Родственные проекты:
|
Александр Исаевич Солженицын
Александр Солженицын: путеводитель
«ТЕЛЕНОК»
Количество томов, в которые суждено воплотиться «Красному Колесу» в Собрании
сочинений, неведомо покуда ни нам, ни самому автору, — но название следующей
книги собрания, как это ни звучит странно, уже известно: это том (а точнее уже —
три тома) под именем «Бодался теленок с дубом». Он носит иронический
подзаголовок «Очерки литературной жизни»— потому что описанное здесь есть все
что угодно — детектив, подпольщина, житие, политические страсти, борьба на два,
три и более фронтов, наконец ясное свидетельство о победе того самого
«уверенного в себе Духа» над могучей безнравственной Силой,— но только не мирная
«литературная жизнь».
Иностранным читателям писатель пояснил название книги так: «Есть такая
пословица русская: бодался теленок с дубом. Как многие пословицы, она иронична
по замыслу. Бедный, слабый, глупый теленок, тебе ли с твоим слабым лбом и с
малыми рожками бодаться с могучим дубом, ничего из этого не выйдет. Я взял эту
пословицу названием своей книги для того, чтобы выразить то истинное соотношение
сил, которое было в моем невольном, навязанном мне поединке с властью за мою
литературную работу. Ну, соответственно, если проводить аналогию к этой
давнишней пословице, которая существует уже много сотен лет, мы, очевидно,
должны представить «дубом» ту могучую власть, которая своими разбросанными
ветвями нас давит, покрывает и лишает - нас возможности свободно действовать, а
«теленок» — всякий, кто осмеливается, вот, сопротивляться этой силе, пытается
сопротивляться ей» (X. 186).
В самой книге ее заглавный образ проходит свое собственное и знаменательное
развитие. Оно задано уже самой структурой произведения: «Тем и странна эта вещь,
что для всякой другой создаешь архитектурный план... эта же... подобна
нагромождению пристроек... Во всякую минуту книга столь же кончена, сколь и не
кончена, можно кинуть ее, можно продолжать, пока жизнь идет, или пока теленок
шею свернет о дуб, или пока дуб затрещит и свалится. Случай невероятный, но я
очень его допускаю» (Т. 210). Писатель действительно не теряет никогда надежды
на чудо — ибо: «...уж сколько шагов за эти годы я делал, и каждый казался
отчаянным...— изумляла слабость, неупругость той стены или той непо-
[351]
мерной дубины, незаслуженно названной дубом, лишь вподгон к пословице» (Т.
411).
Дуб коснеет по мере того, как резвый бычок взрослеет, превращаясь в зрелую
особь, восклицающую в негодовании: «Городили... хлипкую загородочку против
разнесшегося быка... думали остановить «Архипелаг»!» (Т. 412). К нему приходит
осознание своего особого предназначения, даже посланничества: «Еще многое мне и
вблизи не видно, еще во многом поправит меня Высшая Рука. Но это не затемняет
мне груди. То и веселит меня, то и удерживает, что не я все задумываю и провожу,
что я — только меч, хорошо отточенный на нечистую силу, заговоренный рубить ее и
разгонять. О, дай мне, Господи, не переломиться при ударах! Не выпасть из руки
Твоей!» (Т. 407).
У самого порога изгнания, впрочем, итоги подведены вполне трезво: «Бодался
теленок с дубом — кажется, бесплодная затея. Дуб не упал — но как будто
отогнулся? но как будто малость подался? А у теленка — лоб цел, и даже рожки, ну
— отлетел, отлетит куда-то» (Т. 466). А это уже, «как ни понимай — победа.
Теленок оказался не слабее дуба» (Т. 472).
Начиналась же книга на главном творческом переломе — ее основная часть
написана между 7 апреля и 7 мая 1967-го в Рождестве-на-Истье под Нарой, когда
Солженицын окончил почти все прочие труды и готовился приступить к «Колесу».
Отправив смелое письмо к съезду Союза писателей 1, он
и принялся в выдавшемся промежутке за свою литературную историю, чтобы в случае
«чего худого» оставить потомкам не испоганенную ложью и цензурой истину.
