Родственные проекты:
|
Александр Исаевич Солженицын
Александр Солженицын: путеводитель
III. РАССКАЗЫ
Жанр рассказа привлекает Солженицына: «В малой форме можно очень много
поместить, и это для художника большое наслаждение, работать над малой формой.
Потому что в маленькой форме можно оттачивать грани с большим наслаждением для
себя» (Х.519). Но внешние обстоятельства не позволили ему подробно заняться
[268]
им — в третьем томе Собрания, включившем в себя все «малые» художественные
произведения, насчитывается всего восемь рассказов и цикл из 17 «Крохоток» (одну
из которых, о духовной красоте русской природы и колокольном звоне, зачел
недавно в Даниловом
монастыре президент
Рейган).
Головной из них — «Одни день Ивана Денисовича»; и это именно рассказ —
переназвать его заставили автора в «Новом мире»: «Предложили мне «для весу»
назвать рассказ повестью — ну, ин пусть будет повесть,— вспоминает он и
поясняет: — Зря я уступил. У нас смываются границы между жанрами и происходит
обесценение форм. «Иван Денисович» — конечно, рассказ, хотя и большой,
нагруженный. Мельче рассказа я бы выделял новеллу — легкую в построении, четкую
в сюжете и мысли. Повесть — это то, что чаще всего у нас гонятся называть
романом: где несколько сюжетных линий и даже почти обязательна протяженность во
времени. А роман (мерзкое слово! нельзя ли иначе?) отличается от повести не
столько объемом, и не столько протяженностью во времени (ему даже пристала
сжатость и динамичность), сколько — захватом множества судеб, горизонтом огляда
и вертикалью мысли» (Т. 31).
«Один день...» «задуман автором на общих работах в Экибастузском Особом
лагере зимой 1950-1951. Осуществлен в 1959 сперва как «Щ-854 (Один день одного
зэка)», более острый политически» (III. 327). Это была попытка «что-нибудь такое
написать, чего пусть нельзя будет печатать — но хоть показывать людям можно!
хоть не надо прятать!» (Т. 18). А затем уже: «Я не знал, для чего, у меня не
было никакого замысла, просто взял «Щ-854» и перепечатал облегченно, опуская
наиболее резкие места и суждения и длинный рассказ кавторанга
Цезарю о том, как дурили американцев
в Севастополе 45-го года нашим подставным благополучием. Сделал зачем-то — и
положил» (Т. 19).
После XXII съезда писатель впервые решился предложить что-то в открытую
печать. Выбрал «Новый мир» Твардовского
— однако сам туда не пошел: «...просто ноги не тянулись, не предвидя успеха. Мне
было 43 года, и достаточно я уже колотился на свете, чтоб идти в редакцию
начинающим мальчиком. Мой тюремный друг Лев Копелев взялся передать рукопись.
Хотя шесть авторских листов, но это было совсем тонко: ведь с. двух сторон, без
полей и строка вплотную к строке» (Т. 22).
[269]
Далее все происходящее было похоже на чудо, но только чудо «заслуженное»:
рукопись удалось через голову редколлегии передать самому Твардовскому при
точных словах: «Лагерь глазами мужика, очень народная вещь» (Т. 26). Тот, легши
вечером с ней «почитать», через две-три страницы встал, оделся, перечел за
бессонную ночь дважды — и тотчас же начал борьбу за издание. Наконец, «решение о
напечатании рассказа принято на Политбюро в октябре 1962 года под личным
давлением Хрущева» (III.327). Он появился в 11-м номере журнала за тот же год, а
в следующем переиздан в «Роман-газете»
и «Советском писателе». Изменений внесено было немного: «в уступку требованиям
печатности, фигура кавторанга освобождена от юмористических черт и введено
единственное упоминание Сталина, которого не было» (III.327).
Замысел автор объясняет так: «Как это родилось? Просто был такой лагерный
день, тяжелая работа, я таскал носилки с напарником и подумал, как нужно бы
описать весь лагерный мир — одним днем. Конечно, можно описать вот свои десять
лет лагеря, там, всю историю лагерей,— а достаточно в одном дне все собрать, как
по осколочкам, достаточно описать только один день одного среднего, ничем не
примечательного человека с утра и до вечера. И будет все. Это родилась у меня
мысль в 52-м году. В лагере. Ну конечно, тогда было безумно об этом думать. А
потом прошли годы. Я писал роман, болел, умирал от рака. И вот уже... в 59 году,
однажды я думаю: кажется, я уже мог бы сейчас эту идею применить. Семь лет она
так лежала просто. Попробую-ка я написать один день одного зэка. Сел, и как
полилось! со страшным напряжением! Потому что в тебе концентрируется сразу много
этих дней. И только чтоб чего-нибудь не пропустить. Я невероятно быстро написал
«Один день Ивана Денисовича», и долго это скрывал. Я пришел в «Новый мир», меня
спрашивают: «сколько времени вы писали?» Сказать, что я его написал за месяц с
небольшим,— невозможно, ибо тогда: «позвольте, а что вы писали остальные годы?»
