Григорьев Аполлон Александрович

1822-1864

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Аполлон Александрович Григорьев

Егоров Б.Ф.

Аполлон Григорьев – литературный критик

III

Поражение России в Крымской войне и смерть Николая I создали в 1855 поду заметный рубеж между эпохами. Начиналась пора надежд и преобразований. Оживилась литература, несколько ослаб цензурный гнет. В критике интенсивно происходило размежевание. На одном полюсе стала революционно-демократическая критика «Современника» во главе с Чернышевским и Добролюбовым, видевшая в литературе прежде всего служительницу народа на пути к общественному прогрессу, на другом полюсе — «эстеты», защитники «чистого искусства» во главе с А. В. Дружининым, считавшие, что идейные устремления художников могут повредить «художественности» произведений, и поэтому стремившиеся к автономии искусства от общественных целей.

Особое место занял в этой борьбе Григорьев. Усилившееся брожение народа, конечно, стало быстро выветривать в нем дух «патриархальности». С началом новой эпохи прекратил свое существование «Москвитянин», журнал, где Григорьев пять лет был ведущим критиком, и естественно было подвести итог. Итог выглядел именно как подведение черты, как отказ от многих прежних увлечений. Прежде всего значительно яснее понял Григорьев свое отличие от славянофилов, которым несравненно больше, чем Борису Алмазову, не хватало демократизма при всем их народолюбии. Славянофильство, писал Григорьев Погодину, «становится мне отчасти смешно, отчасти ненавистно как барство, с одной стороны, и пуританство, с другой» 1. Под пуританством он понимал религиозный догматизм и морализирование. И, что особенно важно, именно теперь Григорьев понял ограниченность и славянофильской, и своей собственной теории, противопоставляющей и принижающей личность в сравнении с «общинным» началом: «Мысль об уничтожении личности общностью в нашей русской душе есть именно слабая сторона славянофильства» («Материалы», стр. 215; письмо к Ап. Майкову от 9 января 1858 г.).

Поэтому не удалось сотрудничество Григорьева в новом славянофильском журнале «Русская беседа». Эпизодическим было его участие в журнале «Библиотека для чтения» (1857 и 1858 гг.), который теперь под руководством Дружинина стал цитаделью «чистого искусства». Измученный борьбой, материальными невзгодами

_____

1. Письмо не датировано, относится к 1856—1857 гг. Опубликовано: «Ученые записки Тартуского гос. университета», 1960, вып. 98, стр. 198.

[16]

и личными неурядицами 1. Григорьев решил бросить журнальную деятельность и уехал за границу, согласившись стать домашним учителем молодого князя Трубецкого. Но эта должность оказалась для него еще более тягостной: демократ по натуре, Григорьев приходил в ярость от консервативно-аристократического духа, царившего в семье Трубецких.

Весной 1858 года во Флоренции он познакомился с богатым графом и плохим писателем Г.А. Кушелевым-Безбородко, и тог пригласил Григорьева заместителем главного редактора и ведущим критиком вновь организуемого петербургского журнала «Русское слово». Григорьев с радостью согласился. Первую половину 1859 года он интенсивно трудится в новом журнале. Но возникшие трения с коллегами по редактированию, пытавшимися исправлять его статьи, заставили его уйти.

Затем критик сменил еще несколько редакций либерально-демократического направления: сотрудничал в газете А. С. Гиероглифова «Русский мир», в журнале А. П. Милюкова «Светоч» и других изданиях. Идейно близкого коллектива не нашлось. Критик оказался в одиночестве.

Статьи Григорьева конца пятидесятых годов характеризуют новый этап в его развитии. Большое значение для уяснения этого новаторства имеет теоретическая статья Григорьева «Критический взгляд на основы, значение и приемы современной критики искусства» (1858). Автор решительно отвергает «художественную» критику, то есть критику дружининского толка, утверждающую принципы «чистого искусства». Но не меньше гнева он обрушивает и на «утилитарную» критику, которая использует произведения искусства для своих «теоретических целей». Основываясь на отдельных положениях диссертации Чернышевского «Эстетические отношения искусства к действительности», которые в самом деле дают повод считать их «утилитарно» принижающими искусство, Григорьев со свойственной ему крайностью стал называть всю критику «Современника» «утилитарной» и «теоретической».