Но книга продолжает писаться и по сей день, увеличиваясь посредством
«Дополнений» — «Вот оказывается, какое липучее это тесто — мемуары: пока ножки
не съёжишь — и не кончишь. Ведь все время новые события — и нужны дополнения»
(Т. 181). Первые четыре из них — 1-е от ноября 1967, 2-е — от февраля 1971, 3-е,
написанное в декабре 1973, и 4-е, родившееся уже в июне 1974 в нагорье Цюриха,—
успели войти вместе с основной частью в первый том «Очерков», изданный в 1975
году в Париже.
Пятое дополнение имеет отличную от прочих, как прошлых, так и будущих
собратьев, судьбу: «Я писал в
____
1. См. его текст в журнале «Нева», № 1 за 1989 год.
[352]
«Теленке», что я вовсе не одинок, а держусь на подпоре невидимых помощников.
Когда я писал «Теленка», я должен был скрывать всех людей, которые мне тайно
помогали. .. Но у меня давно уже написано дополнение к «Теленку» — еще одно,
Пятое,— оно, наоборот, описывает всех тех людей и все секреты, но вот этого
сейчас невозможно напечатать... Не только потому, что люди находятся в Советском
Союзе,— очень многие и на Западе, но все равно им почему-нибудь, по каким-нибудь
соображениям неудобно, чтоб это было объявлено. Я думаю, что это будет
увлекательное чтение и многих даже поразит…» (X. 555—556).
Отрывок из Шестого дополнения — небольшая книжка «Сквозь чад», написанная в
сентябре 1978-го в Вермонте и напечатанная в следующем году в Париже. Это в
основном вынужденная защита от мелкой клеветы на семейное происхождение и личную
жизнь, время от времени подбрасываемой на западный рынок. Самые сильные страницы
— открытое письмо другу юности К. Симоняну, сломавшемуся в старости и
сочинившему один из таких позорных опусов; письмо это ^направлено уже в
загробный мир — ибо во время его написания автору пришло известие, что накануне
своего 60-летия и не дождавшись выхода зарубежного пасквиля бывший друг-враг
неожиданно скончался. И оканчивается это необычное послание — прощением.
Другой отрывок из Шестого дополнения, о Швейцарии, помещен в 137-м номере
«Вестника РХД» (1982 год). Здесь же рядом находится отрывок «Еще о «Новом мире»
— ответ на появление в Самиздате статьи В. Лакшина «Друзьям «Нового мира» (о
«Теленке»); статья была отдана автором в медведевский журнал «XX век» (1977. №
2), который составляется в Москве братом Роем, а печатается в Лондоне братом
Жоресом. В своем отклике Солженицын признает правильность некоторых фактических
замечаний, сделанных более близким ко внутренней издательской кухне новомировцев
В. Лакшиным,— но никак не может согласиться со своим оппонентом о главном.
Лакшин о трагедии России в XX веке пишет следующее: «Всякая крупная идея* может
быть искажена в исторической практике... Виной ли тому «дурная природа» людей,
генетическая незрелость их как рода, неподготовленность нравственного
сознания... или скверная изгаженная почва предшествующих социальных влияний и
традиций... А может, все беды и неудачи на-
[353]
шей страны оттого как раз, что социализм понят по-старому,
по-монархически...» «Вот эти «вершинные» суждения Лакшина,— говорит в своем
возражении Солженицын,— и показывают рельефно, насколько невозможно было между
нами понимание» (ВРХД. 1982. № 137. С. 126)
Рядом с возражением находится отрывок из Седьмого дополнения (май 1982) о
Твардовском. К тому же Седьмому дополнению относится и цитировавшаяся выше
статья «Наши плюралисты» (ВРХД. 1983. № 139).
Существует еще и не так давно начатый третий том «Теленка» (впрочем, точка
зрения на него автора теперь пересматривается). В него входит, например,
написанная в апреле 1984 года статья «Колеблет твой треножник» о книге А.
