Полевой Николай Алексеевич

1796-1846

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

XPOHOC

ВВЕДЕНИЕ В ПРОЕКТ

ФОРУМ ХРОНОСА

НОВОСТИ ХРОНОСА

БИБЛИОТЕКА ХРОНОСА

ИСТОРИЧЕСКИЕ ИСТОЧНИКИ

БИОГРАФИЧЕСКИЙ УКАЗАТЕЛЬ

ПРЕДМЕТНЫЙ УКАЗАТЕЛЬ

ГЕНЕАЛОГИЧЕСКИЕ ТАБЛИЦЫ

СТРАНЫ И ГОСУДАРСТВА

ЭТНОНИМЫ

РЕЛИГИИ МИРА

СТАТЬИ НА ИСТОРИЧЕСКИЕ ТЕМЫ

МЕТОДИКА ПРЕПОДАВАНИЯ

КАРТА САЙТА

АВТОРЫ ХРОНОСА

Родственные проекты:

РУМЯНЦЕВСКИЙ МУЗЕЙ

ДОКУМЕНТЫ XX ВЕКА

ИСТОРИЧЕСКАЯ ГЕОГРАФИЯ

ПРАВИТЕЛИ МИРА

ВОЙНА 1812 ГОДА

ПЕРВАЯ МИРОВАЯ

СЛАВЯНСТВО

ЭТНОЦИКЛОПЕДИЯ

АПСУАРА

РУССКОЕ ПОЛЕ

Николай Алексеевич Полевой

Н.А.Полевой.

Орлов Вл.

Николай Полевой — литератор тридцатых годов

X

Полевой подошел к занятиям русской историей очень рано: еще в Иркутске писал он детские исторические сочинения, задумал продолжить «Опыт повествования о России» И. П. Елагина и довольно внимательно, по мере своих сил и возможностей, следил за исторической литературой. Уже в 1815 г. «История государства Российского» «не удовлетворяла» Полевого, когда он сравнивал ее «с Тацитом по слогу, с летописями по изложению фактов». Критический разбор русской истории» составлял предмет постоянных занятий Полевого уже в эту раннюю пору его жизни. Первые попавшие в печать сочинения Полевого написаны на исторические темы: молодой купчик, урывками прочитавший несколько фундаментальных исторических сочинений, он в 1819 году выступает с обстоятельной критикой ученой статьи «Нечто о Велесе», — выступает на страницах центрального журнала того времени «Вестника Европы», редактор которого, профессор Каченовский, руководит его историческими занятиями. В 1822 году в распоряжение Полевого поступает обширная историческая библиотека профессора Р. Ф. Тимковского; в 1824 году он печатает в «Северном Архиве» серьезную статью о Несторовой летописи по

[59]

древнейшему списку мниха Лаврентия; с каждым годом он расширяет и углубляет свои исторические познания. 1 Не подлежит сомнению, что Полевой провел большую подспудную работу, прежде чем решился выступить с многотомным и крайне ответственным историческим сочинением, но тем не менее выступление его было неожиданным и уже по одному тому обидным для русских историков — его современников, в большинстве мелочных крохоборов, разменявших весь свой научный капитал на бесплодные исследования о «куньих мордках» или «банном строении» (темы профессора Каченовского).

В 1829 году вышел в свет первый том «Истории русского народа» Полевого. «Еще до появления этой книги, она уже была осуждаема и превозносима» (Никитенко). Вряд ли можно назвать еще какое-нибудь сочинение эпохи 20—30-х годов, которое вызвало бы столь ожесточенную и длительную полемику, какую вызвала «История русского народа»; действительно, полемика эта сразу же приняла небывало-резкие формы, журналы соперничали друг с другом в сочинении статей, «яростных до нарушения вейкой благопристойности». Резкость нападений на «Историю русского народа» была неслучайной, она была вызвана самим характером сочинения Полевого, насквозь полемического, заостренного против всей тогдашней исторической науки, и в первую очередь против Карамзина. Не касаясь здесь вовсе внешней стороны этой полемики (осложненной к тому же целым рядом «внелитературных моментов»), 2 обратимся к самому ее содержанию, что поможет нам с большей наглядностью и убедительностью раскрыть смысл исторической концепции Полевого.

