Родственные проекты:
|
Александр Исаевич Солженицын
Александр Солженицын: путеводитель
I —II. В КРУГЕ ПЕРВОМ
Хотя сам писатель и утверждал, что «наиболее влекущая меня литературная форма
— «полифонический» роман (без главного героя, где самым важным персонажем
является тот, кого в данной главе «застигло» повествование) и с точными
приметами времени и места действия» (Т. 484) — из пяти его крупных вещей, как
это ни удивительно, романом в тесном смысле является лишь первая, ибо «Архипелаг
ГУЛАГ» согласно подзаголовку — «опыт художественного исследования», эпопея
«Красное Колесо» — «повествованье в отмеренных сроках», «Раковый корпус», по
авторской воле, «повесть», а «Один день Ивана Денисовича» даже — «рассказ».
Роман «В круге первом» писался всего 13 лет, с 1955 по 1968 год, и имеет
целых семь редакций. Тем, кому довелось читать его по машинописным копиям или
запад-
[262]
ным «пиратским» изданиям, странно будет услышать, что перед ними было во
многом иное произведение. «Истинный роман, оконченный мною много лет назад, имел
настолько взрывчатое содержание, его совершенно невозможно было даже пустить в
Самиздат... и тем более предложить
Твардовскому и «Новому миру». Так и лежал у меня роман, и вот я увидел,
что часть глав можно было бы предложить, а часть — невозможно. Тогда я должен
был разбить готовое здание на кирпичи и начать перебирать по кирпичам, как бы
снова сложить другой роман. Для этого я должен был сменить основной сюжет. В
основе моего романа лежит совершенно истинное и притом, я бы сказал,
довольно-таки историческое происшествие. Но я не мог его дать. Мне нужно было
его чем-нибудь заменить. И я открыто заменил его расхожим советским сюжетом того
времени, 1949 года, времени действия романа. Как раз в 49 году у нас, в
Советском Союзе, шел фильм, серьезно обвинявший в измене родине врача, который
дал французским врачам лекарство от рака. Шел фильм, и все смотрели, серьезно
кивали головами. И так я подставил в замену своего истинного сюжета этот
открытый сюжет, всем известный» (Солженицын А. И. Собрание сочинений,
Вермонт — Париж, 1983. Т. 10. С 166 — далее ссылки в тексте сокращенно, с
обозначением римскою цифрой тома и арабской — страницы).
«Но даже и его не рискнули целиком показать рецензенту
Хрущева, а уж самому Хрущеву — ни
главы» (Х.480). Этот-то, пятый по счету, вариант и попал в свободное обращение в
1965 году. «Облаченный» сюжет состоял в том, что прознавший про то, чем грозит
доброхоту-врачу невинная встреча с французом, советский дипломат звонит ему с
предупреждением по телефону-автомату. Подслушанный и записанный на пленку
разговор доставляют на «шарашку» — научно-исследовательское учреждение системы
МГБ, в которой заключенные ученые среди прочих потребных власти технических
разработок создают методику распознания голосов по тембру и частоте. Здесь из
возможных «кандидатов» выделяют два наиболее вероятных голоса, а нетерпеливое
карательное ведомство обоих и тащит в застенок.
В окончательном же, седьмом варианте, впервые полностью появившемся в
начальных 1—2-м томах Собрания сочинений, «совершенно другой стержень сюжета.
Этот дипломат Володин звонит не относительно какого-то ле-
[263]
карства, он звонит в американское посольство о том, что через три дня в
Нью-Йорке будет украдена атомная бомба, секрет атомной бомбы, и называет
человека, который возьмет этот секрет. А американское посольство никак это не
использует, не способно воспринять даже этой информации. Так на самом деле было,
это истинная история, и секрет был украден благополучно, а дипломат погиб. Но
поскольку я был на этой шарашке, где обрабатывалась его лента, вот значит я и
знаю эту историю» (Х.554).
Здесь, как и в дальнейших своих вещах, писатель ревниво настаивает на своем
почти дотошном следовании действительности: «И сама «шарашка Марфино», и почти
все обитатели ее списаны с натуры» (II.403). Любопытно, что здание, в котором
происходит действие романа, сохранилось до наших дней — это дом бывшего
Александро-Мариинского приюта для бедных сирот-мальчиков духовного звания,
находившегося в подмосковной деревеньке Марфино близ Останкинского дворца —
«музея творчества крепостных». Нынешний его адрес — ул. Комарова, 2 (бывшее
Владыкинское шоссе).
Смысл названия романа дважды разъяснен в начале и конце «зэками»: «Шарашку
придумал, если хотите, Данте. Он разрывался — куда ему коместить античных
мудреце»? Долг христианина повелевал кинуть этих язычников в ад. Но совесть
возрожденца не могла примириться, чтобы светлоумных мужей смешать с прочими
грешниками и обречь телесным пыткам. И Данте
придумал для них в аду особое место» (I.24). «Шарашка — высший, лучший, первый
круг ада» (II.397). Третье и несколько иное толкование дает покуда еще вольный
дипломат Володин, вычерчивая для наглядности на сырой подмосковной земле круг:
«Вот видишь — круг? Это — отечество. Это — первый круг. А вот — второй. — Он
захватил шире.— Это — человечество. И кажется, что первый входит во второй?