Синявского «Прогулки с Пушкиным» и поносительных статьях о Пушкине в
редактируемом Синявским журнале «Синтаксис» (ВРХД. 1984. № 142). К этому же роду
можно отнести резко отрицательное суждение о фильме А. Тарковского «Андрей
Рублев» в одном из соседних номеров «Вестника», в котором Солженицын осуждает
использование высочайших отечественных духовных ценностей для сиюминутных
«киношных» целей.
Выход «Очерков» с последующими Дополнениями вызвал самые различные отклики.
Среди них есть полностью положительные — как статья сотрудника писателя еще по
«Новому миру» Ф. Светова «Разделение» (ВРХД. 1977. № 121). С другой стороны,
помимо Лакшина, свои возражения в газете «Унита» поместила и дочь поэта В.
Твардовская. На «Плюралистов» отрицательно отозвался один из героев — Гр.
Померанц,— его текст вместе с ответным возражением Н. А. Струве «Не стыдно ли?»
и библиографической справкой Натальи Солженицыной вышли в 142-м номере
«Вестника» в 1984 году; там же можно найти и сводку откликов французских
писателей и печати.
...Переходя к самой книге «Очерков», нужно в первую очередь сказать не о ее
пристрастности — а много ли было беспристрастных воспоминаний о литературных и
житейских битвах?— но точней просто о страстности. Благодаря чему «Теленок», по
общему признанию, читается в один присест и запоем.
Перед нами предстает отнюдь не «лишний человек» и не избалованный всеобщим
передовым поклонением сочинитель прошлого столетия. «...Мне работалось все равно
хорошо, плотно, даже при скудности свободного времени,
[354]
даже без подлинной тишины. Мне странно было слушать, как объясняли по радио
обеспеченные, досужные, именитые писатели: какие бывают способы сосредоточиться
в начале рабочего дня и как важно устранить все помехи, и как важно окружиться
настраивающими предметами. А я еще в лагере научился складывать и писать на ходу
в конвоируемой колонне, в степи морозной, в литейном цеху и в гудящем бараке.
Как солдат засыпает, едва присев на землю, как собаке в мороз вместо печи служит
своекожная шерсть, так и я был естественно приспособлен писать всюду. И хотя
теперь на воле (закон сжатия и разжатия человеческой души!) я стал
попривередливее, мешали мне и радио, и разговоры,— но даже под постоянный рев
грузовиков, наезжающих на рязанское окно, я одолел... Лишь бы выдался свободный
часик-два подряд! Обминул меня Бог творческими кризисами, приступами отчаяния и
бесплодия» (Т. 12—13).
Потому-то, когда высочайший «завкульт» Демичев, побеседовав снисходительно с
писателем, заметил ему: «Я вижу, вы действительно — очень скромный человек. С
Ремарком у вас— ничего общего», — Солженицын думает про себя такую думу: «Ах,
вот, оказывается, что они боялись — с Ремарком!.. А русской литературы уже
отучились бояться. Сумеем ли вернуть им этот навык?» -Но вслух она не
выплескивается, опыт богатый, вслух автор лишь «радостно подтвердил: «С Ремарком
— ничего общего» (Т. 110).
И был глубоко верен в этом, ибо «Я не имел права считаться с личной точкой
зрения и что обо мне подумают... а лишь из того исходить постоянно, что я — не
я, и моя литературная судьба — не моя, а всех тех миллионов, кто не доцарапал,
не дошептал, не дохрипел...» (Т. 60).
Сперва он и писал-то без всякой надежды издать это прижизненно, в единой
надежде, что когда-то потом «вздрогнет и даже обновится общество от других
причин, так появится щель, пролом свободы и туда-то сразу двинется наша
подпольная, литература — объяснить потерянным и смятенным умам: почему все это
непременно должно было так случиться и как это с 17-го года вьется и вяжется»
(Т. 14).