Центральным вопросом в полемике 1829 и последующих годов был вопрос о нападениях Полевого на Карамзина. Хотя «История государства Российского» и не удовлетворяла Полевого еще с дет-

____

1. Московское Общество истории и древностей российских апробировало исторические труды Полевого, избрав его в состав своих членов в январе 1825 г. Избрание это прошло не совсем гладко: члены общества А. А. Прокопович-Антонский и И. А. Двигубский «противились принятию Полевого», указывая на «неблагонамеренный» тон его критики сочинений Калайдовича; Полевой был избран до предложению П. М. Строева и 23 февраля 1825 г. читал в обществе свою вступительную речь, в которой следующим образом сформулировал свой взгляд на задачи историка: «На поприще истории отечественной есть еще лавры, которые возьмет смелая рука и испытателя древних бытописаний, и историка-философа. Опыты были у нас во всех родах, а подвигов совершено не много. История, — по моему мнению, — есть одно из важнейших познаний человеческих. Пусть те, которые находят в ней простые записки о добродетелях и злодеяниях людей, унижают ее достоинство: мы видим в ней поверку всех догадок и предположений ума, философию опыта» (см. «Труды и летописи Общества истории и древностей российских», 1827, ч. III, кн. 2, стр. 56, 83, 84, 103, 107—109, 111—112, 128 и 188; см. также Дневник И. М. Снегирева, т. I, 1904, стр. 104—105, 108, 133, 139).

2. См. ниже, в комментарии, стр. 450.

[60]

ских лет, — он в течение долгого времени не решался заявить об этом печатно. В «Московском Телеграфе», в пору сотрудничества Вяземского и его друзей, появлялись статьи, преисполненные уважения к Карамзину. 1 Даже после разрыва с Вяземским Полевой напечатал статью О. Сомова, направленную против. Арцыбашева, Строева и Погодина в защиту «Истории государства Российского» (1829, ч. 25). Тем более неожиданным было появление в одной из последующих книжек «Телеграфа» (1829, ч. 27), большой принципиальной статьи, развенчивавшей Карамзина и как историка, и как писателя. То, незначительное на первый взгляд, обстоятельство, что статья эта появилась непосредственно перед публикацией объявления о подписке на «Историю русского народа», дало повод антагонистам Полевого обвинить его в желании подорвать исторический авторитет Карамзина ради собственных материальных выгод. Правда, Полевой пытался несколько замаскировать свою разрушительную критику штампованными комплиментами по адресу Карамзина как писателя прошлого времени, но характер этой маскировки настолько прозрачен, комплиментарные вставки настолько противоречат тону всей статьи, что можно предположить, что сделано это было со специальной целью избежать возможных цензурных осложнений с продвижением статьи в печать. Предлогом к критической оценке всей деятельности Карамзина в целом послужил выход в свет XII тома его «Истории».

«Новые люди» 1830-х годов пером Полевого вынесли Карамзину суровый приговор. В статье утверждается, прежде всего, что Карамзин не принадлежит литературной современности, что он стал уже достоянием истории: «Для нас, нового поколения, Карамзин существует только в истории литературы и в творениях своих. Мы не можем увлекаться ни личным пристрастием к нему, ни своими страстями, заставлявшими некоторых современников Карамзина смотреть на него неверно... Он был литератор, философ, историк прошедшего века, прежнего, не нашего поколения... Карамзин уже не может быть образцом ни поэта, ни романиста, ни даже прозаика русского... Период его кончился ,.. Историю его мы не можем назвать творением нашего времени, как философ-историк он не выдержит строгой критики. Он и не прагматик. Карамзин нигде не представляет вам духа народного... Не ищите в Карамзине высшего взгляда на события». Затем Полевой обвиняет Карамзина в тенденциозности, в «художнической» фальсификации исторического повествования и в методологической беспомощности; он не видит во всех двенадцати томах его Истории «одного общего начала, из которого истекали бы все события русской истории...

