Родственные проекты:
|
Александр Исаевич Солженицын
Александр Солженицын: путеводитель
XV-XVI-XVII-XVIII. УЗЕЛ III. МАРТ СЕМНАДЦАТОГО
(23 февраля — 18 марта)
В 1982 году в нашумевшей статье «Наши плюралисты» Солженицын так объяснял
свое пристальнейшее внимание именно к Февралю: «И как ни обтрагивают мертвое
тело старой России равнодушные пальцы наших исследователей — всё вот так, одно
омерзение к ней. А потому — вперед! к перспективе! к октябрьской революции!
Рвут к Октябрю, объяснить нам скоренько и Октябрь — но я умоляю остановиться:
а Февраль?? Разрешите же хронологически: а что с Февралем?
Вот удивительно! Столько отвращения к этой стране, такая решительность в
суждениях, в осуждениях порочного народа — а слона-то и не приметили! Самая
крупная революция XX века, взорвавшая Россию, а затем и весь мир, и так недалеко
ходить во времени, это ж не Филофей с «Третьим Римом», и единственная истинная
революция в России (ибо 1905 — только неудавшаяся раскачка, а Октябрь — легкий
переворот уже сдавшегося режима),— такая революция никем из наших оппонентов не
упоминается, не то что уж исследуется. Да почему же так?
Да откровенно: нечего сказать. Трудно объяснить в благоприятном смысле для
либералов, радикалов и интеллигенции. А во-вторых, не менее главное, снижу
голос: не знают. Вот так, всё учли, до, и после, и вокруг, и XVI век, а Февраля
— не знают...
А между тем, господа, вот тут-то и был взрыв! Вот тут-то и выхвачен бомбовый
черный ров — а вы как легко облетаете его на крылышках.
[342]
А я — взялся напомнить. Я годами копил, копил — не цитаты из чьих-то обзоров,
а самые первичные факты: в каком городе, на какой улице, в каком доме, в какой
день и в котором часу, и несколько сотен важнейших деятелей всех направлений,
всех видов общественной жизни, и каждого жизнь осматривается, когда доходит до
описания его действий, и повествование без главного героя, ибо не бывает их в
истории миллионных передвижений. И начал из тех Узлов публиковать главы,
обильные фактами и цитатами из жизни, сгущенный, объективный исторический
материал, открытый для суждения всем, дюжина глав, страниц уже до 400, и петита
(они в основном помещались в не раз уже цитированном «Вестнике РХД». — П. П.)».
Но работу эту шустрые «плюралисты» предпочли завалить молчанием, на что
писатель обоснованно замечает: «Так тем опаснее станет для нас Февраль в
будущем, если его не вспомнить в прошлом. И тем легче будет забросать Россию в
ее новый роковой час — пустословием.
Вам — не надо вспоминать? А нам — надо!— ибо мы не хотим повторения в России
этого бушующего кабака, за 8 месяцев развалившего страну. Мы предпочитаем
ответственность перед ее судьбой, человеческому существованию — не расхлябанную
тряску, а устойчивость.
О Семнадцатом годе потому и судят так невежественно и с такой легкостью, что
года этого не представляют. (Кто дерзает и на фантастические выкладки, почти
вроде марсианского десанта: а вдруг бы «черносотенцы взяли в свои руки?»...)
Народную распущенность, возбужденную еще до большевиков всеми образованскими
подстрекательствами Февраля, — теперь изображают коренно-народным порывом
векового классового гнева, для которого большевики оказались лишь послушными
удобными выразителями» (ВРХД. 1983. № 139. С. 138—140).
И еще в 1979 году он развивал эти мысли так: «Только с переездом в Америку...
я серьезно взялся за Февральскую революцию. Но вник я в Февральскую революцию —
и всё мне переосветилось. Я-то рвался к Октябрьской, Февраль казался только по
дороге — а тут я понял, что несчастный опыт Февраля, вот, его осознание — это и
есть самое нужное сейчас нашему народу. Именно опыта Февраля мы — не поняли,
забыли и во внимание его не принимаем.
Тут — клубок легенд. Вся наша новейшая история
[343]
представлена нам выдумками да легендами — конечно, пристрастными, не
случайными.
Легенда, что царь вел с немцами переговоры о сепаратном мире — никогда ни
малейших. Николай II потому и потерял трон, что был слишком верен Англии и
Франции, слишком верен этой бессмысленной войне, которая России не была нужна ни
на волос. Он именно дал увлечь себя тому воинственному безумию, и которое
владело либеральными кругами. А либеральные круги очень стремились выручить
западных союзников жизнями русских крестьян. Боялись получить плохую оценку у
союзников.