Однако судьба сделала некоторый подарок раньше— «еще при нашей жизни начался
наш первый выход из бездны темных вод. Мне пришлось дожить до этого счастья —
высунуть голову и первые камешки швырнуть в
[355]
тупую лбину Ролиафа. Лоб оставался цел, отскакивали камешки, но, упав на
землю, зацветали разрыв-травой, и встречали их ликованием или ненавистью, никто
не проходил просто так» (Т. 15).
В книге до беззащитности открыто изложены и первые размышления
подталкиваемого к рубежу и потерявшего всякую надежду на подцензурное печатание
писателя: а может, уехать-таки достойно в «свободный мир», а уж оттуда... И
последовавший после мучительных колебаний отказ, порожденный во многом вот какой
мыслью-сравнением: «Наша страна подобна густой вязкой среде: даже малые движения
произвести здесь невероятно трудно, зато эти движения тотчас увлекают за собой
среду. Демократический Запад подобен разреженному газу или почти пустоте: легко
можно размахивать руками, прыгать, бегать, кувыркаться,— но это ни на кого не
действует, все остальные хаотически делают то же» (Т. 593).
Помимо авторской судьбы, в «Теленке» немало и других историй жизни приятелей,
противников и еще людей «третьих». Вот референт Хрущева Лебедев, выбравший
счастливый час, когда прочтенный временщику «Иван Денисович» смог вызвать
довольно смелое решение «Никиты» его немедленно напечатать. «После свержения
Хрущева Лебедев, по новой круговой поруке верхов, только должность потерял, но
не свергнут был из знатности и не впал в нищету. К. И. Чуковский встречал его в
1965 году в барвихском санатории. Бывший «ближний боярин» писал какие-то мемуары
и говорил Чуковскому, что опровергает все мои неточности о сталинском быте
(задели-таки его мои главы). Еще с Новым 1966 годом он меня поздравил письмом —
и это поразило меня, так как я был на краю ареста... До него дошли слухи, что мы
поссорились с Твардовским, и он призывал меня к примирению. Мне было очень тошно
в то время, и я не оценил, может быть, самого бескорыстного душевного движения
его. А потом и с Твардовским у меня целый почти год касаний не было. Недавно же
я узнал: именно в тот год, 1966-й, Лебедев умер, не старше лет пятидесяти. На
похороны бывшего всесильного советника не пришел никто из ЦК, никто из партии,
никто из литературы — один Твардовский. Представляю его дюжую широкоспинную
фигуру, понурившуюся над гробом маленького Лебедева». И вся эта горькая русская
судьба поместилась в одном подстрочном примечании на 99-й странице «Теленка».
[356]
Из всех встреченных Солженицыным в мире литературы людей главным героем
первого тома может быть смело назван Твардовский. Разговоры и споры с ним
занимают добрую часть всего объема, причем со временем они принимают «последнюю»
остроту. Так, на замечание по поводу «Ракового корпуса», сделанное поэтом: «Вы
ничего не хотите простить советской власти»,— тут же следует в ответ: «А. Т.!
Этот термин «советская власть» стал неточно употребляться. Он означает: власть
депутатов трудящихся, только их одних, свободно ими избранную и свободно ими
контролируемую. Я — руками и ногами за такую власть!... А то вот секретариат СП,
с которым вы на одном поле не сели бы ... — тоже советская власть?» (Т.
174—175).
Трагичнейшая фигура Твардовского, принужденного воевать не только меж двух
огней в обществе, но и переживать столкновение двух разных вер в собственной
душе, показана в книге с беспощадною прямотой. Но вот что, отойдя на достаточное
для спокойной оценки расстояние, глядя уже с другого берега, сказал о нем
Солженицын впоследствии: «После годов глубокого одиночества — вне родины и вне
эмиграции,— я увидел Твардовского еще по-новому, то есть разглядел, чего не
видел рядом с ним и в пылу борьбы.
Теперь, когда эмигрантская литература поскользила в самолюбование, в капризы,
в распущенность,— тем более можно вполне оценить высокий такт Твардовского в
ведении «Нового мира», его вкус, чувство ответственности и меры. У Твардовского
был спокойный иммунитет к «авангардизму», к фальшивой безответственной новизне.