Ничего подобного! Тут заборы предрассудков. Тут даже — колючая проволока с
пулеметами. Тут ни телом, ни сердцем почти нельзя прорваться. И выходит, что
никакого человечества — нет. А только отечества, отечества, и разные у всех...»
(I.349).
В первом своем романе Солженицын применил и изюбленный прием чрезвычайного
сжатия действия во времени для создания «критической» массы: «Вот захватывает
какая-то новая вещь, например «Круг первый». Захватывает. Ну, как описывать
такую вещь? Я там жил три
[264]
года. Описывать эти три года? вяло, надо уплотнять. Очевидно, страсть к
такому уплотнению сидит и во мне, не только в материале. Я уплотнил — там,
пишут, четыре дня или даже пять,— ничего подобного, там даже нет трех полных
суток, от вечера субботы до дня вторника. Мне потом неуютно, если у меня
просторно слишком. Да может быть, и привычка к камерной жизни такова. В романе я
не могу, если у меня материал слишком свободно располагается» (Х,516).
Судьбе еще угодно было распорядиться так, чтобы все три главных прообраза
основных действующих лиц «Круга» оставили свои печатные о нем свидетельства.
Если за инженером Нержиным, ищущим смысла жизни и революции, стоит сам автор
романа, то за «очищенным марксистом» Львом Рубиным явственно проступают черты
его со-сидельца литератора Льва Копелева, живущего сейчас в ФРГ, — третий том
своих мемуаров он даже назвал по имени домовой церкви марфинского приюта, в
помещении которой была их общая спальня: «Утоли моя печали». Третий персонаж,
«аристократ тела и духа» Сологдин — художественное отражение чрезвычайно
самобытного инженера-любомудра Димитрия Михайловича Панина, скончавшегося в 1987
году во Франции; его «Записки Сологдина» вышли в переводе на нескольких языках.
Поставленные в положение почти запредельное, и заключенные, и многие жители
«большой зоны» — воли, принуждены решать самые «крайние» вопросы бытия. Дипломат
Иннокентий (его имя в переводе с латыни — «невинный», оно обречено уже
изначально «играть» смыслами прямым и обратным) решил для себя так:
«...надчеловеческое оружие преступно допускать в руки шального режима», потому
что, полагает он вслед за Герценом,
«не надо путать отечества и правительства» (11.161).
Выбирать судьбу приходится, однако, не только за себя, но и за тех близких и
родных, кого человек способен начисто погубить своим лично честным поступком.
Наиболее открытая сшибка мнений, почти невозможная в те времена на свободе,
происходит парадоксальным образом в границах неволи — среди заключенных
«шарашки». В обстоятельствах, открыто трагических по размаху, поверяется опыт,
история народа и его литература; не случайно возникают здесь имена великих
писателей прошлого. Но резко сменившиеся обстоятельства задают им строжайшую
поверку: «Когда читаешь описание мнимых ужасов каторжной жизни у Достоевского, —
поражаешься:
[265]
как покойно им было отбывать срок! ведь за десять лет у них не бывало ли
одного этапа!» (II.371).
(Однако на довольно бестактный вопрос в Мадриде: «Кто испытал больше
страданий — Достоевский или
вы?» — Солженицын отрезал: «...ГУЛАГ несравнимо страшней царской каторги. Но
мера внутренних страданий человека не всегда соответствует внешне пережитому»
(Х.338).
Другой классик былых времен поминается косвенно: «Очищенный от греха
собственности, от наклонности к оседлой жизни, от тяготения к мещанскому уюту
(справедливо заклейменному еще Чеховым), от друзей и от прошлого, зэк берет руки
за спину и в колонне по четыре... идет к вагону» (II.372).
Три героя разводят свои пути у развилки с вопросом, гласящим: совестно ли
выполнять любое задание «шарашки»? Делать подслушивающие устройства для домашних
телефонов, как в соседней спецтюрьме МГБ поступил инженер Бобер, схлопотавший за
беды сотен людей досрочное освобождение и сталинскую премию? Нет, как будто бы
это не стоит. А скрытые фотоаппараты для слежки за своими согражданами в
квартирах и на ночных улицах? Тоже вроде не годится. Но как же насчет атомного
оружия — для Родины оно или для Сталина?..
За ответом Нержин отправляется по-толстовски к незамысловатому внешне мужику
Спиридону, перетерпевшему не просто все беды, выпавшие в его век народу, но и
принявшему в них самоличное участие как на стороне страдальческой, так и в стае
насильников. «Это мыслимо разве — человеку на земле разобраться: кто прав? кто
виноват? Кто это может сказать?»,— вопрошает скептический интеллигент у
старика-калеки. И получает в ответ пословичное: «Да я тебе скажу!.. волкодав —
прав, а людоед — нет!» (II.148).