____

1. Григорьев был очень несчастлив в личной жизни: женитьба в 1850 году на Л. Ф. Корш, сестре известных литераторов, оказалась неудачной, семья вскоре распалась; в середине 50-х годов он пережил самое яркое и сильное чувство в своей жизни — любовь к Л. Я. Визард, оставшуюся безответной; в последние годы он пытался устроить семейную жизнь с представительницей петербургских низов М. Ф. Дубровской, взятой им из публичного дома, даже уезжал с ней в Оренбург, но узко-мещанские идеалы этой женщины привели к разрыву. Подробнее о личной жизни Григорьева см. «Материалы» (вступительная статья, комментарии и приложения).

[17]

Свою же критику Григорьев назвал органической, ведя ее происхождение от Шеллинга и английского шеллингианца Томаса Карлейля, утверждавшего «синтетичность» искусства, видевшего в художнике романтически вдохновенного ясновидца и проповедника, который открывает тайны жизни и соотносит их с «вечным» идеалом (интересно, что в середине пятидесятых годов Карлейлем был увлечен и Некрасов). Григорьев стремился преодолеть недостатки полярно односторонних методой «художественной» и «утилитарной» критики, как он их понимал, но не простым соединением художественного анализа с практически жизненным, а рассмотрением искусства как особой синтетической формы отображения жизни в свете авторского идеала — формы сложной и в то же время неразложимой без умерщвления, как организм. Творческий процесс, создание художественного произведения Григорьев тоже мыслил как в этом указанном смысле синтетическое явление; он боролся и против понимания искусства как бездумного творчества (и поэтому постоянно утверждал важность для художника серьезного миросозерцания и идеала)t и против рационалистического конструирования по заранее заданной схеме.

Основной пафос «органической критики» — защита в искусстве «мысли сердечной» и борьба с «мыслью головной» (наст. изд., стр. 120). Григорьев страстно ненавидел «сделанные», «сочиненные» произведения искусства, то есть созданные по заранее заданной схеме, и считал истинно художественными лишь те, которые представляют собой синтез мысли и души, ума и сердца художника, охватывают наиболее типические, наиболее значительные явления жизни во всей глубине и целости, без упрощенных решений и схематического насилия.

Именио в «органичности», «живорожденности» произведения видел Григорьев силу громадного общественного воздействия искусства на массы, его «проповеднический» характер. Он был страстным врагом навязывания искусству решений, идущих от «головы», от голой теоретической схемы, а не от жизни.

Пафос своеобразной синтетичности привел Григорьева к отказу от формального анализа: изучение формы (композиция, сюжет, стиль, элементы стиха и т. п.) кажется критику искусственным развитием целостности текста, да и не нужным практически ни художникам, которые сами достаточно грамотны «технически», ни читателям, которые прежде всего ищут в критике исследование смысла произведений. Поэтому он смело утверждал, что вообще современная «критика перестала быть чисто художественною, что с произведениями искусства связываются для нее общественные,

[18]

психологические, исторические интересы, — одним словом, интересы самой жизни» (наст. изд., стр. 115).