Только сейчас я с возросшим пониманием вижу, как много мы потеряли в
Твардовском, как нам не хватает его сейчас, какая это была бы сегодня для нас
фигура! Как он нужен был бы сегодня русской литературе при новом определении
лица ее. Нашей больной литературе, встающей на ноги, как бы помогли его крупные
руки, его подсадка.
Он и тогда видел, что цензура — не единственная опасность для литературы, как
и показало все позднейшее. Трифоныч — верно чувствовал правильный дух, он был
насторожен ранее меня» (ВРХД. 1982. -№ 137. С. 130).
Есть и еще один чрезвычайно важный герой в «Теленке», но это не единая
личность, а как бы собирательная. Солженицын одним из первых по достоинству оце-
[357]
нил, как в ходе искристой, но неглубокой полемики октябристов й новомировцев
постепенно возрос на стороне и подал наконец живой голос третий, гораздо более
важный участник будущих российских споров. Его первые речи проявились в ряде
статей журнала «Молодая гвардия», которые, при множестве своих недостатков, «все
же не зря обратили на себя много гнева й с разных сторон: изо рта, загороженного
догматическими вставными зубами, вырывалась не речь — мычанье немого, отвыкшего
от речи, но мычанье тоски по смутно вспомненной национальной идее». Писатель
внимательнейшим образом следил за становлением этого «голоса»; в «Теленке»
приведен даже подробный разбор одиннадцати главных пунктов, которые явились для
тогдашней мелкоплавающей критической мысли почти что откровением. И основываясь
на них, он - заключаем: «Одним словом, в 20-е — 30-е годы авторов таких статей
сейчас же бы сунули в ГПУ, да вскоре и расстреляли. Года до 33-го за дуновение
русского (сиречь тогда «белогвардейского», а ругательно на мужиков —
«русопятского») чувства казнили, травили, ссылали (вспомним хотя бы
доносительские статьи О. Бескина против Клюева и Клычкова). Исподволь чувство
это разрешали, но — красноперемазанным, в пеленах кумача и с непременным тавром
жгучего атеизма. Однако уцелевших подросших крестьянских (и купеческих? а то и
священских?) детей, испоганенных, про- лгавшихся и продавшихся за красные
книжечки,— иногда, как тоска об утерянном рае, посещало все-таки неуничтоженное
истинное национальное чувство. Кого-то из них оно и подвинуло эти статьи
составить, провести через редакцию и цензуру, напечатать».
И когда «Новый мир» угоднически «ударил» по «Молодой гвардии» поносительной
статьей А. Дементьева — Солженицын прямо назвал это сделанное незадолго до конца
«Твардовской» редакции выступление «позорным» (Т. 269—271).
Волею судеб писателю и в Зарубежье пришлось более всего сталкиваться с
продолжателями этих «могильщиков национальной идеи». Сгущенную, «сжатую»
по-солженицынски и уничтожающую оценку получили они в Седьмом дополнении к
«Очеркам», вызвавшем наибольшую ярость определенной части эмиграции внешней и
внутренней.
«О ком я собрался тут — большей частью выехали, иные остались, одни были
участники привилегированно-
[358]
го... существования, а кто отведал и лагерей. Объединяет их уже довольно
длительное общественное движение, напряженное к прошлому и будущему нашей
страны, которое не имеет общего названия, но среди своих идеологических
признаков чаще и охотнее всего выделяет «плюрализм». Следуя тому, называю и я их
плюралистами.
«Плюрализм» они считают как бы высшим достижением истории, высшим благом
мысли и высшим качеством нынешней западной жизни. Принцип этот они нередко
формулируют: «как можно больше разных мнений»,— и главное, чтобы никто серьезно
не настаивал на истинности своего.
Но может ли плюрализм фигурировать отдельным принципом и притом среди высших?