Потом — легенда, что в Феврале был избран Совет Рабочих Депутатов. Совет,
больше 1000 человек, значенья не имел, принимать практически решений не мог, а
все повел узкий Исполнительный Комитет — а туда верхушка избрала сама себя.
Второстепенные затруханные партийные социалисты — сами себя избрали и повели
Россию в пропасть.
Потом — само Временное правительство, легендарное навыворот. Это были те
самые либеральные деятели, которые годами кричали, что они — доверенные люди
России, и несравненно умны, и всё знают, как вести Россию, и, конечно, будут
лучше царских министров,— а оказались паноптикумом безвольных бездарностей, и
быстро всё спустили...
Да разобраться: они не только упустили власть — они ее и взять-то не смогли.
Временное правительство существовало, математически выражаясь, минус два дня: то
есть оно полностью лишилось власти за два дня до своего создания.
Да й сам Февраль-то был делом двух столиц. И вся крестьянская страна и вся
Действующая армия с недоумением узнали об уже готовом перевороте.
Потом: никогда не было никакого корниловского мятежа, всё это — ложь и
истерика Керенского, он сочинил весь кризис. Сам вызвал фронтовые войска в
Петроград, но из боязни левых отрекся от этих войск по пути и изобразил мятежом.
То-то и Корнилов никуда не бежал, и Крымов доверчиво пришел к Керенскому на свою
смерть. Мятежа — никакого не было, но этой истерикой Керенский и утвердил
окончательно большевиков».
Тут писателю последовал вопрос: «Но ведь все наше понятие об истории России —
по крайней мере на Западе — построено на предпосылке, что Февральская рево-
[344]
люция была явлением положительным и что, не будь октябрьского переворота,
Россия пошла бы по пути мирного общественного развития?» Он ответил решительно:
«Вот это и есть — одна из центральных легенд. Если вникнуть в повседневное
течение февральских дней, то сразу становится ясно: никуда, кроме анархии, она
не шла. Она заключала противоречие в каждом своем пункте. Поразительная история
17-го года — это история самопадения Февраля. Либерально-социалистические
тогдашние правители промотали Россию в полгода до полного упадка. И уже с начала
сентября 1917 большевики могли взять упавшую власть — голыми руками, без всякого
труда. Только по избыточной осторожности Ленина и Троцкого они еще медлили.
Легкое взятие упавшей власти совсем не было даже и переворотом. Так что не
только не было никакой Октябрьской революции — но даже не было и настоящего
переворота. Февраль — упал сам.
И легенды — продолжаются дальше. И гражданскую войну совсем неправильно
сводят только к войне красных и белых. А главное было — народное сопротивление
красным, с 18-го по 22-й. И в этой войне оказалось потерь — несколько миллионов!
Это уже — изменение состава народа, и вот это есть первая настоящая
бесповоротная революция — когда из народа выбивают миллионы, да с выбором.
И дальше легенды... Что Октябрь будто землю крестьянам дал — а он и ту
отобрал, которую Столыпин дал, общинную...
Что на Западе меня много читают — я рад. Но мои основные читатели — конечно,
на родине, и именно для них я пишу. И книги мои достигнут их, да уже и сейчас
достигают изрядно. Книгами — я непременно и скоро вернусь. Да надеюсь и сам.
А уроки Февраля — они имеют й всемирное значение, это и Западу невредно.
Самопадение наших либералов и социалистов... с тех пор повторилось в мировом
масштабе, только растянулось на несколько десятилетий: грандиозно повторяется
тот же процесс самоослабления и капитуляции.
Но бесценное значение опыт Февраля, всего 17-го года, имеет, конечно, для
нашей страны. А о нем — почти не принято думать. Прежде чем горячо спорить о
будущем пути России, предлагать -проекты, рецепты — надо бы основательно знать
наше прошлое. А наши спорящие,
[345]
как правило, его не знают,— именно историю нашего последнего столетия от нас
скрыли почти до неграмотности — а мы поддались... давление приучило всех уходить
вдаль — к эпохе Николая I и назад. А кто официально занимался последним
столетием — тот всё искажал.
Февраль — нам надо знать, и остерегаться, потому что повторение Февраля было
бы уже непоправимой катастрофой. И важно, чтоб это поняли все, прежде чем у нас
начнутся какие-нибудь государственные изменения.