Нержин наконец от сотрудничества с мучителями отказывается, Рубин соглашается
и становится вольным виновником гибели Володина; Сологдин ищет своего обходного,
«бокового» хода... При этом Нержин провидит в будущем совсем другое
предназначение для себя: «Пройдут годы, и все эти люди... сейчас омраченные,
негодующие, упавшие ли духом, клокочущие от ярости — одни лягут в могилы, другие
смягчатся, отсыреют, третьи всё забудут, отрекутся, облегченно затопчут свое
тюремное прошлое, четвертые вывернут и даже скажут, что это было разумно, а не
безжалостно,— и, может быть, никто
[266]
из них не соберется напомнить сегодняшним палачам, что они делали с
человеческим сердцем!.. Но тем сильнее за всех за них Нержин чувствовал свой
долг и свое призвание. Он знал в себе дотошную способность никогда не сбиться,
никогда не остыть, никогда не забыть» (II.195).
Здесь в «окружении» Нержина завязываются художественные и жизненные узелки,
которым предстоит еще вырасти в Узлы, определяющие основные пути творчества
самого Солженицына. Их можно проследить от борьбы с «птичьими словами» (то есть
употребляемой без нужды иностранщиной) Сологдина, от способности «припечатать»
единым неожиданным, но созданным в традиции русским словом — как «многонольные»
тиражи у сталинских лауреатов (11.99) — вплоть до интереса к судьбе забытого и
забитого рабочего вожака Шляпникова и тамбовского крестьянского восстания 1921
года, «антоновщины». Двум последним приведется встать во весь рост в «Красном
Колесе» — и там же будет воплощен знаменитый метод «узлов», о котором в
применении к Ленину, опять-таки одной из главных фигур «Колеса», еще на нарах
«шарашки» рассуждают Сологдин с Нержиным:
«Будь же достоин своей... исчислительной науки. Примени способ узловых точек.
Как исследуется всякое неведомое явление? Как нащупывается всякая неначерченная
кривая? Сплошь? Пли по особым точкам?» — спрашивает первый. А второй в ответ:
«Мы ищем точки разрыва, точки возврата, экстремальные и наконец нолевые. И
кривая — вся в наших руках» (I.204).
Следует отметить и две главы, чрезвычайно показательные для солженицынского
дара трагической иронии. Это «Улыбка Будды» (59-я), повествующая о посещении
госпожой Рузвельт Бутырской тюрьмы и устроенной в связи с этим начальством
«чернухой» (показным благополучием), и глава 55-я — жутковатая пародия на
современный суд, разыгранный самими зэками процесс над «изменником» князем
Игорем. Заканчивается он мрачной угадкой, «попавшей» впоследствии в самого
автора: выступающий в роли казенного адвоката тайный доносчик Исаак Каган, по
традиции тех времен, не удовлетворен запрошенным для его подзащитного
«прокурором» максимумом — 25 годами заключения, или «четвертной» — и требует еще
пущего наказания по статье 20 пункт «а»: объявить врагом трудящихся и изгнать из
пределов страны. «Пусть там, на Западе, хоть подохнет!» (II.26).
Есть в романе главы и просто страшные — описыва-
[267]
ющие выворачивающие душу свидания заключенных с «вольными» родственниками,
где на миг выныривающие из пучины Архипелага зэки порою выглядят лучше, чем
загнанные в тупик их жены и близкие, которым предлагается на выбор отречение или
голодная смерть (гл. 40-42).
Особо скажем о сугубо спорных страницах, посвященных жизни «кремлевского
отшельника». В них, по наблюдениям немногочисленных «допущенных» знатоков, было
немало фактических неточностей. Еще веря в возможную публикацию, против них
возражал и Твардовский. Как вспоминает сам автор, он находил нужным «убрать
главу «Этюд о великой жизни» (где я излагал и старался психологически и внешними
фактами доказать версию, что Сталин сотрудничал с царской охранкой); и не делать
такими уверенно-точными детали быта монарха, в которых я уверен быть не мог. А я
считал: пусть пожнет Сталин посев своей секретности. Он тайно жил — теперь
каждый имеет право писать о нем все по своему представлению. В этом право и в
этом задача художника: дать свою картину, заразить читателей» (Т. 89). Далекий
от внешней похожести, Сталин предстает в романе таким, каким его представлял
средний советский зэк.
Предсказанию отвлеченного от прочей жизни, но въедливого в своей технической
страсти инженера, трезво оценившего всю систему управления наукой при Сталине:
«Первыми на Луну полетят — американцы!» — суждено будет сбыться (II.37).
Затаенную веру и вольного Володина, и узника Нержина в далекую ООН и пользу
«мирового правительства» (I, 378; II,77) ожидает, напротив, горькое
разочарование.
Но покуда герой, автор и вслед за ним мы идем вниз; из «первого круга» — в
сам пеклый «ад мы едем. В ад мы возвращаемся» (II.397). Там, в Особом лагере для
«политических», ожидает нас бывший крестьянин и воин Иван Денисович Шухов.
[268]
Цитируется по изд.: Паламарчук П.Г. Москва или Третий Рим? Восемнадцать
очерков по русской истории и словесности. М., 1991, с. 262-268.
<- Напутствие в дорогу <-
Путеводитель -> III.
Рассказы ->
Вернуться на главную страницу Солженицына
|