— Я скрывал, скрывал, вообще уклонялся, уклонялся, а на самом деле — месяц с
небольшим» (X, 518).
«Образ Ивана Денисовича сложился из солдата Шухова, воевавшего с автором в
советско-германскую войну (и никогда не сидевшего), общего опыта пленников и
личного опыта автора в Особом лагере каменщиком. Остальные
[270]
лица — все из лагерной жизни, с их подлинными биографиями» (III.327).
Кратко и точно о рассказе выразился сам Твардовский, сказавший: уровень
правды в нем такой, что после этого писать, будто «Ивана Денисовича» не было,
стало невозможно.
Развернутый разбор «Одного дня» напечатал тогдашний заместитель главного
редактора «Нового мира» В. Лакшин (1964, № 1) под названием «Иван Денисович, его
друзья и недруги». Особенно примечателен анализ различия между крестьянином
Шуховым и заключенным кинорежиссером Цезарем Марковичем, из которого следует
такой вывод: «Хотелось бы, конечно, чтобы Иван Денисович стоял на более высокой
ступени культуры и чтобы Цезарь Маркович, таким образом, мог бы говорить с ним
решительно обо всем, что его интересует, но, думается, и тогда взгляды на многое
были бы у них различны, потому что различен сам подход к жизни, само ее
восприятие» (с. 243). Выдержала испытание временем и основная мысль статьи: «Чем
дальше будет жить эта книга среди читателей, тем резче будет выясняться ее
значение в нашей литературе, тем глубже будем мы сознавать, как необходимо было
ей появиться. Повести об Иване Денисовиче Шухове суждена долгая жизнь» (с. 245).
Однако в статье сделано и одно чрезвычайно ошибочное заключение, ставшее
впоследствии источником решительного расхождения взглядов автора и его критика.
Возражая на статью в «Октябре» (1963, № 4), в которой рецензент Н. Сергованцев в
задоре новомировско-октябристской полемики случайно-нехотя выговорил правду —
что черты характера Шухова унаследованы не от «людей 30—40-х годов», а от
«патриархального мужичка» — В. Лакшин, что называется, попадает мимо цели прямо
в «молоко»: «У Шухова — такая внутренняя устойчивость, вера в себя, в свои руки
и свой разум, что и Бог не нужен ему. И тут уже несомненно, что эти черты
безрелигиозности в широком смысле слова — вопреки мнению критиков, твердящих о
патриархальности Щухова,— не из тех, что бытовали в народе от века, а из тех,
что сформировались и укрепились в годы советской власти» (с. 233).
«Один день...» возобновил как раз высокую традицию русской классики, что
хорошо заметно и по его языку — это несомненное обновление, ибо «вино новое
следует
[271]
вливать в мехи новые», но обновление через предание и корень, а не
посредством выворота наизнанку.
Рассказ был выдвинут на ленинскую премию, но дружными стараниями противников
вскоре «задвинут» обратно — чтобы получить несколько лет спустя другую премию,
Нобелевскую.
Судьба одного из недоброхотов Ивана Денисовича тесно переплелась с судьбою
самого произведения и в этом смысле чрезвычайно показательна. Вскоре после
выхода «Одного дня...», в «Звезде» (1963, № 3; отдельное издание с исправлениями
— Москва, 1966) была напечатана «Повесть о пережитом» литератора Б. А. Дьякова —
как справедливо указывает В. Лакшин, подражательная по стилю, но не по духу
созданию Солженицына. В ней сделана попытка поставить все с ног на голову:
главный герой здесь не рядовой русский человек, а сам автор — лагерный
«придурок», то есть устроившийся на хозяйственную либо канцелярскую работу
бывший аппаратчик, почитающий «западло» якшаться с «кулаками» и прочими
«справедливо» (по сравнению с ним) посаженными. Со временем Б. Дьяков стал
прибирать единоличное право единственно-верно представлять лагерный мир; он с
нескрываемой радостью приветствовал изгнание Солженицына за границу («Ползком на
чужой берег» // В сб.: В круге последнем. М., 1974. С. 56—61). «Повесть» его
вновь переиздана была в 1988 году в чрезвычайно распухшем виде, — но тут
неожиданно появились материалы, неопровержимо свидетельствующие о том, что сам
Б. Дьяков еще с 30-х годов добровольно служил сексотом и отправил в лагеря
десятки людей (Огонек. 1988. № 20, статья «Хамелеон меняет окраску»). Однако —
во многом благодаря нравственному влиянию произведений Солженицына — в адрес
перевертня раздались не призывы к мести, но голоса о том, что «надо как-то
призывать его к покаянию. Нельзя это так оставить. Вы знаете, ранее в таких
случаях уходили в монастырь и замаливали свои грехи. Атеисту монастырь не
поможет. Но раскаяние, чистосердечное раскаяние в содеянном помогло бы человеку,
если не уважение, то хотя бы место найти среди людей» (Книжное обозрение. 1988.