___

1. См., например, 1825, № 15 — «О новейших критических замечаниях на Историю государства Российского», или некрологию Карамзина — 1826, ч. 9, № 1, стр. 80.

[61]

Жизнь России остается для читателя неизвестной, хотя его утомляют подробностями неважными, ничтожными», и снова: «Карамзин нигде не показывает вам духа народного».

Уже из приведенных цитат ясным становится — по какой линии шла критика Полевого и какие задачи ставил он перед историком своего времени. Историческая теория Полевого целиком укладывалась в плоскость построения той «философии истории», в которой мы упоминали выше. Задачи историка, как их понимал Полевой, — это, прежде всего,— не только изучение исторического факта как такового, но и стремление к широким обобщениям с точки зрения единого философского метода. Одна из основных исторических проблем— о причинности событий — утверждается Полевым как проблема познания: «История, в высшем значении, не есть складно написанная летопись времен минувших, не есть простое средство удовлетворять любопытство наше», — история — это своего рода метод познавания мира, «практическая поверка философских понятий о мире и человеке»; во всеобщей истории Полевой видит «истинное откровение прошедшего, объяснение настоящего и пророчество будущего», история «соображает ход человечества, общественность, нравы, понятия каждого века и народа, выводит цепь причин, производивших и производящих события. Вот история высшая».

Все это было новым и неожиданным для русского читателя тридцатых годов. С полным основанием можно сказать, что Полевой предпринял целый переворот в русской историографии; по словам красноречивого современника, он «подарил нас начатками истории, достойной своего века», и «эта-то самая современность, с ее забиячливою походкою, с ее подозрительною ощупью, с ее отрывистою речью, кинулась в глаза нашей посредственности..., которая не только не успевала за временем, да и не думала равняться ему хоть в затылок. Все зашевелились. Университетский колокольчик приударил в набат. Зашипели кислые щи пузырные и все, которых задевал Полевой своей искренностью, расходились на французских дрожжах. Зело Русские и полу-нерусские подали друг другу руки и, припав за имя Карамзина, начали швыряться побранками. Полевой отвечал новыми услугами за новые насмешки». 1

Через десять лет после появления первого тома «Истории русского народа», когда уже улеглась поднятая им буря, Полевой взял себе последнее слово: «Здесь я решительно шел против общего вкуса и направления, — писал он о своей «Истории».— Знакомясь с германскими понятиями об истории, с современными о ней идеями европейцев, я не мог не приложить высшей критики к истории отечественной, и оттого явились и мои противоречия против Карамзина, и идея Истории русского народа». 2 Итак, сам Полевой ука-

____

1. А. Бестужев-Марлинский, Соч., ч. XI, 1838, стр. 322.

2. С. О., 1839, т. VIII, отд. IV, стр. 108.

[62]

зал на то, что он приложил «современные идей европейцев», и частности «германские понятия», к объяснению событий отечественной истории. И вменял это себе в заслугу.

Несомненно, что исторические мнения Полевого формировались под прямым и непосредственным влиянием идей новейшей западноевропейской историографии, однако, неправомерным будет предположение, будто бы Полевой, едва Усвоив эти идеи, «прямо, ex abrupto, приложил их к нашей истории». Эта точка зрения, высказанная Аполлоном Григорьевым, была поддержана впоследствии Пыпиным и К. Бестужевым-Рюминым («Неудача Полевого кроется в механическом перенесении принципов западноевропейской исторической науки на русскую почву, без достаточного уяснения и знакомства с материалом русской истории»). Это неверно прежде всего потому, что Полевой был достаточно хорошо знаком с материалом русской истории, и те мелкие ошибки, на которых ловили его академические ученые, вызваны были скорее всего спешностью работы; а также это неверно и потому, что Полевой учитывал все же относительное своеобразие русского исторического процесса. И в данном случае он заключал «стихию руссизма» в «формы еврепеизма». Дело не в том, что Полевой приложил к объяснению событий русской истории выводы западно-европейской науки, а в том, — чьи и какие выводы остановили на себе его внимание. Даже беглый просмотр библиографических ссылок в «Истории русского народа» дает возможность выяснить круг исторического чтения Полевого, хотя и не позволяет достаточно точно определить его границы. Здесь мы встречаем имена Нибура, Гизо, Тьерри, Минье, Кузена, Гердера, Вильмэна, Шлегеля, Гиббона, Лелевеля, Геерена, Баранта, Риттера, Юма, Шлецера, Клапрота, Капфига и десятки других, менее значительных. Список имен достаточно пестрый и в известной мере может быть объяснен желанием Полевого продемонстрировать свою незаурядную эрудицию в области новейшей исторической литературы вообще. Для нас (как и для Полевого) существенно важны далеко не все из названных здесь имен.

В своей «Истории русского народа» Полевой опирался прежде всего на труды французских историков времени реставрации — Тьерри, Гизо, Минье. Работы этих историков составили целуют эпоху в исторической науке: теория борьбы классов впервые была поставлена ими как научная проблема, они подготовили появление исторических трудов Маркса, утвердившего теорию классовой борьбы на материалистической основе. Для Гизо и Минье политические учреждения уже являются следствием «состояния общества», «гражданского быта». В своих «Essais sur l'histoire de France», 1823 г. (книга, известная Полевому) Гизо уже исходит из того положения, что не политический строй определяет собою социальные отношения, а, наоборот, социальные отношения определяют политический строй; термин «гражданский быт» расшифровывается им как «отно-

[63]

шения различных классов лиц»; он считает даже, что имущественные отношения являются основой «гражданского быта» и политического строя эпохи — и тем самым впервые кладет прочное основание историческому социологизму. Гизо — законченный идеолог буржуазии, «сын третьего сословия, вышедшего из городских общин», как он сам себя рекомендовал; он явно обнаруживал свою классовую точку зрения и в исторических и политических сочинениях, и в общественной практике, полагая единственной целью своей деятельности упрочение господства «средних классов». Обличительный пафос Гизо (в годы его оппозиционерства, до июльского переворота 1830 г.) целиком направлен против аристократии; в речах и памфлетах он громит «выродившихся потомков расы, владевшей огромной страной». Обращение Полевого к Гизо, этому типичному буржуазному идеологу, имеет достаточно очевидный смысл (следует помнить, что репутация Гизо в России была явно неблагонамеренная; граф Нулин приезжает из Парижа с «ужасной книжкою Гизота», которая поставлена Пушкиным в один ряд с «последней песней Беранжера»).

Столь же радикальны и «буржуазны» были сочинения Минье, в «Histoire de la revolution frangaise» которого борьба классов составляет, по выражению Плеханова, «главную пружину политических событий», Еще более резко и отчетливо декларировал свою классовую позицию третий историк французской буржуазии двадцатых годов — Ог. Тьерри, с предельной для своего времени ясностью заговоривший об «истории народа», «истории граждан», идущей на смену истории «сильной личности», «завоевателя», «властелина» (именно у Тьерри заимствовал Полевой определение истории, получившее выражение в заглавии его труда — «История русского народа», — явно противопоставленном карамзинскому: «История государства Российского»). В своих замечательных «Lettres sur l’histoire de France» (1820) Тьерри писал: «Движение народных масс о пути к свободе и благоденствию нам показалось бы

более внушительным, чем шествие завоевателей, а их несчастия более трогательными, чем бедствия лишенных владения королей». Подобно Гизо, Тьерри также с гордостью напоминал читателям, что он «разночинец», «сын третьего сословия». Эта книга Тьерри была не только известна Полевому, но служила ему своего рода путеводителем по новейшей западно-европейской историографии. 1

____

1. Посылая в 1832 г. А. Бестужеву-Марлинскому «Lettres sur l’histoire de France», Kc. Полевой писал ему: «Тьерри — гений и преобразитель французской истории. Брат мой обязан ему многим и обожает его. В этой небольшой книге найдете вы толпу новых идей» (неизданное письмо — ИРАН). Сам Н. Полевой называл Ог. Тьерри «одним из великих современных историков» и «французским Нибуром», что было в его устах наивысшей похвалою (С. О., 1838, т. III, отд. IV, стр. 40). Отзыв о книге Тьерри см. в М. Т. 1828, ч. 23, стр. 99.