Критика, продолжает он, разъясняет, истолковывает мысль художественного произведения, если нужно — углубляется «в причины того, почему не полно разрешен вопрос». Иными словами, Григорьев все больше сближается с исторической критикой, хотя он и повторяет потом свои мысли сороковых годов о «фатализме» и «аморализме» гегельянства. Но главные положения «исторической критики»: то, что литература — «органический плод века и народа»; то, что явления рассматриваются «в их преемственной связи и последовательности», — полностью принимаются Григорьевым. Он лишь выделяет на первый план человеческую «душу», поэтому предлагает назвать свой метод не историческим воззрением, а историческим чувством (наст, изд., стр. 144). Тем самым и узаконивается первостепенность (в критическом анализе) этики, идеала, веры в идеал. Несмотря на убеждение Григорьева в вечности идеала, его собственные принципы, конечно, были глубоко обусловлены современностью, идеал все более конкретизировался, а разбор художественных произведений приводил к очень интересным выводам о современной нравственности и о современных взаимоотношениях героев. В историзме метода заключалось существенное отличие Григорьева от Карлейля: «Мы перестали верить, чтобы идеальное было нечто, от жизни отвлеченное... Все идеальное есть не что иное, как аромат и цвет реального» (наст, изд., стр. 125).

Органическая критика, считает Григорьев, объясняет сущность произведения и естественно переходит к самим «жизненным вопросам, поднятым более или менее живо» в произведении, то есть критика становится критикой по поводу: «критика пишется не о произведениях, а по поводу произведений» (наст, изд., стр. 114). Григорьев далеко не всегда в критической практике осуществлял свои методологические идеалы, но в данном случае он был верен своему принципу. Недаром одна из самых крупных его последующих работ называется «И. С. Тургенев и его деятельность, по поводу романа «Дворянское гнездо». Действительно, это произведение «по поводу».

«Статья первая» цикла посвящена не столько анализу деятельности Тургенева, сколько общим проблемам современной жизни и литературы (личность и общество, «смирный» и «гордый» человек, фатализм и борьба и т. п.). «Статья вторая» содержит характеристики творчества Ж. Санд, Гоголя, Писемского, Крестовского и др., рассуждения об общих проблемах теории литературы (художественная истина, искренность, романтизм и т. д.), — о Тургеневе же здесь имеется всего несколько фраз. Лишь третья и четвертая

[19]

статьи цикла отведены анализу «Дворянского гнезда», да и здесь встречаются громадные, на несколько страниц, отступления.

Другой, еще более разительный пример: в большой статье «После «Грозы» Островского» Григорьев, кроме общих похвал, не высказывает ни единой мысли о самой драме: вся она ушла на полемику с противниками и характеристику принципов критики.

Может показаться, что эти черты (критика — разъяснение жизни; статья — не о произведении, а по поводу произведения) сближают критический метод Григорьева с «реальной критикой» Добролюбова. Действительно, эпоха оказывала мощное воздействие на мировоззрение Григорьева, и в его критическом методе появились черты, общие для передовой критической мысли пятидесятых годов.

Однако сущность метода Григорьева резко отличалась от принципов Добролюбова. Революционные демократы считали, что критика должна не только объяснить явления жизни и искусства, но и произнести над ними приговор, прийти к определенным социально-политическим выводам, способствующим переделке жизни в интересах народа. Григорьев же был убежден, что всякие попытки изменить жизнь приведут к искусственному втискиванию живых, органических явлений в прокрустово ложе той или иной теории, и поэтому противился приговору критики над жизнью.

Такая позиция могла привести в конечном счете к объективизму, к созерцанию художественных образов («Берите нас, каковы мы родились» 1), а следовательно, и к созерцанию жизни. Но страстная натура Григорьева, его живая заинтересованность в искусстве, явно противореча теоретическим предпосылкам, заставляла критика активно защищать или отрицать соответствующее явление, вторгаться и в искусство и в жизнь.

Например, Григорьев необычайно страстно ратовал в своих театральных рецензиях за реалистическое направление драматургии и серьезную игру актеров, в литературно-критических статьях боролся за большое искусство против эпигонства, великосветскости, легковесности, в жизни он, как Белинский, неистово доказывал свою правоту. Меньше всего Григорьев был объективистом, поэтому следует говорить не о его равнодушии, а о других, по сравнению с Добролюбовым, представлениях о целях жизни.