№ 36, письмо читателя В. Третьякова. С. 4).
...«Новый мир» напечатал еще четыре рассказа Солженицына:. «Матренин двор»,
«Случай на станции Кочетовка» (1963, № 1 — имя станции в публикации по курьезу
было сменено на «Кречетовка», чтобы оно не от-
[272]
званивало фамилией тогдашнего редактора «Октября»
В. Кочетова), «Для пользы дела»
(1963. № 7) и «Захар-Калита» (1966. № 1). Остальные три рассказа, как и
«Крохотки», впервые вышли за границей: это примыкающий к «Раковому корпусу» этюд
«Правая кисть»; «Как жаль» — описание подлинного случая, изложенного затем в
«Архипелаге» (ч. VI); «Пасхальный крестный ход» — словесная картина подлинного
происшествия в 1966 году в подмосковном Переделкине.
Рассказом о неправедной передаче вычиненного молодежью здания под закрытый
институт — «Для пользы дела» — сам автор остался недоволен: «Весной 1963-го я
написал для журнала рассказ, которого внутренне мог бы и не писать: «Для пользы
дела»; он «писался трудновато (верный признак неудачи) и взял неглубоко...
Противный осадок остался у меня от напечатания этого рассказа, хотя при нашей
всеобщей запретности даже он вызвал много возбужденных откликов. В этом рассказе
я начинал сползать со своей позиции, появились струйки приспособления» (Т. 77).
«Кочетовка», как хитроумно объяснял писатель высокопосаженному наблюдателю за
культурой П. Демичеву, написана
была «с заведомой целью показать, что не какое-то ограниченное число закоренелых
злодеев совершали злодейства, но их могут совершить самые чистые и лучшие люди,
и надо бороться со злом в себе» (Т. 107).
Большая судьба оказалась у двух других рассказов, как бы продолжающих
лесковские повествования о русских праведниках. «Матренин двор» так и назывался
исходно — «Не стоит село без праведника». В нем показано жестокое разорение
русской деревни, среди которого все-таки устояла духом почти что нищая
крестьянка Матрена. «Рассказ полностью автобиографичен и достоверен. Жизнь
Матрены Васильевны Захаровой и смерть ее воспроизведены как были. Истинное
название деревни — Мильцево, Курловского района, Владимирской области... При
напечатании по требованию редакции год действия 1956 подменялся 1953, то есть
дохрущевским временем» (III.327). С этого рассказа ведет свое происхождение
знаменитая ныне «деревенская проза» (хотя впоследствии обнаружилось несколько
вещей более ранних, однако не обративших на себя внимания — сходный случай
произошел и с «Архипелагом»).
Второй праведник открыл ряд произведений об охране памятников Отечества и,
шире, отечественной памяти.
[273]
Это Захар-Калита, предстающий вначале как «Смотритель Куликова Поля! — тот
муж, которому и довелось хранить нашу славу», и в конце рассказа вырастающий до
образа символичного: «Он был уже не Смотритель, а как бы Дух этого Поля,
стерегущий, не покидавший его никогда» (III, 304, 313).
С той поры рассказы более не выходили из-под пера Солженицына. «Я не то что
отбросил малую форму. Я с удовольствием бы иногда отдыхал на малой форме, для
художественного удовольствия»,— но «не могу. Несчастным образом наша история так
сложилась, что прошло 60 лет от тех событий, а настоящего связного большого
рассказа о них в художественной литературе, да и в документальной, нет...
Я думаю, что последняя возможность моему поколению написать...» (Х.524).
[274]
Цитируется по изд.: Паламарчук П.Г. Москва или Третий Рим? Восемнадцать
очерков по русской истории и словесности. М., 1991, с. 268-274.
<- I —II. В круге первом <-
Путеводитель -> IV.
Раковый корпус ->
Вернуться на главную страницу Солженицына
|