Странно, чтобы простое множественное число возвысилось в такой сан. Плюрализм
может быть лишь напоминанием о множестве форм, да, охотно признаем,— однако же
цельного движения человечества? Во всех науках строгих, то есть опертых на
математику,— истина одна, и этот всеобщий естественный порядок никого не
оскорбляет. Если истина вдруг двоится, как в некоторых областях новейшей физики,
то это — оттоки одной реки, они друг друга лишь поддерживают и утверждают, так и
понимается всеми. А множественность истин в общественных науках есть показатель
нашего несовершенства, а вовсе не нашего избыточного богатства,— и зачем из
этого несовершенства делать культ «плюрализма»? Однажды, в отклик на мою
гарвардскую речь, было напечатано в «Вашингтон пост» такое письмо американца:
«Трудно поверить, чтобы разнообразие само по себе было высшей целью
человечества. Уважение к разнообразию бессмысленно, если разнообразие не
помогает нам достичь высшей цели»...
Все говоримое тут о плюралистах отнюдь не относится к основной массе третьей,
еврейской эмиграции в Штаты. В их газетах на русском языке круг авторов, а
значит и читателей, далеко обогнал наших плюралистов в понимании Запада. Приехав
в эту страну, эти люди хотели бы прежде всего не теоретизировать о демократии, а
видеть тут элементарный государственный порядок. Но тем вопиюще обнажается тыл
плюралистов, в котором они были уверены!..
Увы, и еще я должен отличить: иные авторы эмигрантских еврейских газет и
журналов не скрывают, что навек пронзены русской культурой, литературой, и
нападки на Россию в целом у них заметно реже, они от-
[359]
крыли в себе глубину сродства с Россией, какого раньше не предполагали. Не то
плюралисты. «Выбрав свободу», они спешат выплеснуть в океан самовыражения, что
русские — со всей их культурой — рабы, и навсегда рабами останутся...
Нераздумчивым американцам как угодно выворачивают нашу старую историю, чтобы
состроить эстакаду Грозный—Петр—Сталин, а все века русской жизни потопить в
болотной невыразимости. А чего стоит нечестное, неосмысленное употребление
термина «неославянофилы» (как и в XIX веке, «славянофилы» изобретено
оппонентами, кличкой-дразнилкой) — вот уж ни одного живого «славянофила» сейчас
в России не знаю. Есть патриоты умирающей Родины — так так и надо говорить, не
юля...
Отчасти по московско-ленинградской нечувствительности к страданиям деревни и
провинции (эти два города полвека были усыплены и подкуплены за счет ограбления
остальной страны), наша образованщина слепа и глуха к национальному бытию, не
научилась видеть и не тянется видеть процессы истинные, грандиозные: вода,
воздух, земля, еда, отравленные продукты, семья, вымирание, новое брежневское
наступление на деревню, уничтожение последних остатков крестьянского уклада; что
270-миллионный народ мучается на уровне африканской страны, с неоплаченной
работой, в болезнях, при кошмарном уровне здравоохранения, при уродливом
образовании, сиротстве детей и юношества, оголтелой распродаже недр за границу,—
но читайте журналы и сборники плюралистов: об этом ли они пекутся? Если бы
действительно заботились о России — то почему ни о чем об этом?..
Для доверчивого Запада переписывают нашу новейшую историю по вехам
диссидентских выступлений. Пре-увеличением столичного диссидентства и
эмиграционного движения отвратили внимание мира от коренных условий народного
бытия в нашей стране... После своевременной эмиграции их заботы теперь:
возликует ли неограниченная свобода слова на другой день после того, как кто-то
(кто??) сбросит нынешний режим. Их забота — над какими просторами будет завтра
порхать их свободная мысль. Даже не одумаются предусмотрительно: а как же
устроить дом для этой мысли? А будет ли крыша над головой?..
Ни одного реального предложения, кроме «всеобщих прав человека». А —
переходный период? Любую из западных систем — как именно перенять? через какую
[360]
процедуру?— так, чтоб страна не перевернулась, не утонула? А если начнутся
(как с марта 1917, а теперь-то еще скорей начнутся) разбои и убийства — то надо
ли будет разбойников останавливать? (или — оберегать права бандитов? может, они
невменяемы?) и — кто это будет делать? с чьей санкции? и какими силами? А шире
того — будут вспыхивать стихийные волнения, массовые столкновения? как и кто
успокоит их и спасет людей от резни? (напоминаю, что это нас Солженицын в 1990-м
предупреждает — из 1982-го. — П. П.).