Так вот и получилось, что моя историческая работа о Феврале — она в 4-х томах
— настолько опоздала, что уже снова стала актуальной... Мы должны думать об
опасностях будущего перехода. При следующем историческом переходе нам грозит
новое испытание — и вот к нему мы совсем не готовы. Это — совсем новые для нас
виды опасностей, и чтобы против них устоять, надо по крайней мере хорошо знать
наш прежний русский опыт» (X. 355—358).
«Нельзя всю философию, всю деятельность сводить: дайте нам права! то есть
отпустите защемленную руку! Ну, отпустят, или вырвем — а дальше? Вот тут... и
сказывается незнакомство с новой русской историей... по сути, обходят все уроки
нашей истории как небывшие — и по общей теории либерализма просто хотят
повторения Февраля. А это — гибель» (X. 364).
Как и обещал писатель, в вышедших в 1986—1988 годах четырех томах «Марта
Семнадцатого»— почти семь сотен главок — отражена чрезвычайная до болезненности
динамика тех поворотных дней. Это была пора, когда «пассионарная» одержимость
захватывала сперва отдельных личностей, а затем через их посредство заражала
громадные скопления людей.
Обзорная главка 3 «Хлебная петля» раскрывает истинный смысл искусственной
«недостачи» черного хлеба в Петрограде. 26, как уже поминалось выше, показывает
бездарность рассуждений справедливо издохшей Думы, избранники которой
опрометчиво шатали потолок над собственными головами. А чуть раньше заговорила о
себе история малоизвестного нынче унтера Тимофея Кирпичникова, послужившего
«спусковым крючком» первого успешного солдатского возмущения в Волынском полку,
когда повязанным кровью — они застрелили командовавшего ротой офицера — дальше
уже некуда было деваться, кроме как «подымать» соседние части. Части же эти, как
[346]
справедливо показал Солженицын, хотя и звались часто «гвардейскими», на деле
были учебными командами, состоявшими из новобранцев — в то время, когда
подлинные гвардейцы воевали на фронте. Зато известие о «восстании гвардии» во
многом поспособствовало вовлечению в анархию столичного гарнизона.
С солженицынской исторической добросовестностью, но вместе с тем и с присущей
ему силой «сжатия» до самого яркого, перед читателем проходит сперва в
биографиях, а затем и живьем гулкий и праздный сонм деятелей «освободительного
движения» всех оттенков — от переметчивого безумца Протопопова и отставного
министра Кривошеина до председателя Думы Родзянко, славного разве своим
внушительным видом и голосом, а затем еще, всё левее захватывая, Милюкова,
Шингарева, Вина- вера, будущего незадачливого премьера Георгия Львова, и вплоть
до «правых» разбора Шульгина — «И знаменитый монархист Шульгин сам не заметил,
как поехал под красным флагом брать Петропавловскую крепость» (XVI. 32).
Параллельно показаны заседающие по соседству в том же Таврическом дворце, с
волшебною быстротою загаженном до предела, крикуны первого состава Совета вроде
двух оборотистых псевдонимщиков Суханова-Гиммера и Стеклова-Нахамкиса.
...Армия страдает от потери выбитого за первые годы войны кадрового состава.
Ее верховным руководителем теперь состоит сам царь, но его первейшие подчиненные
— как командующий Балтийским флотом адмирал Непенин, «главкозап» Рузский и даже
«наштаверх» генерал Алексеев сами не прочь поддержать идею переворота, не
рассчитывая дальних его последствий. Непосредственно ответственные за
поддержание порядка или его установление начальники бездеятельны и трусят перед
«передовым общественным мнением» — вроде посланного на усмирение Петрограда,
видного собою, но темного душой и происхождением генерала Николая Иудовича
Иванова или бездарного военного министра Беляева, которому под стать и
командующий Петроградским военным округом генерал Хабалов. Но вот что еще
чрезвычайно важно отметить: самые, проницательные из их противников знают, и
боятся,— а Солженицын спокойно доказывает это на фактах,— что и с этими
горе-командирами победа в войне с Германией уже фактически предрешена. И спасти
немцев может только внезапная революция в русском тылу.