Существенное отличие метода Григорьева от добролюбовской «реальной критики» заключается и в самом анализе художественных образов. В большинстве своих крупных статей Добролюбов рассматривает литературных, героев как типические и объективные

____

1. «Обозрение наличных литературных деятелей»,  «Москвитянин», 1855, № 15—16, стр. 186,

[20]

явления жизни, и поэтому исследует в первую очередь общественную сущность этих героев, тем самым изучая и наиболее животрепещущие социальные проблемы современности. Лишь попутно Добролюбов касается творческой индивидуальности писателя, особенностей его отношения к героям и тому подобных субъективных сторон произведения (в свете «реальной критики» главное — объективная сущность сюжета, конфликта, образов).

Григорьев же, как говорилось выше, главное внимание уделяет именно отношению писателя (а также и себя, критика) к художественным образам.

Наконец, отметим еще композиционное отличие статьи «по поводу» у Григорьева от аналогичной, казалось бы, статьи Добролюбова. Если добролюбовское произведение подчинено железной логике, мысль развивается последовательно, «целевидно», то принцип построения статьи Григорьева чаще всего характеризуется отсутствием плана, логики. «Начиная свою статью, он никогда не знал ее конца,— подтверждал H. Н. Страхов,— так он сам мне говорил незадолго до смерти» 1.

Автор, полный идей, мыслей, переживаний, стремился изложить свои взгляды, не задумываясь над формой, над композицией, поэтому почти каждая статья Григорьева представляет собой экспромт, страстный поток мыслей и чувств, где переходы от одного к другому часто неожиданны, парадоксальны, интуитивны. Часто такая неожиданность превращалась в противоречивость или несоразмерность частей, а иногда и в то и в другое, вместе взятые. Особенно полна неосообразностей статья «О правде и искренности в искусстве», писавшаяся в острокризисный период жизни Григорьева (крушение надежд на продолжение «Москвитянина», кризис мировоззрения, трагическая неразделенная любовь к Л. Я. Визард). Критик сам позднее вспоминал именно об этом произведении, когда говорил о путанице взглядов: «Статья явилась на свет решительно в муках раскаяния, каким-то неправильно развившимся эмбрионом, с головой, значительно разросшейся на счет туловища» (наст, изд., стр. 406). К тому же Григорьев как бы боялся оставить «за бортом» что-то из своих заветных мыслей, разрушить синтетичность обзора, поэтому его статьи чудовищно «перенаселены»: в небольшом очерке охвачены проблемы, достойные разработки в целых томах по теории литературы (характерен самоиронический эпиграф к первой статье «Парадоксов органической критики»: «О чем бишь нечто? Обо всем! — Репетилов»).

____

1. H. Н. Страхов, Воспоминания об Аполлоне Александровиче Григорьеве, «Эпоха», 1864, № 9, стр. 11.

[21]

Захлебывающийся, страстный поток мыслей и чувств мог так же неожиданно оборваться, как и причудливо двигаться вне обычной причинно-следственной связи. Характерно, что большинство крупных статей Григорьева обрывается почти на полуслове, в них совершенно невозможна логическая, завершающая всю статью социально-политическая концовка работ Чернышевского и Добролюбова. Обрыв статьи также закономерен. В основном Григорьев, как уже сказано, рассматривал «сущность произведения» и «жизненные вопросы», почти не касаясь чисто эстетических элементов искусства, но об этих теоретических проблемах он писал, как о любимой женщине: с пафосом, вдохновенно, взволнованно. Кстати сказать, в этой страстной вдохновенности — один из источников эстетического обаяния статей Григорьева. Но здесь же таится и «ахиллесова пята»: Григорьев мог писать большую, серьезную работу, лишь будучи «взволнованным». Опадало вдохновенье — обрывалась статья. Увлеченность артиста приводила также к нарушению меры: Григорьев мог, например, забыть о задачах статьи и начать подробный пересказ книги, захватившей его в данный момент. Так, вся вторая часть статьи Григорьева «О комедиях Островского...» посвящена изложению известного трактата Посошкова, вполне достойного специальной статьи, но отнюдь не об Островском! Во втором письме «Парадоксов органической критики» «коньком» Григорьева становится монография В. Гюго о Шекспире, вытеснившая все остальные вопросы. (Трогательна самоирония эпиграфа и к этому разделу статьи: «Читал ли ты? Есть книга...» — опять слова Репетилова! Григорьев хорошо знал свои уязвимые места...)