Ни о чем об этом наши плюралисты не выражают забот.
Ну, скажут, и пусть их? Там, в России, их здешний гулок не воспринимается как
имеющий значение, а тем более как угроза нашему реальному будущему.
Если бы опыт Семнадцатого года не пылал у меня под пальцами — вероятно, и я
не придал бы значения. Но что-то становится — весьма похоже. Уже основательно мы
испытали один раз, как нас заболтали и проторили «стране рабов» дорогу в светлое
будущее. Наворачивают, наворачивают — а как бы опять не вокруг нашей головы, как
бы опять не затмить нам глаза. Прежде чем Россия придет в сознание — уже
направить это сознание. И уже сейчас, где могут, наталкивают по русскоязычному
радио, чтобы правильно повести оставшееся там население...
Вдруг открылась возможность некоторым двинуться на Запад, и они двинулись,
где-то по пути тихо роняя свои партийные билеты; И по другую сторону
Атлантического океана вдруг стали исключительно смелы в суждениях о советской
жизни, вчера успевали там, сегодня здесь, и громко рассказывают, как они, чистые
и неподкупные, тяжело страдали в грязных гнездах пропаганды ЦК, или прокуратуры,
или союза писателей и журналистов, опубликовавши в СССР кто по три, а кто и по
десятку книг и множество газетных статей, и записывают себе в послужной список
поставленные в СССР пьесы, фильмы,— а что это все было, если не ложь, ложь и
ложь? И никто из них — ни один!— не раскаялся, не заявил публично, что это он и
заплёвывал наши глаза ложью, не рассказал ни о каком своем соучастии... Их
философия: это — скотская народная масса виновата в режиме, а не я. Им и в
голову не приходит, что настоящее творчество начинается не с безопасного (или
даже опасного) сатирического разоблачения других, а с поисков своей собственной
вины и с раскаяния.
[361]
...Чем крупней народ, тем свободней он сам над собой смеется. И русские
всегда, русская литература и все мы,— свою страну высмеивали, бранили
беспощадно, почитали у нас все на свете худшим, но, как и классики наши,—
Россией болея, любя. А вот — открывают нам, как это делается ненавидя. И по
открывшимся антипатиям и напряжениям, по этим, вот здесь осмотренным, мы можем
судить и о многих, копящихся там. В Союзе все пока вынуждены лишь в кармане
показывать фигу начальственной политучебе, но вдруг отвались завтра партийная
бюрократия — эти культурные силы тоже выйдут на поверхность — и не о народных
нуждах, не о земле, не о вымиранье мы услышим их тысячекратный рев, не об
ответственности и обязанностях каждого, а о правах, правах... и разгрохают наши
останки в еще одном Феврале, в еще одном развале.
И в последней надежде я это все написал и взываю, и к этим и к тем, и к
открывшимся и к скрытым: господа, товарищи, очнитесь же! Россия — не просто же
географическое пространство, колоритный фон для вашего «самовыражения». Если вы
продолжаете изъясняться на русском языке, то народу, создавшему этот язык,
несите же и что-нибудь доброе, сочувственное, хоть сколько-нибудь любви и
попытки понять, а не только возвышайте образ, как («Синтаксис», № 3, с. 73) «у
пивной, размазывая сопли по небритым щекам, мычит»... — а мат оставляю докончить
вашим авангардным бестрепетным перьям» (ВРХД. 1983. № 139. С. 133—154).
И для сопоставления приведем уже другой, возвышающий душу образ из Шестого
приложения. Речь в нем идет о том, как русский писатель приглашен на торжество
выборов в горный кантон Швейцарии Аппенцель, в католической части страны. На
действо избрания приходить от века положено пешком, причем имеющие голоса —
мужчины — являются с холодным оружием при бедре, знаком совершеннолетия й права
участия в гражданской жизни. Все начинается с мессы, а от нее из храма следует
торжественный ход со знаменами на городскую ратушную площадь. Здесь все
присутствующие выслушивают речь уходящего главы местного правительства-
«ландамана»: «Вот уже больше полутысячелетия, говорил он, наша община не меняет
существенно форм, в которых она правит сама собою. Нас ведет убеждение, что не
бывает «свободы вообще», но лишь отдельные частные свободы, каждая связанная с
нашими обязательствами и
[362]
нашим самосдерживанием. Насилие нашего времени доказывает почти ежедневно,
что не может быть обеспеченной свободы ни у личности, ни у государства без
дисциплины и честности, и именно на этих основаниях наша община могла пронести
через столетия свою невероятную жизнеспособность: она никогда не предавалась
безумию тотальной свободы, и никогда не присягала бесчеловечности, которая
сделала бы государство всемогущим. Не может существовать разумно функционирующее
государство без примеси элементов аристократического и даже монархического. ..
Бесхарактерная демократия, раздающая право всем и каждому, вырождается в
«демократию услужливости». Прочность государственной формы зависит не от
прекрасных статей конституции, но от качества несущих сил...»
С этим старый голова уходит, но затем его предлагают избрать заново — и
дружным открытым поднятием рук выбирают; причем русский наблюдатель ехидно
замечает про себя: «Хотя я не большой страдатель демократии, но тут...
подсмехнулся: ну, демократия как у нас». Вслед за тем вновь появляющийся
ландаман читает государственную клятву, а присутствующие повторяют: «клялся сам
народ себе!» Затем он называет состав своего правительства, спрашивая — кто
против; и снова «никого». Вновь молчаливый русский свидетель мыслит: «Я про себя
продолжал посмеиваться: опять как у нас».
И пОчти тотчас получает изрядное вразумление. Ландаман предлагает первый
новый закон — повысить налоги, денег у коммуны не хватает. Толпа несогласна,
почти вся голосует против. Тот требует вторичной баллотировки, приводя уже сам
новые доводы — «и так же подавительно проголосовали налогов не повышать.
Глас народа. Вопрос решен бесповоротно — без газетных статей, без
телекомментаторов, без сенатских комиссий, в 10 минут и бесповоротно на год».
Второе желание правительства: повысить пособия по безработице.— Но на них в
ответ «кричали: «А пусть работают!» С трибуны: «Не могут найти». Из толпы:
«Пусть ищут!» Прений — не было. Проголосовали опять подавительно: отказать».
Третья же просьба новой администрации была: принять в члены кантона уже
живущих в Аппенцеле иностранцев, особенно итальянцев, застрявших тут на
несколько лет. «Кандидатов было с десяток, голосовали по
[363]
каждому в отдельности и отклонили, кажется, всех. Недостойны, не хотим».
— Нет, это было совсем не как у нас. Без спора переизбрав любимого ландамана,
доверив ему составить правительство, как он желает,— тут же отказали ему во всех
основных законопроектах. И — правь. Такую демократию я еще никогда не видывал,
не слыхивал — и такая... вызывает уважение.
Швейцарский Союз заключен в 1291 году, это действительно самая старая
демократия Земли. Она родилась не из идей просветительства — но прямо из древних
форм общинной жизни. Однако кантоны богатые, промышленные, многолюдные все это
утеряли, давно обстриглись под Европу. А в Аппенцеле — вот, сохранялось как
встарь.
Как же разнообразна Земля, и сколько на ней вполне открытых возможностей, не
известных, не видимых нам! В будущей России еще много нам придется подумать —
если дадут подумать» (ВРХД. 1982. № 137. С. 120—124).
[364]
Цитируется по изд.: Паламарчук П.Г. Москва или Третий Рим? Восемнадцать
очерков по русской истории и словесности. М., 1991, с. 351-364.
<- XIX-XX. Узел IV. Апрель семнадцатого
<- Путеводитель ->
Водитель пути ->
Вернуться на главную страницу Солженицына
|