[64]

Самый факт «учебы» Полевого у французских историков эпохи реставрации отмечали уже его современники; Герцен писал, что Полевой «заботился о раскрытии в русской истории той борьбы двух начал, которая так ясно представлена Огюст Тьерри в письмах его о французской истории». 1

Вопрос о том, в какой мере идеи французской буржуазной исторической школы были усвоены Полевым, выводит нас далеко за границы настоящей статьи и должен служить предметом специального исследования на тему: «Полевой-историк». Для нас важно было установить здесь самый факт обращения Полевого к работам этой школы, подчеркнуть, что в «Истории русского народа» он опирался на их положения и выводы. Впрочем, следует оговориться, что сам Полевой не сделал всех нужных выводов из теории своих западных учителей. Проблема борьбы классов, поставленная в сочинениях Тьерри, Гизо и Минье, несомненно привлекла к себе заинтересованное внимание Полевого, но в силу своих собственных социально-политических убеждений он естественно не мог исходить целиком из этой проблемы в своем объяснении русского исторического процесса, поскольку уничтожение самодержавия как формы политической власти вовсе не предусматривалось его программой.

И, наконец, еще одна существенная оговорка. Принципиальный эклектизм Полевого позволил ему объединить в своей концепции исторического процесса отдельные элементы учения французской школы с историческими идеями германской идеалистической философии, точнее сказать — Полевой воспринимал буржуазные теории Т ьерри, Г изо и Минье в значительной степени сквозь немецкую философию (сквозь Шеллинга, пусть даже в популяризации Кузена) , и это, разумеется, не могло не отразиться на его собственных окончательных выводах, в смысле освобождения их от того, пускай умеренного, но все же несомненного буржуазного политического радикализма, как характеризуются работы французской школы. 2

_____

1. См. Полное собр. соч. Герцена под ред. М. Лемке, т. X, стр. 126. В В. Е., 1830, ч. 173, стр. 280 указывалось, что Полевой переадресовал Карамзину все «ругательства» Тьерри на аббата Велли, заключенные в III и V письмах об истории Франции. Нет смысла приводить все случаи, когда антагонисты Полевого ловили его на заимствованиях у Тьерри и Гизо.

2. В 1838 г., в пору своего «идейного перевооружения». Полевой заявил даже, что «все новейшие французские историки» были обязаны германским мыслителям своими идеями; они только повторяли их, и больше неудачно, нежели с успехом» (С. О., 1838, т. I, отд. IV, стр. 40). Переоценивать значение этого позднего заявления, конечно, не следует; дата объясняет многое в приведенной цитате — и попытку некоторой дискредитации французских историков (имеются в виду те же Гизо и Тьерри, а также Тьер и Мишле), и неверное по существу утверждение, что французы всем обязаны «германским мыслителям»: и 1838 г. Полевой уже не помышлял не только о борьбе классов, но даже и о борьбе с литературным «аристократством».

[65]

Цитируется по изд.: Николай Полевой. Материалы по истории русской литературы и журналистики тридцатых годов. Л., [1934], с. 59-65.

< назад < Вернуться у оглавлению статьи Вл. Орлова  > вперед >

Вернуться на главную страницу Н.А. Полевого

ХРОНОС: ВСЕМИРНАЯ ИСТОРИЯ В ИНТЕРНЕТЕ

ХРОНОС существует с 20 января 2000 года,

Редактор Вячеслав Румянцев

При цитировании давайте ссылку на ХРОНОС