[347]
Наконец, тут завязываются судьбы деятелей «новейшего типа», наподобие
ротмистра Вороновича. Этот «высокий ражий кавалерист, очень подобранный,
отличная выправка... смоляные приглаженные волосы, холеные пушистые усики — а
лицо совсем закрытое» — «свободно среди мятежных солдат и тотчас после убийства
своих однополчан-офицеров... себя чувствовал». Поприще свое на ниве революции он
начинает в захолустной Луге, где благодаря хитрой уловке успевает разоружить
посланный установить порядок в столице образцовый Лейб-Бородинский полк, а затем
почти тотчас вслед «с какой (осторожной, однако) свободой и (осторожной)
уверенностью» рассуждает с проезжающим за царским отречением Гучковым, «находя
еще и тонкие способы дать понять» ему, «что он его поддерживает, конечно». Тут и
Гучков соображает, что сей тип деятеля «легко поскользит по волнам
революции...». Он прав — тот же Воронович, в звании самоприсвоенного
«полковника», станет во главе «зеленых» на Черноморском побережье во время
гражданской войны и успеет всадить нож в спину Деникину, чтобы потом почти без
боя сдаться Красной Армии (начало этой истории излагает Солженицын — XVI. 688;
окончание см. в воспоминаниях самого «героя»: Революция и- гражданская война в
описаниях белогвардейцев. М., 1931. Т. 5. С. 159—207).
Всему этому разгулу противостоит лишь кучка сохранивших достоинство людей,
принадлежащих ко всем «цветам» общественного спектра. Но они, как бывший министр
внутренних дел и брат кадетского вожака Николай Маклаков или бывший премьер
Горемыкин, в силах лишь независимо вести себя под арестом. И наибольшее, что
удается совершить, выпадает на долю фронтового полковника Кутепова, случайно
задержавшегося в столице (это тот самый будущий знаменитый генерал Гражданской).
Лишенный всякой поддержки, он почти целый день сохраняет порядок на нескольких
улицах, но его одинокое стояние не завершается все-таки победой — хотя личное
мужество препятствует озверелой толпе разорвать на куски боевого офицера.
В 1987—1988 годах, в преддверии 70-летия писателя, «Голос Америки» наконец
вновь предоставил ему право выступления,— и те, кому удавалось не засыпать до
половины второго ночи, смогли услыхать в авторском чтении главы из «Марта». Тут
следует еще подчеркнуть, что Солженицын наделен редким для писателя даром
мастер-
[348]
ски исполнять свои вещи. И навряд ли забудут слышавшие его живую речь этот
голос — хотя бы когда он читал главы, исполненные горькой трагической иронии.
Отрывком одной из них мы закончим разговор о «Марте Семнадцатого», ибо этот
эпизод для Узла символичен. Рядом с как будто бы победившей Думой раздается
шальная пулеметная очередь, вызывающая всеобщую панику — вдруг выясняется, что
«народную избранницу» никто защищать не может и не хочет.
«И не известно, чем бы кончилось, все тут, в Военной комиссии, если бы среди
них не было Керенского.
Но он был — тут! И все те же опасения, и все те же мысли, но только с еще
большей быстротой, решительностью и ответственностью за всю судьбу революции, а
не только за себя, пронеслись и в его голове — и он тут же принял решение, а
верней — исполнил его, потому что у него исполнение всегда было быстрей самого
решения: Керенский взлетел от пола, как на невидимых крыльях, и вот уже стоял на
подоконнике, одной рукой держась за ручку шпингалета, другою распахнув форточку,
впившись в обрез ее рамки, а узкую прямоугольную голову свою — втискивая туда,
туда, в саму форточку, она вполне входила.
И глядя на водовертное безумие сквера — он кричал туда в форточку своим
голосом, таким прославленно звонким, резким на трибуне — а сейчас несколько
осипшим:
— Все — по местам! Все — по боевым постам!.. Защищайте Государственную
Думу!.. Это говорит вам — Керенский! Государственную Думу — расстреливают!!!
...Но — неизвестны были каждому свои места, и оружие не у каждого, и не
каждый знал, как с ним обращаться. Да в той суматошной панике, криках, мате,
фырчанье и реве вообще никто не слышал и не заметил, что какой-то человек кричал
из какой-то форточки» (XVI. 139—140).
[349]
Цитируется по изд.: Паламарчук П.Г. Москва или Третий Рим? Восемнадцать
очерков по русской истории и словесности. М., 1991, с. 342-349.
<- XIII —XIV. Узел II. Октябрь шестнадцатого
<- Путеводитель -> XIX-XX.
Узел IV. Апрель семнадцатого ->
Вернуться на главную страницу Солженицына
|
