять сойтись с «Ольдой», а затем бежать от хищности обеих
к замоскворецкой вдове-купчихе Калисе как раз в дни падения царской власти на
Москве.
В конечной главе возлюбленная Ковынева (Крюкова), которая страстно бросилась
к нему, покинув дома ребенка, и тот неожиданно умер,— приходит на исповедь к
священнику. А он, разрешая ей грехи, произносит такие слова, заключающие весь
«Узел»: «Нет в мире болей больнее семейных, струпья от них — на самом сердце.
[341]
Пока мы живы — наш удел земной. Редко можно за другого определить: «вот так —
делай, вот так — не делай». Как велеть тебе «не люби», если сказал Христос:
ничего нет выше любви. И не исключил любви — никакой» (XIV. 576).
Однако более мощный, раскрывающий смысл книги вывод делает вновь появляющийся
ненадолго Варсонофьев-Звездочет. Его тоже мучат семейные боли и разрывы, но дух
его парит высоко: «Время, в котором мы живем, имеет бездонную глубину.
Современность — только пленка на времени» (XIV. 551).
[342]
Цитируется по изд.: Паламарчук П.Г. Москва или Третий Рим? Восемнадцать
очерков по русской истории и словесности. М., 1991, с. 335-342.
<- XI —XII. Узел 1. Август четырнадцатого
<- Путеводитель -> XV-XVI-XVII-XVIII.
Узел III. Март семнадцатого ->
Вернуться на главную страницу Солженицына
|