Сумбурная интенсивность идей я чувств Григорьева является также причиной усложненности его стиля, о чем неоднократно в негативном плане высказывались современники и позднейшие исследователи, хотя совершенно ясно, что, не будь такого стиля, не было бы и наследия Аполлона Григорьева: именно и только таким стилем он мог выражать свои мысли. Много насмешек вызывали и новые термины, обильно вводимые критиком в свои статьи: «цвет и запах эпохи», «цветная истина» 1, «растительная поэзия» (Соч., стр. 338), «живорожденное» (наст, изд., стр. 322) и т. п. Григорьев был вынужден специально объясниться по этому поводу: «множеством» таких терминов, подчеркивал он, «часто, действительно, неудачных, но принимаемых мною как первые хватки, за недостатком лучших и за несостоятельностию (в отношении к моей мысли) старых — я

_____

1. А. А. Григорьев, Сочинения, т. I, СПб. 1876, стр. 342. Все дальнейшие ссылки на это издание даются сокращенно и в тексте; Соч., стр. 342.

[22]

ничего не искал и не ищу, как указать на тождество законов органического творчества в параллельных явлениях мира психического (духовного) и соматического (материяльного)» (Соч., стр. 336).

Действительно, учитывая «синтетичность» метода Григорьева, трудно представить более удачные названия, чем «цвет и запах» и «живорожденный». Характерно, что некоторые нововведения Григорьева оказались настолько образными, что прочно вошли в русскую лексику. Такова судьба его эпитета «допотопный», употреблявшегося им для характеристики устаревших литературных явлений. Современникам термин показался необычным и даже смешным: Добролюбов написал об этом в «Свистке» веселую замешу, над которой хохотал сам Григорьев (Соч., стр. 335). А спустя четверть века слово «допотопный» уже никому не казалось смешным.

Так как в трудах Ап. Григорьева часто не было, говоря его термином, «особного» развития, то есть движения идей, характерного для данного произведения критика (что бы отличало его от предшествующих и последующих работ), то автор смело переносил из статьи в статью большие отрывки, иногда объемом в несколько страниц, и эти инородные, казалось бы, вкрапления органически сливались с общим потоком мыслей. Так, из статьи «О комедиях Островского и их значении в литературе и на сцене» (1855) в «После «Грозы» Островского» (1860) перенесены обзор творчества драматурга и рассуждение о соотношении национального и народного; критика Гегеля и исторической школы в статье «Развитие идеи народности в нашей литературе после смерти Пушкина» (1861) оказывается почти целиком переписанной из «Критического взгляда на основы, значение и приемы современной критики искусства» (1858). Более того, обширная статья, растянутая на три книжки «Времени», — «Лермонтов и его направление» (1862)— вся, как лоскутное одеяло, сшита из различных отрывков предшествующих лет. Ясно, что подобные переносы абсолютно исключены в работах критиков революционно-демократического лагеря шестидесятых годов: во-первых, из-за строгой логичности каждой статьи, требующей в каждом отрезке своего, «особного», что невозможно заменить другим; во-вторых, благодаря стремительной эволюции мировоззрения и тактики авторов, обусловленной быстрыми изменениями общественной жизни.

[23]

Цитируется по изд.: Григорьев Ап. Литературная критика. М., 1967, с. 16-23.

<< Назад <<  Вернуться к оглавлению статьи Егорова >> Вперед >>

Вернуться на главную страницу А.А. Григорьева

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС