Полевой Николай Алексеевич

1796-1846

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Николай Алексеевич Полевой

Н.А.Полевой.

Орлов Вл.

Николай Полевой — литератор тридцатых годов

VIII

Философские и эстетические мнения Полевого, не в пример его мнениям социально-политическим, не отличались особенной устойчивостью и принципиальностью. Буржуазный практицизм Полевого позволял ему игнорировать вопрос о происхождении его художественного и критического методов. Ясно свидетельствуют об этом, между прочим, беллетристические произведения Полевого, в которых он свободно оперировал самым разнородным литературным материалом. В сущности это был принципиальный эклектизм, в известной мере характерный вообще для буржуазного литературного сознания. И Полевой настаивал на своем эклектизме, предлагая понимать его не как механическое сочетание различных традиций и тенденций, а как процесс их органического усвоения и переработки согласно условиям национального культурного развития и законам собственного мировоззрения. Быть эклектиком, в понимании Полевого, — значит «из противоположностей выводить истину и пересоздавать ее самобытно». 3

Печать эклектизма лежит на всей литературной практике Полевого, но может быть наиболее отчетливо различима она в сфере его высказываний по отвлеченным вопросам философии и эстетики. Причастный увлечениям русских любомудров двадцатых годов, он был ослеплен на первых порах «ярким светом философии Шеллинга, объявшей все знания, все науки, и разрушавшей в осно-

____

3. С. О., 1838, т. I, отд. IV, стр. 23.

[48]

ваний системы мнимых философов французских и германских», 1 но вскоре же изменил Шеллингу ради эклектика и популяризатора Кузена, этого — по словам Маркса — «истинного истолкователя трезвого практического буржуазного общества». Кузен был для Полевого величайшим философом, «человеком необыкновенным»; никогда еще, по его мнению, «философия французов не достигала такой высокой степени философского воззрения, какой достигает она с Кузеном». Полевой не скрывал, что философия Кузена привлекла его внимание именно в силу своей эклектичности и общедоступности. Он всецело оправдывал и защищал эклектизм Кузена, «в простоте» передающего «глубокие истины немцев», бывшие до кузеновой популяризации «уделом весьма немногих»: «И этот обширный ум, — продолжает Полевой свой панегирик, — эта глубокость мышления, стройною гармониею составляющие высшее познание великих истин, из мнений, опытов и заблуждений человечества, соединены у Кузена с удивительным искусством излагать свои мысли, с духом критицизма, с уменьем быть понятным для самого неопытного человека». 2 Именно в этом и заключается, по мнению Полевого, «драгоценное преимущество Кузена».

Вопросы отвлеченного любомудрия никогда не стояли перед Полевым на первом плане. Он всегда возражал против «темных выражений германской диалектики». Особенной резкостью отличались эти выпады позже, в петербургский период жизни Полевого, когда для философии Гегеля он не нашел уже иного слова, как «схоластика», и с необычайным раздражением нападал на отечественных «гегелистов». 3

_____

1. М. Т., 1828, ч. 20, стр. 393.— Еще в 1824 г. Полевой беседовал с друзьями о «Шиллинговой философии, проливающей новый свет на познание» (см. Дневник И. М. Снегирева, т. I, 1904, стр. 61). Н. И. Розанов, характеризуя кружок братьев Полевых, писал, что там «бредили немецкою философией, ко всему прилагая ее положения» («Русский Вестник», 1867, ноябрь, стр. 125).

2. М. Т., 1828, ч. 23, стр. 97—98 (ср. 1831, ч. 31, стр. 217—218 н 1832,ч. 46, стр. 557). Кузен усердно пропагандировался на страницах М. Т.В 1829 г. (в чч. 26 и 27) Полевой поместил переводы первой и десятой лекций «Кузенева курса истории философии».

Для ориентации читателя можно привести отзыв о КузенеГ. Чернышевского: «Философия Кузена была составлена из довольно произвольного смешения научных понятий, заимствованных отчасти у Каита, еще более у Шеллинга, отчасти у других немецких философов, с некоторыми обрывками из Декарта, из Локка, и других мыслителей — и весь этот разнородный набор был вдобавок переделан и приглажен так, чтобы не смущать никакою смелою мыслью предрассудков французской публики» (Очерки гоголевского периода, стр. 24).

3. С. О., 1840. т. I, стр. 437—438. — Полевой был, конечно, знаком с гегелевской философией, если не по первоисточнику, то через того же Кузена, излагавшего в популярной форме не только идеи Шеллинга, но и идеи Гегеля. Однако об отношении Полевого к Гегелю в пору издания «Телеграфа» данных  не сохранилось, если не считать того, что в 1832 г. в «Телеграфе» (ч. 43, стр. 276) появилась весьма почтительная по тону «Некрология Гегеля»; здесь Гегель был назван «глубоким мыслителем», хотя и поставлен «непосредственно после Шеллинга»; от прямого суждения о философской системе Гегеля автор некролога (возможно, что им был сам Полевой) уклонился.

[49]

Непосредственно философии Полевой почти не уделял внимания; он был не «мыслитель», но прежде всего «литератор» и как истинный буржуазный просветитель искал практического воплощения усвоенных им философских идей. Нашел он его «в своей критической практике, и здесь пригодилось ему эклектическое учение Кузена, сумевшего сочетать принципы философского идеализма с романтическими идеями, воодушевлявшими идеологов французской буржуазии на рубеже тридцатых годов.

Полевой жил во время величайших литературных революций. Он был свидетелем рождения и торжества романтической школы. И он был одним из виднейших деятелей русского романтизма. Нет нужды подробно обосновывать полную условность понятия «русский романтизм»; в эпоху 1820-х гг. понятие это прилагалось к самым разнородным явлениям литературной современности (романтизм Пушкина, например, не сводим на «философский романтизм» московских любомудров, а романтизм Полевого имеет слишком мало общего и. с тем и с другим, чтобы можно было говорить о «русском романтизме» вообще). Для нас в данном случае существенно важно только расчленить «русский романтизм» на два основных течения, которые можно условно назвать германским-французским. В противоположность московским любомудрам, взрастившим свои литературные мнения на почве усвоения немецкой идеалистической философии начала века, Полевой придерживался в основном французской ориентации. Ориентация эта была, разумеется, не случайна и имеет глубокий социально-исторический смысл. Французское влияние в русской литературе всегда характеризовалось, в отличие от влияния немецкого, господством интересов социальных, политических и экономических над отвлеченно-умозрительными — философскими, моральными и религиозными. Если немецкий романтизм уже в эпоху 1820-х гг. превращался мало-по-малу в верного союзника политической реакций, то романтизм французский вплоть до времени июльской монархии

(а в лице некоторых своих представителей и много позже) оставался объективно-радикальным течением, сыгравшим весьма крупную роль в истории становления буржуазной идеологии. В эпоху реставрации французский романтизм был литературной формой политической оппозиции наступавшей буржуазии. 1 Об этом гово-

_______

1. «Романтизм, который лишь в 1830 г. формулировал свой знаменитый девиз «искусство для искусства», представляет собою классовую литературу. Правда, романтики никогда не подозревали об этом, несмотря на то, что, главным образом благодаря этому они заслуживают внимания со стороны историка. Вопреки своему девизу, романтики никогда не отворачивались от политической и социальной борьбы,— они всегда становились на сторону буржуазии, присвоившей себе завоевания революции» (П. Лафарг. Происхождение романтизма. Соч., т. III, 1931, стр. 284).

[50]

рили и сами романтики: «Романтизм в поэзий то же, что либерализм в политике» (Гюго).

Проблема романтизма, как она ставилась Полевым, была отнюдь не только литературной проблемой, но также и проблемой социальной. Для Полевого романтизм был прежде всего выражением буржуазного литературного сознания. И не случайно альфой и омегой романтизма на страницах «Московского Телеграфа» были объявлены Виктор Кузен — «романтик в философии», и Виктор Гюго — «философ романтизма», которые «давали буржуазии тот род философии и литературы, какой ей был нужен» (Лафарг).

В сферу романтических влияний в России были втянуты различные литературные силы, защищавшие интересы различных общественных классов. И в этой области Полевой противостоял всей дворянской литературе своего времени; романтизм в его понимании не был той платформой, на которой он мог бы объединиться с русскими дворянскими романтиками: и здесь он находил предлог для принципиальных возражений. 1

«Метафизический туман», в облаках которого рождалось московское «любомудрие», был решительно чужд Полевому. В романтизме Полевой выделял как раз те черты, которые игнорировали и любомудры, и Пушкин; для тех романтизм был новым литературным кодексом, отчасти новым методом художественного восприятия мира, а для Полевого он был прежде всего руководством к боевым действиям за построение буржуазной литературы.

В свете вышеприведенных фактов, характеризующих увлечение Полевого идеями французского буржуазного либерализма, проясняется вопрос о его романтизме. Однако широко распространенное мнение о «Московском Телеграфе» как единственном, пожалуй, русском журнале эпохи двадцатых-тридцатых годов, «с беззаветным увлечением» пропагандировавшем «неистовую словесность» так называемой «Юной Франции», в частности Гюго, 2 — нужно поднимать более или менее ограниченно. О такой пропаганде можно говорить, имея в виду' только последние годы издания «Телеграфа» (1831—1834), когда Полевой окончательно освободился из-под ферулы своих литературных протекторов. Литература

_____

1. См. хотя бы его полемику с Д. В. Веневитиновым по поводу «Евгения Онегина», где Полевой резко подчеркивает свое несогласие с «учением новой философии немецкой» (М. Т., 1823, ч. VI, № 23).

2. См., например, И. И. Замотин. Романтизм двадцатых годов XIX столетия в русской литературе, 2-е изд., 1911, глава III и Н. К. Козмин. Из истории русского романтизма, 1903.

[51]

«Юной Франции» (Гюго, Сю, Дюма, Жанен, позже Бальзак) долго не находила себе признания в «Московском Телеграфе». Отношение Полевого к «ультра-романтикам» можно проследить по его отзывам о Гюго. В 1827 г., в пору «опеки» Вяземского, радикальный буржуазный романтизм Гюго, проникнутый социально-политическими интересами, встречал в «Телеграфе» еще достаточно прохладные отзывы, причем особо было подчеркнуто (с осуждением) то обстоятельство, что в лице крайних, «отчаянных» романтиков «поэзия французов завербовалась под знамена политики». 1

И еще в 1830 г. Гюго был для Полевого писателем, хотя и с «большим дарованием», но тем не менее не признающим «никаких законов в искусстве», «не понимающим тайны искусства» и рисующим «картину страшную и неприятную». 2 «Собор Парижской Богоматери» примирил Полевого с творчеством Гюго; он помещает в своем журнале отрывок из этого романа, 3 а в примечании к резко отрицательной статье о Гюго французского классика Шове (переведенной из «Revue encyclopedique»), обещает читателям свою собственную статью в опровержение «несправедливого» мнения Шове и в защиту «великого создания» Гюго, вводящего его «в первый ряд современных европейских литераторов». 4 Полевой сдержал свое обещание, и его большая замечательная статья «О романах Виктора Гюго и вообще о новейших романах» открывает собою на страницах «Московского Телеграфа» подлинную пропаганду творчества Гюго, которое названо «полным и совершенным изображением современного французского романтизма». 5

Позже, нежели всех остальных «ультра-романтиков», признал Полевой Бальзака. Отмечая «сильное и гибкое дарование» автора «Шагреневой кожи» и «Темных сказок», он осуждал его «новизну» и «странность», его «пошлые кривлянья ума», «грубую чувственность» и пристрастие к «ужасам, доведенным до отвратительного». «Мы уверены, что Бальзак шалит», — писал Полевой в рецензии на «Сцены из частной жизни»; он ждал от него «творения достойного», но приговор выносил решительный: «Если же еще продолжится то же самое, Бальзака можете вычеркнуть из

_____

1. М. Т., 1827, ч. 14, стр. 43. Статья П. А. Вяземского.

2. М. Т., 1830, ч. 32, стр. 513 — рецензия на «Последний день приговоренного». Из других отзывов см. 1830, ч. 35, стр. 137 и 305 (перевод хвалебной рецензии на «Эрнани»— из французского журнала); 1831, ч. 38, стр. 149 — «О новой школе в поэзии французской» (переводная статья).

3. МГ. Т., 1831, ч. 40.

4. М. Т., 1831, ч. 42, стр. 218.

5. М. Т., 1832, ч. 43, стр. 85, 211 и 370. Из позднейшего материала см* 1832, ч. 47, стр. 297 и 435 (перевод статьи Гюго «О поэзии древних и новых народов»); 1833, ч. 49, стр. 179 («Процесс Гюго»); Ibid., стр. 606 (перевод французской рецензии на «Лукрецию Борджиа»); 1833, ч. 52, стр. 3 (статья Гюго «Зодчество и книгопечатание»); ч. 55, стр. 661 (рецензия на русский перевод «Лирических стихов» Гюго).

[52]

числа литературных надежд новой Франции». 1 Только в 1833 г. переводы из Бальзака появляются в «Московском Телеграфе» и сам он назван «одним из остроумнейших современных писателей». 2

В конце своей большой статьи о Гюго Полевой заметил, что «есть вольные и невольные причины, по которым статья не могла явиться в виде более удовлетворительном». «Невольные» причины, надо думать, были цензурного происхождения. Действительно, литература «Юной Франции» воспринималась в официальных и официозных кругах николаевской России как пагубная зараза, как «исчадие июльской революции», разрушающее своей безнравственностью религию, семью, собственность и все прочие «священные» основы общества. Ее боялись, не пускали на страницы журналов. Критика, за исключением, пожалуй, одного Полевого, единодушно и энергично нападала на «неистовую» словесность, и потому пропаганда идей радикально-буржуазного романтизма, которую вел Полевой в «Московском Телеграфе», была в условиях русских тридцатых годов, после июльской революции, весьма смелым делом. И недаром пропаганда эта, выливавшаяся часто в формы полемики с другими журналами, в первую очередь с «Телескопом» Надеждина, где о литературе «Юной Франции» писали в откровенно-полицейском тоне, — послужила одним из центральных пунктов обвинений Уварова, вызвавших запрещение «Московского Телеграфа». 3

____

1. М. Т., 1832, ч. 48, стр. 98. Ср,. ч. 47, стр. 395 (рец. на «Темные сказки»).

2. М. Т., 1833, ч. 52, стр. 145 («Нынешнее состояние французской литературы») и ч. 53 («Деревенский лекарь»).

3. Позже Полевой отрекся от своего увлечения литературой «Юной Франции»; в 1842 г. ов писал о «беспорядках и несправедливостях, причиненных литературными смятениями последних двадцати лет» («Русский Вестник», 1842, т. V, Критика, стр. 3; ср. статью Полевого о романе Э. Сю «Матильда» — Ibid, 1842, № 3, стр. 123 и Ха 4, стр. 1).

[53]

Цитируется по изд.: Николай Полевой. Материалы по истории русской литературы и журналистики тридцатых годов. Л., [1934], с. 48-53.

< назад < Вернуться у оглавлению статьи Вл. Орлова  > вперед >

Вернуться на главную страницу Н.А. Полевого

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС